Текст книги "Воин-Врач VIII (СИ)"

Автор книги: Олег Дмитриев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Он повернулся к Вриеннию.

– Ты поможешь мне достроить эту дорогу, Никифор?

Доместик опустился на колено, склонив голову.

– Помогу, княже. Клянусь.

Всеслав кивнул.

– Тогда иди. Собирай людей. Сегодня ночью – в путь.

Когда за византийским военачальником закрылись совершенно бесшумно двери, великий князь обвёл глазами друзей и гостей.

Хаген невозмутимо подреза́л ноготь на левой руке новым дивным ножом с блестящим лезвием. Такому, как сказал русский мастер на торгу, не страшна была ржавчина, хоть ты в морской воде его держи. Правда, точился он тяжко, но зато и заточку держал отменно. А в том, что мастер не обманул, Рыжебородый не сомневался. Здешние кузнецы, «ко́вали», как их тут величали с почтением, относились к своей чести точно так же, как воины, как благородные. Как их великий оборотень-князь.

Генрих негромко говорил о чем-то с Болеславом. Они условились не поминать прежних обид. Когда один направлял другому возы́ серебра и прочих товаров, в надежде на королевскую корону. А другой тянул и медлил, наслаждаясь тем, что один мог решать, кому даровать короны и мантии. До той поры, пока один страшный русский воин-колдун не вручил ляху заветный венец просто так, без даров. Перед этим утопив две с лишним тысячи его отборных ратников. За несколько минут, как говорили очевидцы. Обрушив под ними толстенный лёд на участке реки, размером с десяток соборов. Мановением руки.

Вратислав время от времени добавлял что-то, когда эти двое обращались к нему. Земли Богемии и Моравии были признаны императором законными и наследными. Потеряв территории, заселённые язычниками, католиками и католическими язычниками, которые и в костёлы ходили, и через костры прыгали с равным удовольствием, германский правитель получал торговые выгоды. И с удивлением, с тем же, какое ощутили чуть раньше чех и лях, понял, что драть три шкуры с простолюдинов не нужно. Пошлины с торговцев с лихвой перекрывают подушные подати, при том, что платить их негоцианты не отказывались, а едва ли не в очередь выстраивались за разрешением на торговлю, на доступ к охраняемым причалам и складам.

Шарукан с Олафом обсуждали что-то, связанное с транзитом янтаря. С востока, от империи Сун, поступил прямой заказ, госконтракт, как в мои времена говорили, на большие объёмы. Харальд и подошедший только что Крут Гривенич слушали и кивали. Поставка ожидалась невероятная, солнечный камень нужно было собрать со всего побережья. Но никто не переживал. Ни о том, что сырья не хватит, ни тем более о том, что какие-нибудь лихие люди перехватят караван по пути к Русскому морю. Все лихие сидели в этот день здесь, за этим столом.

«Началось, – подумал Всеслав. – Началась новая эра. Эра, когда не мечи решают судьбы народов, а разум. Когда границы и богатства империй определяют не войны, а дороги. Когда не яд убивает врагов. А врачи спасают друзей».

«Истину говоришь, друже» – согласился я. Тут не с чем было спорить.

Он усмехнулся.

«Дуки не поняли. Понял император, воин, сапог, как ты говоришь. Поэтому Роман будет жить, а Дуки – нет».

«Ну так собакам собачья смерть».

В зал зашли Рома с Глебом, явно заканчивая какой-то разговор, начатый ранее.

– Княже, – спросил старший, официально, как всегда на людях, – а правда, что ты едешь в Царьград?

– Правда, – сказал Всеслав. – Через месяц где-то отправимся, как Гнатовы там все бабки подобьют.

– Эти могут, – с улыбкой глянул князь Киевский на довольного крёстного, что стоял привычно за Чародеевой спиной. – Возьмешь меня?

Великий князь посмотрел на сына. Высокий, широкоплечий, с фамильными серо-зелёными глазами. Воин и правитель.

– Возьму, как не взять. И тебя, и брата. Да все, думаю, прокатимся. Хоть и трудно будет дядьке Гнату, но, думаю, справится, – ответил отец. – Посмотрим хоть на Царьграл. На то, как рушатся старые империи, на лжи, страхе и обмане выстроенные. И как вырастают новые, на чести, вере и правде.

Всеслав помолчал, чувствуя кожей, что взгляды каждого в зале сошлись на нём. И продолжил медленно, будто внимательно взвешивая каждое слово.

– Запомни, сын: империи строятся не на крови. Но на разуме и справедливости. На том, что ты даешь людям то, чего они не могут получить сами. Лекарство, хлеб, кров, защиту. Мы дали Византии шанс на спасение, и теперь она наша. Но нужно сделать так, чтобы ни мы, ни персы, ни ромеи не начали выяснять через пять, десять, сто лет, кто главнее и богаче. Это трудно, но достижимо. И за это я буду биться всю жизнь, сколько там её не осталось. Чтобы вы, ты, Михаил Дука, Генрих Салий, дети и внуки ваши, не тратили ни времени, ни золота, ни людских жизней на то, чтобы усесться на золотой маковке храма, как галка, и кричать оттуда: я великий, я равен Богам! До той поры, пока не прилетит другая галка. Или камень из пращи, стрела из лука. Или молнией не шарахнет, оставит только горстку пепла. Боги разберутся сами, как у нас заведено. Так же и нам, по образу и подобию Их созданным, потребно самим думать не только о дне сегодняшнем, но и о грядущем, что кажется дальним и несбыточным. Но время, сын, не вода в Двине, которую можно запереть или даже вспять пустить. Будущее наступит непременно. И только от нас зависит то, каким оно будет.

Тишина стояла торжественная, почтительная, как в храме или ночном лесу. И каждый из властителей мира, настоящих или будущих, думал над услышанным. И понимал, что князь-Чародей, князь-оборотень снова был прав. Как и прав был тогда, когда говорил о том, что возможность использовать силу, богатства и знания союза – не только благо. Но и огромная ответственность каждого из них.

Глава 22
После ледни

– Ну не половину же, бать! – Глеб едва не плакал.

– Почему? – удивился Всеслав. – Ты его солить что ли будешь, золото это? На кой пёс тебе столько?

Вечером ожидался разговор с Генрихом, тот самый, ради которого император проделал такой долгий путь. О том, как будут жить дальше Русь, союзные земли и Священная Римская Германская Империя. А пока детали проговаривали-обкатывали со Ставкой.

– А ну как он войско наймёт да на Русь двинет? – поддержал княжича Ставр, всегда игравший на заседаниях самую пессимистично настроенную брюзгливую скрипку.

– Куда?

– Зачем?

– Где?

Три вопроса слились в один.

«Куда?» с нескрываемым пренебрежением уточнил Рысь. «Зачем?» с искренним удивлением спросил Глеб. «Где?» совершенно спокойно осведомился Всеслав.

За год с небольшим мы потратили довольно много золота и сил на то, чтобы перед германцами эти вопросы не вставали. Поэтому все, абсолютно все дружины, отряды, ватаги и прочие бригады были связаны контрактами и выведены за пределы империи. Некоторые – поближе, просто за рубеж, где сидели в гарнизонах и крепостях, дуя эль и дуясь в кости с хозяевами. Некоторые – подальше, в охрану дальних караванов, в надзор за строительством дорог и каналов, за добычей и транспортировкой руды, соли и угля. А часть особо буйных и непредсказуемых отправили на самый край карты, беречь южные границы Италии и Франции от арабов-сарацин. Так или иначе, главным было то, что нанять войско Генриху было не только не на что, но и негде.

– Маханул ты, дедко, однако, – с издевательским сочувствием поддел старого нетопыря воевода. – Да даже если бабы ихние научатся рожать не через девять лун, а через пять-шесть, нам ближайшие лет пятнадцать можно не беспокоиться.

– Да и потом тоже, – кивнул Всеслав. – Одна беда, прежняя, сохранится: где их потом хоронить, недоношенных? Кстати, что там послы византийские?

– Всё, как условились. – Гнат сделал собранное лицо. – Их куда послали, они туда и идут. В каждом городе и веси подвергаясь абс… обосс… Отче, как там?

– Оскорблению и остракизму, – довольно прогудел патриарх в ответ на жалобное и беспомощное Гнатово «как там?».

– Вот! Шуршат себе потихоньку, в соплях с головы до ног. Я там передал дальше, чтоб получше целились, а то возницы и даже, кажется, кони отказывались дерьмо это тянуть. Задорно народ к делу подошёл, с душой: горшки поганые, вёдра помойные заранее готовят, ждут – нас с Олешья так не ждали!

Посмеялись, представив триумфальное возвращение высоких послов в Византию. Далеко им оплёванными да замаранными ехать, все, почитай, бани-термы их на нашем берегу Русского моря в щебёнку да мраморную крошку до самого Деултума превратились. Которые, кстати, отлично пошли на отсыпку, отмостку и прочие дорожные работы.

– Так на кой тебе столько золота, Глеб? Или я чего не знаю? – отсмеявшись, вернулся к первому вопросу Всеслав.

– Через дядю Хару с теми, жёлтыми, из страны Сун, договариваемся, бать. Надо их шёлк поставлять к нам так же, как они от нас янтарь вывозят. А они, черти хитрые, мену не дают! – зачастил сын.

– А ты, поди, вес на вес меняться предлагал? Пуд янтаря на пуд шёлку? Ясное дело, не дадут – усмехнулся Чародей.

– Ну нет, там другой расчёт был, – улыбнулся и княжич. – Но вот за золото худо-бедно готовы давать ткани. За железо наше новое, которое сталью зовётся, а особливо за ту, новую, блестящую, какая ржавчины не боится. Ты же сам сказал, что готовые ножи, мечи да топоры продавать можно, а в слитках нельзя.

– Верно, так и сказал. Слитками – только союзникам. Остальные пусть нам благосостояние растят, а не мы им. А шёлк-то и впрямь нужен, прав ты, – он потёр ногтем большого пальца шрам над правой бровью. – Вот что. Если четыре десятых мы вернём, а остальное сохраним – хватит тебе?

Взгляд Глебки чуть рассеялся, как всегда бывало, когда у него в голове будто бы щёлканье и хруст от невидимых счётов поднимались. Но уже совсем скоро он потряс головой, сгоняя учёную сосредоточенность:

– Хватит, бать! Я ещё у булгар казанских зерном расторговался заранее, пока лёд на Волге не сошёл. Десяток двоераков ушёл уже, как вернётся – можно будет к золоту тому добавить. Там, на западе, хоть и получше, чем у ромеев, но тоже особо не разгуляешься насчёт кормёжки-то.

– Ага, и кто бы это только надоумил фризов по старой памяти всё зерно у немцев едва ли не на корню скупить? – сделал круглые глаза Всеслав.

Посмеялись снова, вспомнив те самые три пути, какими обещал княжич «встроить» повинившихся и рассчитавшихся сполна торгашей Нижних Земель в наши торговые дела. Вышло очень хорошо. Всем, кроме Генриха. Ну тогда кто ж знал, что он вон аж как уважит, сам лично мириться приедет?

– Добро́, тогда четыре десятых. Придумайте с дядьками Гнатом и Алесем, как такую прорву золота обратно вернуть. Это ж пуп надорвать, зря столько награбили! – шутливо погрозил пальцем Рыси Всеслав.

– Не вели казнить! – рявкнул тот по-военному, вытаращив честные глаза.

– Да что ж ты блажишь-то, бесова душа! Чуть сердце не зашлось! Один золотом швыряется, как метель снегом, без счёту, второй орёт над ухом, с ума с вами сойдёшь! – недовольно затянул Ставр.

– И не говори, дедко. Философа того из Царьграда помнишь? Уж на что важный да надменный приехал. А уехал с улыбкой до ушей. Только вот хныкать начинает, после того, как под себя сходит, да потом ему зябко на ветру сделается, – каким-то удивительно нежным тоном сообщил Рысь.

– Ладно, посмеялись – и будет. Когда кто по домам собирается? – вернул разговор в серьёзное русло великий князь.

– Руяне уже второй день копытом бьют, давно бы сорвались, да только у Крута разговор к тебе, – подобрался Гнат. – Серьёзный, думаю. Про горелую нашу.

– А с ней-то какие дела у него? – оторопел Всеслав. – Он и видал-то её, почитай, пару раз от силы: тут, в тереме, да на площади тогда.

Все помолчали, вспоминая небывалый единый запев, каким встретил Полоцк клятву Чародея. Глеб даже поёжился, поводя плечами. Мурашки при воспоминании пробежали не у него одного.

– Один из Стоиславовых был там с ним. Он и просил дозволения свозить девку в гости на Аркону. Уж больно, как я понял, рисунки на бубне её громовом, занятные. И поёт она, пусть и по-басурмански, а правильно, по-старому, – глуховато ответил вместо Гната Буривой.

– Вон оно что… Спасибо за науку, знать буду. А то мало ли какая бы дурь в башку втемяшилась, попроси он у меня с собой её забрать. Вовремя подсказали, други, благодарю, – поклонился великий князь великому волхву и воеводе. Ответившим на поклон привычно и вежливо. – Отпущу, пожалуй. Только Дарёну надо будет с Леськой упредить, а то они с этой Сенаит, как…

Образ макаки в зоопарке из моей памяти был ярким, хоть и ни разу не политкорректным. Но главное – непонятным, поэтому пришлось Всеславу выкручиваться:

– … как с пардусом или тем верблюдом в зверинце: то полдня смотрят, не отходя, то потом полдня только и разговоров, что о ней. Да и с самой бы с ней перемолвиться. Ладно, это после того, как с Генрихом сговоримся. Ты смотри, за что ни возьмись… Так, что по оспе у него там?

– Франки, фризы и северяне те кордоны, как ты говоришь, «санитарные», держат, и с нашей стороны тоже спокойно всё. От латинян, говорят, через Белые Горы проскочила пара рябых, но их там на том краю половцы да югославы изловили да упрятали в этот, как его, кара… хера… – замялся Ставр.

– Карантин, – помог Чародей.

– Ага, ага, в него! Там теперь возле каждого перевала по избушке длинной, и харчей припасено на пару седмиц. Всех, кто сомнения вызывает, туда запинывают… провожают, то есть, со всем вежеством. И через дюжину дней – обратно.

– Выпинывают, – подсказал Рысь.

– Ага… Да тьфу на тебя! Выпроваживают под белы рученьки, а не выпинывают! – взорвался безногий.

– Слыхал я от ребят, как же. Как узнали тамошние босяки, что можно две недели жрать от пуза, спать в тепле на чистом, и ничего не делать – повадились себе чем ни попадя на мордах пятна рисовать. Особо одарённые, говорят, через перевалы двинулись, у латинян больных искать настоящих, – буркнул Гнат.

– А там как? – прищурился Всеслав.

– А там, как у ромеев. Мрут, болезные. Подрывают Святой Церкви этот, ах… ах ты… мать-то его…

– Авторитет, – подсказал Глеб.

– Во-во. Почём зря рвут, вдоль и поперёк, живого места не оставляют на ахторитете, – согласно закивал Ставр.

С Генрихом договорились без сложностей. Молодой император явно ждал подвоха и того, что ему придётся идти на куда бо́льшие жертвы, чем зе́мли к востоку от Эльбы-Лабы. И был очень удивлён. Но с этим у нас со Всеславом ещё ни разу промашки не выходило, удивляли мы всех и каждого по-прежнему уверенно и без сбоев.

С предложением отправить епископов и архиепископов обратно ко Святому Престолу он отнёсся с крайним одобрением. И поводов хватало: кто был обязан хранить и поддерживать веру в народе, обеспечивать благосклонность Бога в целом и всех святых и великомучеников в частности? Они! Не справились? Не оправдали доверия? Какие могут быть вопросы? Пусть дуют к начальству, повышают квалификацию. Не получится с кардиналами и папой – дайте знать. Мы враз на этаж выше отправим, у нас связь прямая. Вон, отец Иван, патриарх Полоцкий и Всея Руси, дня не проходит, чтоб о чудесах не сообщал. То грузы доставляться Божьим благорасположением стали быстрее втрое. То оспу победить удалось у корел, которых она пару десятков лет назад едва всех до единого не извела. То вон, глядите-ка, Домна понесла!

О последнем, понятное дело, сообщалось не в Святой Софии, под ликами Богородицы – пастырь прекрасно понимал вред конкуренции на ровном месте. Да и зачатие выходило не непорочное, а вполне себе нормальное, традиционное, человеческое. Но на Всеслава поглядывали с одинаковым опасливым восхищением и он, и Агафья, и Феодосий. Буривой – нет. Тот смотрел с обожанием и жертвенной благодарностью.

Условились с императором, что по возвращении из Царьграда проведём Великий Святой Собор в Полоцке. Где примем на международном уровне негласные, но уже вполне устоявшиеся в границах союза правила. О том, что Боги разберутся сами, на каком языке Им молитвы выслушивать по чётным дням, а на каком – по нечётным. И когда принимать блины, а когда яйца-писанки, берёзовым листом, луковой шелухой или зверобоем крашенные. И что в каждом большом городе жители самостоятельно должны определять, какому Богу или святому домики рубить-складывать, а не плешивых да тощих или долгогривых да толстых слушаться. Средневековая демократия выходила корявой и не похожей ни на что, виденное или читанное мной или Всеславом. Но у нас же, на Руси, работало? А в том, что, пусть внутри и чисто технически, все люди одинаковые – сомнений не возникало с каждым годом у всё бо́льшего количества жителей разных стран.

Первый медицинский, грубо сказать, институт успешно работал на базе Лавры. Филиалы имея в Полоцке, Гнезно, Эстергоме, Олешьи и Полоцке-Задунайском. Понаблюдав за работой травматологов и «скорой помощи», открытие учебных заведений для лекарей анонсировали у себя скандинавы. И Генрих Четвёртый Салий, сгоряча предложивший нам оставить себе всё «спасённое» золото, но дать врачей и лекарств. Первый в русской истории анатомический атлас и наставления эпидемиологам, которые мы с Лесей рисовали целую неделю, ещё и не в таком могли бы убедить. Замечательные картинки у бывшей Туровской сироты получились, как живые. Точнее, как мёртвые. И рисовать их в холодной покойницкой избе она не стеснялась и не боялась.

Проводив дорогих гостей и очень дорогого императора, на которого Глеб исподтишка поглядывал с плохо скрываемой ревностью, стали собираться домой, в Полоцк. И впервые на Всеславовой памяти Василь не уговаривал остаться, побыть ещё денёк-другой. Не потому, что гости-родственники за этот чемпионат надоели хуже горькой редьки. А потому, что из Витебска в Полоцк дважды в седмицу ходили двоераки с грузом и людьми, кому нужда была в стольный град спешно попасть. Полдня – и на месте. Он как раз через пять дней и собирался к нам, на соревнования по фигурному катанию.

Тесть был не только почётным президентом «Витебских Васильков», но и попечителем «Витебских Вербочек», фигуристок. Узнаваемую картинку из двух буквиц «В», будто сплетённых промеж собой побегами-листочками, нарисовала Леся, украсив голубым и золотым, и красовался тот «логотип» теперь не только на форме и сувенирах «Васильков», потому что стройным, гибким и пушистым «Вербам» тоже подходил. Это они катались в перерывах между периодами-третями игры, выдавая такие номера, что я совершенно искренне переживал за лёд на Двине. Особенно запомнился тот танец, где девки в рыжих лисьих шубах гоняли по всей площадке совсем маленькую, лет десяти, девчушку в заячьей. Малышка, внучка Васи́лева ку́ма, приседала, подпрыгивала, кружилась волчком, от чего полы её шубки расходились колокольчиком, и забавно поправляла сползавшую на глаза чуть великоватую ей белую меховую шапочку с ушками. Белой же меховой варежкой. И была при этом так похожа на пушистую почку вербы, которые ещё ласково называли «котиками», что в правильности названия коллектива отпадали все сомнения. Девчонок было три, девок семь. Боевой фигурный десяток за время чемпионата едва ли не обогнал по популярности мужиков-«Васильков», а спрос на «бабьи да девчоночьи» коньки приблизился вплотную к ледняным.

До́ма готовились к соревнованиям. Здоровенные полотнища с вышитыми и нарисованными фигуристками в красном, зелёном и золотом, цветах «Полочаночки», висели в городе почти везде. Площадки катков тянулись вдоль берега Двины и уходили на Полоту, которая была гораздо у́же, но зато уж точно не такой оживлённо проезжей, как большая река.

Третьяк рассказывал, что тут, пока шли тренировки девчат, пришлось разбить стихийный рынок с постоялым двором и поставить трибуны. Любой, кто даже просто проезжал мимо по своим делам, орал «Тпру-у-у!» и «парковался» рядом с площадкой, норовя встать так, чтоб смотреть тренировку прямо из саней. Ребята из охраны быстро объясняли самым недальновидным, что это спорт, занятия по фигурному катанию, а не просто бабы-девки хвостами крутят на льду. Особо злостным в непонимании объясняли подробнее, детально, доходчиво. Так, что эти, злостные, потом сами наперебой ши́кали на вновь подъехавших, кто тоже решал выразить своё ошибочное отношение к фигуристкам. Перекошенные рожи с синяками и нехваткой зубов убеждали лучше всяких слов. Но просто так уехать что-то не давало. Не то природное любопытство, не то невозможные и нигде доселе невиданные красота и грация движений. Румяные девчата с выбивавшимися из-под шапок прямыми и кудрявыми, золотыми, чёрными, рыжими и русыми волосами, приковывали внимание. И не отпускали.

К нашему возвращению домой собрались все команды до единой, и даже успели по нескольку раз откатать под музыку свои номера. Едва не парализовав не только движение по реке, но и вообще всю работу в городе – так лихо и красиво у них выходило. А с утра, когда Солнце озарило берега и лёд великой Западной Двины, состоялся в Полоцке и первый в мировой истории чемпионат по фигурному катанию.

На мужиков на трибуне было тревожно смотреть, конечно. Несколько дней назад они орали и топали, свистели и кричали, ругая судью и отряды противников. Теперь же сидели, как первоклашки в музее, только что ладони на коленки не положив, и смотрели на красавиц, как на ангелов небесных.

Нам со Всеславом было, с чем сравнить – мы уже не раз организовывали просмотр «божественного воздушного шоу» и дома, и в Польше, и даже в далёкой Англии-Британии. Так что характерные черты тех, кто лицезрел впервые в жизни небесных посланников Господа, мы помнили отлично. Здесь было точно так же. Хотя, вроде, каждый знал и этих девок, и то, как могли люди быстро и ловко кататься по льду. А вот поди ж ты – разевали рты и дышать забывали начисто.

Но, несмотря на опаску и восторг в глазах зрителей, было совершенно понятно: подавляющее большинство из этих лебёдушек первого чемпионата во втором участия не примут. Потому как будут дома люльки качать, а не круги нарезать по льду. А вот через год, может, и вернутся. А лет эдак через пято́к – и дочурок приведут, на коньки поставят. И это было здорово. И великий князь с княгиней в один голос возмутились, узнав от меня, как строго было с этим делом у фигуристок моего времени. И как многие из них даже трубные лигатуры делали, на стерилизацию шли, лишь бы остаться в большом спорте. В этом времени о подобном и речи быть не могло. Дети, они от Богов, они род продолжают, жизнь земную. А спорт, что большой, что маленький – игрушки, баловство, как песни лирников и менестрелей, как зверинцы. Поиграть-то можно, чего бы и не поиграть? Но отказываться от того, чтобы народить в мир нового живого человека ради этого? Дурь же! И я, признаться, был с ними полностью согласен. И только радовался за девчат, которые вспыхивали румянцем сильнее, чем когда выполняли сложные элементы на льду, видя подходивших к ним знакомиться и говорить добрые слова воинов и правителей, купцов и мастеров из первых. Думаю, старик Дарвин – и тот одобрил бы этот наш выпад в пользу естественного отбора. Потому что у красивых, умных, сильных и здоровых должны получаться такие же дети. Или ещё лучше. А не нервные срывы, спортивные травмы и допинговые скандалы, как в невозможно далёком, или, возможно, несбыточном уже будущем.

То, чего мы со Всеславом со товарищи наворотили за эти полтора года, на этом самом призрачном грядущем не отразиться не могло. Так или иначе, но история совершенно точно свернула в сторону от того, чему меня учили в школе. Хотя, те крохи, что дошли до двадцатого века о событиях десятого-одиннадцатого, не позволяли быть уверенным в этом до конца. Мало ли, как можно ещё будет переврать всё за тысячу-то лет. Если только не выйдет у нас придумать и сделать так, чтобы губить-рушить память подвигов и славных деяний предков было незачем. Ну, или некому. В этом, как и в искусстве удивления окружающих, мы тоже изрядно поднаторели за полтора-то года.