Текст книги "Право тебя любить (СИ)"

Автор книги: Нюта Царева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Глава 42. Только вперед. Только вместе (Виктор)

Приоткрываю дверь в свою комнату. Лера сидит на краю моей кровати, поджав под себя босые ноги. Она уже в моей футболке, слишком большой для нее, из-за чего она кажется такой хрупкой. Она пальцами медленно расчесывает влажные светлые волосы, взгляд ее устремлен в окно, в темноту, но я вижу – она не здесь. Она там, в том кошмаре, из которого мы только что выбрались. Сердце сжимается от острой боли и дикой, звериной злости на того, кто посмел ее так напугать. Она такая красивая в этот миг… такая беззащитная, что хочется встать между ней и всем миром.

– Лер, ты как? – Голос мой звучит тише обычного, почти шепотом, чтобы не спугнуть. – Я ужин принес.

Она вздрагивает, словно возвращаясь из далекого путешествия, и оборачивается. Глаза ее еще немного заплаканы, но, когда она видит меня, по ее губам пробегает та самая, редкая пока еще улыбка. Моя личная победа.

– Спасибо. Но я не голодна, правда, – ее голос тихий, уставший.

Ставлю поднос на тумбочку и подхожу к ней, сажусь рядом. Беру ее руку, холодную на ощупь, и согреваю в своих ладонях.

– Тогда придется кормить тебя с ложечки, как маленькую, – говорю я, стараясь, чтобы в голосе звучала только шутливая нежность, а не та буря, что бушует внутри меня.

Она слабо улыбается снова, качая головой.

– Я серьезно, Вик. Не могу. Комок в горле.

Надо ее растормошить. Вытащить из этой пустоты. Я беру с тарелки пухлую, темно-синюю виноградину. Она прохладная и упругая на ощупь.

– Хорошо, – говорю я мягко, но настаиваю. – Хоть одну. Самую маленькую. Иначе я тут с целым подносом останусь, мама меня засмеет.

Мой тон, кажется, ее немного размягчает. Она бросает короткий взгляд на ягоду у меня в пальцах, потом на меня. Я ловлю ее взгляд и держу его, стараясь передать ей хоть каплю своего спокойствия. Моего – которого на самом деле кот наплакал, но для нее я могу его изображать. Я могу все для нее.

– Виктор… – она снова хочет отказаться, но я уже мягко подношу виноградину к ее губам, слегка касаясь ими.

– Ш-ш-ш… просто попробуй.

Она нехотя открывает рот, и я кладу ягоду ей на язык. Наши взгляды сцеплены. Она медленно жует, и я слежу, как напряженные мышцы на ее шее расслабляются.

– Ну как? – спрашиваю я шепотом.

– Сладкая, – так же тихо отвечает Лера, и в ее глазах появляется что-то живое, осознанное. Она здесь, со мной.

– А это? – я отламываю маленький кусочек сыра, кремового, с плесенью, который она любит. – Твой любимый.

На этот раз открывает рот уже без моих уговоров. Ее губы слегка касаются моих пальцев, и по спине пробегает ток. Я кормлю ее, и это чувство невероятной близости, этой простой заботы, заставляет сжаться что-то внутри меня. Я чувствую себя ее защитником, ее опорой. Тем, кто может дать ей то, в чем она так нуждается.

– А теперь хлеб. Чтобы сыр не скучал, – говорю я, и Лера наконец-то издает короткий, сдавленный смешок. Этот звук дороже всякой музыки.

Я отламываю крошечный кусочек хлеба, макаю его в оливковое масло с травами и снова подношу к ее губам. Она покорно ест, и я вижу, как понемногу уходит та острая, испуганная скованность, что была в ее плечах.

– Теперь твоя очередь, – вдруг говорит Лера, и в ее глазах появляется огонек. Она берет с тарелки виноградину и с какой-то трогательной серьезностью подносит ко мне.

Я открываю рот, и она кладет ягоду мне в рот. Ее пальцы дрожат, но Лера не отводит взгляда. Я медленно жую, не отпуская ее взгляд, и чувствую, как по телу разливается тепло. Мы не просто едим. Мы говорим на языке этих тихих прикосновений, этого обмена едой. Мы восстанавливаем то, что было надломлено.

– Еще? – спрашиваю я, и мой голос звучит хрипло.

Она кивает. Мы продолжаем молча. Виноград. Сыр. Еще хлеб. Она уже сама тянется к тарелке, берет кусочек, потом кормит меня. Комок в горле исчез. У обоих.

Когда на тарелке почти ничего не остается, она откидывается на подушку, и на ее лице появляется румянец.

– Спасибо, – шепчет Лера. – Я не думала, что смогу.

– Я знал, – отвечаю я, убирая поднос в сторону и снова устраиваясь рядом с ней. – Я всегда буду знать, что тебе нужно.

Она пристраивается ко мне боком, кладет голову мне на грудь, а я обнимаю ее, чувствуя под тонкой тканью футболки биение ее сердца. Оно бьется часто-часто, как у пойманной птицы.

– Ты с ними сильно ругался? – шепчет в мою майку.

– Нет. Обычный разговор. Отец все понял. Он на нашей стороне.

– А мама?

– Мама… Мама боится. Но она всегда боится. Ничего.

Мы молчим. Я глажу ее волосы, вдыхая запах своего шампуня с ее запахом – сладким, едва уловимым. Это сводит меня с ума. Мое тело отзывается на ее близость глухим, нарастающим гулом, но я заставляю себя дышать ровно. Сейчас не время для страсти. Сейчас время для чего-то большего.

– Я так боюсь, Вик, – внезапно вырывается у нее, и ее пальцы вцепляются в мою майку. – Что, если он… что, если мы…

– Ничего, – перебиваю я ее твердо, целуя макушку. – Я с тобой. Никто тебя не тронет. Я обещаю.

Медленно касаюсь ее губ пальцами. Лера замирает, смотря на меня широко раскрытыми глазами, в которых уже нет страха, а есть лишь ожидание и тихая преданность.

Я медленно, давая ей время отстраниться, наклоняюсь и касаюсь ее губ своими. Поцелуй получается не страстным, а бесконечно нежным, исследующим, утешающим. Это вопрос и ответ одновременно. Это «ты здесь?» и «я здесь».

Она отвечает мне так же мягко, ее рука поднимается и касается моей щеки. Ее пальцы дрожат, но в этом нет неуверенности – в этом трепет. Тот самый, что бывает только тогда, когда прикасаешься к чему-то бесконечно дорогому и хрупкому.

Я отрываюсь от ее губ и переключаюсь на щеки, на веки, на влажные пряди вол у висков, целую следы высохших слез. Целую ее боль, ее страх, ее прошлое, желая заменить все это собой. Своей любовью. Своим настоящим.

– Я так тебя люблю, – вырывается у меня шепотом. Слова, которые я до нее никому не говорил по-настоящему. – Так сильно, что самому страшно.

– Я знаю, – отвечает она, и ее голос звучит тверже. – Я тебе верю.

Лера сама находит мои губы для поцелуя, и на этот раз в нем просыпается первый проблеск не страсти, а жажды. Жажды близости, подтверждения, что мы живы и мы вместе.

Мои руки скользят под ее футболку, ладони ложатся на теплую, шелковистую кожу спины. Лера вздрагивает от прикосновения, но не отстраняется, а, наоборот, прижимается ко мне еще ближе. Я чувствую каждую клеточку своего тела, каждое нервное окончание, и все они кричат о ней.

– Ты уверена? – задаю я последний, уже почти формальный вопрос, глядя ей в глаза. Я никогда ни в чем не хочу ее принуждать.

В ответ она лишь молча снимает с меня майку. Ее пальцы скользят по моей груди, и мурашки бегут по коже. В ее глазах – не тень сомнения, а чистое, ясное желание. И доверие. Бесконечное доверие, которое я обязан оправдать.

Мир сужается до размеров этой комнаты, до шепота кожи, до прерывистого дыхания, до теней от огней улицы на потолке. Каждое прикосновение лишено спешки, оно исследующее, благодарное, исцеляющее. Я будто заново открываю ее тело, а она мое. Мы не занимаемся сексом. Мы узнаем друг друга, отдавая друг другу все те кусочки души, что были отняты и искалечены другими.

Это медленно, трепетно и до слез искренне. Когда Лера обнимает меня, вжимаясь в меня всем телом, я чувствую не просто физическое единение. Я чувствую, как наши страхи и боль растворяются, уступая место чему-то теплому, светлому и невероятно прочному. Как возникает та самая связь, про которую говорят «одна душа на двоих».

И когда в конце концов мы замираем, сплетясь воедино, дрожа и пытаясь отдышаться, я не чувствую просто удовлетворения. Я чувствую… покой. Ее голова лежит у меня на плече, мое дыхание медленно выравнивается в такт ее дыханию.

Я натягиваю на нас одеяло и прижимаю ее к себе, целуя в мокрый от пота лоб.

Она уже почти спит, изможденная эмоциями и любовью, когда я слышу ее сонный, заплетающийся шепот:

– Спасибо, что забрал меня…

– Я никому тебя не отдам, – отвечаю я так же тихо. – Всегда. Спи, моя хорошая. Я здесь.

Она засыпает с легкой улыбкой на губах. А я лежу, слушаю ее ровное дыхание и понимаю, что отступать нам уже некуда. И нечего. Только вперед. Только вместе.

Глава 43. Доброе утро (Валерия)

Просыпаюсь от легкой, настойчивой вибрации. Открываю глаза. Солнечный свет робко пробивается сквозь щели в шторах. Протягиваю руку на другую половину кровати, она пуста и уже холодная. Виктора нет. Сердце на мгновение замирает от бессознательной тревоги. Куда он мог уйти?

Вибрирует его телефон на тумбочке. Тянусь, поднимаю его. На экране – «Антон Сергеевич». Тренер. Палец замирает над экраном. Стоит ли? Но вдруг что-то срочное? Решаюсь. Провожу по экрану.

– Алло, – мой голос хриплый от сна.

– Ну, наконец-то, – вместо приветствия выдыхает он. Голос напряженный, усталый. – Я уж думал, случилось что-то.

Он волновался. Из-за нас. Мне становится немного стыдно.

– Слава богу, ничего, – успокаиваю я его, присаживаясь на кровати и натягивая на плечи простыню. – Все относительно спокойно.

– Как ты? – в его голосе неподдельная забота. Это приятно греет изнутри.

Как я? Разбитая, напуганная, но... счастливая. Такого странного коктейля эмоций я еще никогда не испытывала. Но как их описать пока не понимаю.

– Если бы я знала… – с горькой усмешкой качаю головой, хотя Антон этого не видит. – Зачем ты все это устроил вообще?

– Это не я устроил, – хмыкает он. – А если бы не помог, проблем могло стать гораздо больше. Для вас обоих.

– Да уж… – вздыхаю я. Антон, конечно, прав. – У тебя-то проблем не прибавится? Мне неловко, что ты впутался в наши разборки.

– Переживу как-нибудь, – отмахивается он, и в его тоне слышится привычная твердость. – Ты мне скажи, Власов где?

– Я не знаю. Проснулась только что, – честно отвечаю я, оглядывая пустую комнату. Тревога снова шевелится под ложечкой.

– Как найдется, пусть мне позвонит. Срочно.

– Хорошо. Случилось что-то?

– Случилось, – в его голосе вдруг прорывается что-то похожее на удовлетворение. – Но на этот раз хорошее. Им заинтересовался один человек.

– Какой?

– Лер, давай я с ним все это обсужу сначала, – мягко, но непреклонно останавливает меня.

– Ты прав. Я передам.

– Все, до связи. – Он кладет трубку.

Убираю телефон на место и сладко потягиваюсь. Мышцы приятно ноют, напоминая о вчерашнем, а в груди трепещет что-то теплое и светлое. Несмотря на весь ужас ситуации, я улыбаюсь. Так и хочется петь.

Подхожу к окну, открываю занавески и распахиваю створку. В комнату врывается поток свежего утреннего воздуха, пахнущего солнцем и свободой. Заправляю постель, стараясь сделать это идеально, как в доме моей мечты, и ухожу в ванную.

Только выбираюсь из душа, закутавшись в большое мягкое полотенце, как слышу шум в комнате. В следующую секунду дверь распахивается, и в ванную вваливается Виктор. Весь мокрый от пота, обнаженный по пояс и в спортивных штанах. Он дышит часто, разгоряченный, и от него пахнет ветром и здоровым мужским телом.

– Ты где был? – спрашиваю я, хотя и так все понятно.

– Бегал и разминался, – он играет мышцами, с наслаждением чувствуя свою силу, и лукаво подмигивает мне. – Составишь мне компанию в душе?

– Нет, я уже, – смеюсь я, отступая на шаг. – Но могу приготовить тебе завтрак.

– М-м-м, а ты умеешь соблазнять, – он делает шаг ко мне, и я чувствую исходящий от него жар. – Тихо, я потный, – предупреждает, но его руки уже на моей талии, под полотенцем, и от их прикосновения по коже бегут мурашки.

– Ну и что, – шепчу я ему в губы, целуя и чувствуя на языке соленый вкус его кожи, вкус утра и счастья. Это не отталкивает. Это… возбуждает. Это часть его, его силы, его жизни. – Что ты хочешь съесть?

– Сначала тебя, – низким, хриплым голосом заявляет он и ловко подхватывает меня на руки, будто я пушинка, а не взрослая женщина со своим грузом проблем и страхов.

– Виктор! – вскрикиваю от неожиданности и обвиваю его шею руками, прижимаюсь к его мокрой от пота майке.

Сердце колотится где-то в горле, но это не страх. Это предвкушение.

Он входит в кабинку, захлопывая за собой дверь и мир сужается до размеров этой скользкой душевой, до гула воды, до хриплого дыхания, смешавшегося с моим.

Пар начинает заполнять пространство, окутывая нас теплой, плотной пеленой. Виктор включает воду, и первые струи обжигающе горячие, заставляют меня вздрогнуть и прижаться к нему еще сильнее. Он смеется, низко, глубоко, и этот звук я чувствую своей грудью, прижатой к нему.

Вик регулирует воду, и теперь она льется теплым, ласковым потоком, смывая с него пот, смывая с меня последние крупицы стыда и неловкости. Он снимает с меня полотенце, и его взгляд скользит по моему телу, и в этом взгляде нет оценки, нет критики. Только голод, обожание и какое-то животное, первобытное удовольствие.

Виктор прижимает меня к прохладной кафельной стене, но мне не холодно. Его тело, его губы, его руки согревают меня лучше любого солнца. Он целует меня. Глубоко, влажно, безраздельно. Его вкус – это единственное, что существует. Запах его кожи, шампуня, чистого мужского тела – мой единственный наркотик.

Я отдаюсь ему. Полностью. Без остатка. Так, как никогда в жизни никому не отдавалась. С мужем никогда не испытывала подобного. Я всегда где-то пряталась, всегда что-то держала при себе, всегда боялась показаться слишком навязчивой, слишком громкой, слишком… живой.

С Виктором я не прячусь. Я кричу в поцелуй, когда его руки скользят по моей коже, смывая все прошлое, все плохое. Я выгибаюсь навстречу его ладоням, желая, чтобы он касался меня везде, чтобы не осталось ни миллиметра моего тела, который не помнил бы его.

Вода льется на нас, смешиваясь со слезами облегчения и счастья, которые я даже не пытаюсь сдерживать. Я растворяюсь в нем. Перестаю существовать как отдельное существо. Нет больше Леры, запуганной, затравленной. Есть только эта: его губы на моей шее, его сильные руки, держащие меня, его шепот моего имени, заглушаемый шумом воды.

Виктор говорит, что любит меня. Говорит это снова и снова, и я верю каждому слову, потому что чувствую это каждой клеткой. Это не просто близость, а очищение. Он смывает с меня всю грязь прошлого, всю боль, весь страх. Его любовь, его страсть, как живая вода, которая заливает все мои раны и заставляет меня заново родиться здесь и сейчас, в этой тесной душевой кабине, в его объятиях.

Когда волна накрывает нас обоих, я не кричу. Я просто плачу. Тихо, беззвучно, прижимаясь лбом к его мокрому плечу. Он не отпускает меня, держит, пока дрожь не проходит, пока вода не начинает казаться прохладной.

Виктор смотрит на меня, и в его глазах я вижу свое отражение. И понимаю, что отдала ему не просто тело. Я отдала ему всю себя. Разбитую, искалеченную, но настоящую. И он принял меня. Всю. Без остатка.

– Сумасшедший, – уже беззлобно смеюсь я позже, снова закутываясь в полотенце. Мое тело приятно покалывает от наслаждения.

– Это все ты, – усмехается он, и его глаза сияют как у мальчишки, который только что получил самый лучший подарок в жизни.

И я понимаю, что он прав. Это я сошла с ума. Сошла с ума от любви к нему. И это самое прекрасное безумие в моей жизни.

– Тебе звонил тренер, – вспоминаю я, пытаясь привести в порядок мокрые волосы. – Перезвони ему. Говорит, что-то срочное и хорошее.

– Хорошо, – кивает он, уже стоя под потоками воды.

Глава 44. Сделка (Валерия)

Я переодеваюсь в одежду Виктора. Чистую футболку и хлопковые брюки. Великоваты, придется придерживать. Расчесываю пальцами волосы, заплетаю в косу и спускаюсь на кухню. Там мама Виктора, Елена Васильевна, что-то энергично режет на разделочной доске. Воздух пахнет свежей зеленью. Я чувствую себя чужой, непрошеной гостьей, на цыпочках проскользнувшей в чужую жизнь.

Надо наладить контакт. Хотя бы попытаться.

– Доброе утро, – говорю я тихо, подходя к столу. – Вам помочь?

Она даже не оборачивается.

– Не надо. Я справляюсь.

Ее спина словно каменная стена.

– Могу я приготовить завтрак для Виктора? – не сдаюсь я. Может, через заботу о нем...

Елена Васильевна резко оборачивается. Ее глаза холодные, как лед.

– В своем доме я готовлю сама. Прошу это уяснить раз и навсегда.

От ее тона становится больно и горько.

– Зачем вы так? – не удерживаюсь я. Ну почему? Я же не враг.

– А как? – она язвительно усмехается, откладывая нож. – Ты зачем мозги пудришь молодому парню? Ровесников что ли мало?

– Нет, но… – я чувствую, как краснею, и ненавижу себя за эту слабость. Все это говорила я себе сама тысячу раз. А потом столько же самому Виктору. Но…

– Вцепилась, как клещ, – Елена Васильевна не слушает, ее слова бьют точно в цель, острые и ядовитые. – Думаешь, залетишь и женится он на тебе? Не будет этого.

Больно. Очень больно. Потому что и рада бы залететь, но увы не смогу. Но ей об этом знать не нужно.

– Не женится, – вырывается у меня, и мой голос звучит неожиданно строго и устало даже для меня самой. – Я и так замужем.

Глаза мамы Виктора расширяются от шока, а потом загораются настоящей яростью.

– Час от часу не легче… Паша! – она кричит так, будто дом горит.

Через мгновение в дверном проеме появляется отец Виктора. Его взгляд переходит с взволнованной жены на меня.

– Что случилось?

– Здравствуйте… – бормочу я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

– Она еще и замужем! – почти шипит Елена Васильевна, указывая на меня пальцем. – Как это вообще возможно? Что у него в голове?

Павел Викторович тяжело вздыхает. Его взгляд не осуждающий, но очень серьезный.

– Валерия, пойдем в кабинет. У меня к тебе пара вопросов.

Вот и все. Сейчас все закончится.

– Конечно, – киваю я, чувствуя, как ноги становятся ватными.

Я иду за ним по коридору, как на эшафот. Он указывает мне на кожаное кресло перед массивным столом, а сам проходит к окну. Кабинет пахнет деревом, старыми книгами и силой. Силой, которой у меня сейчас нет.

– Присаживайся, – говорит он. Его голос ровный, деловой.

– Спасибо, – опускаюсь в кресло, стараясь держать спину прямо.

– Не буду ходить вокруг да около, – начинает он, присаживается в свое кресло и складывает руки на столе. – Я знаю о твоей сделке с Всеволодом. Это правда?

Вопрос «Откуда?» готов сорваться с моих губ, но я вовремя прикусываю язык. Конечно, он знает. Виктор вчера рассказал. Я просто молча киваю, глядя на свои пальцы, сплетенные в бессильном комке на коленях.

– Еще ко мне попал документ… – Павел Викторович неспешно открывает ящик стола и достает оттуда распечатанный лист. Мое сердце замирает. Он кладет его передо мной. – Твои показания у следователя. Это тоже правда?

Беру в руки бумагу. Она предательски шуршит в моих дрожащих пальцах. Я скольжу взглядом по знакомым, ужасным строчкам.

"Нанес побои... угрожал убить... систематическое психологическое насилие..."

Это часть моей жизни, о которой я хочу забыть навсегда. Поднять глаза на старшего Власова выше моих сил.

– Да, – выдыхаю я, голос срывается до шепота. – Все так и было.

Я небрежно, с показным безразличием, кидаю документ на стол, словно он ничего для меня не значит. Срабатывает самозащита.

Павел Викторович внимательно смотрит на меня. Молчание затягивается.

– Ты готова идти до конца в противостоянии с мужем? – наконец спрашивает он. Его взгляд тяжелый, испытующий.

Я поднимаю на него глаза. Наши взгляды встречаются.

– Готова, – говорю я тихо, но четко. – Но при одном условии…

Одна его бровь ползет вверх. Власов хмыкает, откидываясь на спинку кресла.

– Вот как? И что же ты хочешь?

Я делаю глубокий вдох, собираясь с духом. Это мое решение. И оно единственно верное.

– Я сделаю все, что вы скажете, чтобы помочь Виктору. Но взамен, после того как все закончится, вы поможете мне исчезнуть.

Он замирает. Его глаза округляются от искреннего изумления.

– В смысле?

Придется объяснять. Придется обнажить самую страшную свою боль.

– После всего этого, – я стучу пальцами по злополучным показаниям, – я не могу иметь детей. А портить жизнь Виктору не собираюсь. Он достоин самого лучшего. Полноценной семьи. Всего, чего я дать ему не смогу.

Павел Викторович смотрит на меня долго и очень внимательно. Я выдерживаю его взгляд, хотя внутри все обрывается.

– Почему ты считаешь, что имеешь право решать за него? – наконец спрашивает он. Не осуждая. С интересом.

– Ни в коем случае, – качаю головой. – Я не решаю за него. Я решаю за себя. Это мой выбор. Моя ответственность.

Он еще несколько секунд молча изучает мое лицо, будто ища в нем ложь или игру. Потом медленно, почти невесомо кивает.

– Хорошо. – Делает паузу. – Если к тому времени ты не передумаешь, я помогу тебе.

– Я не передумаю, – отвечаю уверенно, потому что искренне в это верю.