Текст книги "После развода. Наш сын не погиб, дракон! (СИ)"

Автор книги: Николетта Фэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

22. Второй сын

22. Второй сын

На следующий день после смерти собственного сына Мариса приехала к Вальту и приказала брать кровь у Лео.

Я повторяю эту фразу про себя, пока возвращаюсь по холодному коридору к комнате сына. Она не укладывается ни в одно привычное мне чувство. Можно обезуметь от горя. Можно солгать мужу, боясь потерять его. Но между телом собственного ребёнка и чужим мальчиком у Марисы оказался всего один день – и дорога, которую она проехала с готовым решением.

Свеча на подоконнике ещё не догорела до половины. Арден сидит там же, где я его оставила. Лео спит, положив коня ему на колено, а Арден удерживает игрушку двумя пальцами, боясь пошевелиться.

Он поднимает глаза, и по моему лицу понимает, что Вальт заговорил.

– Что?

Я сначала проверяю сына. Кожа теплее, пульс под пальцами уже не бежит. Лекарка Майна показывает мне лист с количеством выпитой воды. Только после этого я выпрямляюсь.

– Мариса потеряла ребёнка пять недель назад. На следующий день приехала сюда и потребовала кровь Лео.

Арден медленно снимает деревянного коня с колена и кладёт рядом с рукой сына. Встаёт он слишком осторожно, будто резкое движение может разбудить не мальчика, а что-то опасное в нём самом.

– Вальт видел тело? – Арден смотрит на меня поверх головы спящего сына.

Я забираю у Орена тонкую папку.

– Нет. Но у Феликса были документы. Среди бумаг нашли запись о захоронении при его прежней лечебнице.

Орен приносит тонкую папку через несколько минут. Арден просматривает её стоя. Я замечаю дату раньше него и уже знаю, какой будет следующая страница: разрешение на закрытое погребение без родственников, подпись Феликса, номер участка.

– Я хочу увидеть, – произносит Арден.

Он не смотрит на меня, и я не спрашиваю, уверен ли он. Если бы пять лет назад мне показали номер могилы нашего ребёнка и оставили хотя бы малейшее сомнение, я бы разрыла землю руками.

– Лео пока нельзя перевозить, – говорю я. – Я останусь с ним. Когда приедет Агна, поеду следом.

Арден кивает, затем снова садится возле койки. До приезда людей из города он не уходит. Сам меняет прохладную ткань на лбу сына, подаёт ему воду после пробуждения и объясняет, куда должен уехать.

– Я вернусь до темноты, – говорит он Лео. – Если задержусь, Орен приедет и скажет тебе раньше.

Мальчик хмуро разглядывает его. Обещания для него пока ничего не стоят.

– Зачем? – шепчет он едва слышно.

Арден не отвечает слишком быстро.

– У меня был ещё один сын. Я должен узнать, что с ним случилось.

Лео переводит взгляд на меня. Я сажусь на край койки и поправляю сползшее одеяло.

– Ты останешься здесь со мной. Папа вернётся.

Слово вырывается само. Лео ничего не поправляет, Арден тоже. Он только задерживается у двери на секунду дольше и уходит.

Агна приезжает вместе с городской каретой. С порога обнимает меня одной рукой, второй уже ощупывает лоб Лео и ворчит на Майну за слишком горячий отвар. За пять лет я впервые оставляю сына с ней не в соседней комнате, а на несколько часов. Даже зная, что поместье окружено людьми Ардена, я трижды возвращаюсь: проверить лекарство, открыть дверь шире, объяснить, где лежит чистая ткань.

– Лиана, – наконец говорит Агна, удерживая меня за локоть. – Если ты ещё раз войдёшь, мальчик решит, что бояться надо сильнее, чем он уже боится. Езжай. Я пошлю человека, если он хоть чихнёт не так.

Лео сидит на койке и наблюдает за нами. Я понимаю, что она права. Наклоняюсь к сыну, говорю, куда еду и когда вернусь, а потом заставляю себя выйти.

Кладбище находится за старой лечебницей Феликса, на низком холме. Дождь здесь закончился, но мокрая земля липнет к обуви, от вскрытой могилы пахнет глиной и прелыми листьями. Арден стоит возле навеса, под которым двое лекарей осматривают маленькое тело. Он приехал раньше и уже успел снять плащ. На сгибе локтя осталась полоска грязи, словно он помогал копать.

– Это ребёнок? – спрашиваю я, подходя.

Седой городской лекарь отводит ткань лишь настолько, насколько нужно. Мальчик родился маленьким, но доношенным. Следов насилия нет. Я осматриваю остатки кожи, кости, слушаю объяснение о записях Феликса и узнаю признаки тяжёлой родовой слабости, которую невозможно было скрыть подделанным документом.

– Он умер сам, – говорю я Ардену. – Вероятнее всего, через несколько часов после рождения. Здесь нет признаков, что ему помогли умереть.

Это должно хоть немного облегчить случившееся, но Арден опускает голову. Перед ним ребёнок, которого никто не украл и не мучил. Сын, проживший несколько часов без отца и похороненный под номером, потому что мать решила использовать его смерть.

– Дата точная? – спрашивает он лекаря.

Тот подаёт журнал. Феликс записывал лекарства по часам, пока ещё пытался спасти младенца. Последняя строка сделана ранним утром.

Арден долго смотрит на число.

– В тот день я был у северных застав, – произносит он наконец. – Она написала мне вечером.

Из внутреннего кармана он достаёт сложенный лист. Бумага измята на сгибах, будто письмо перечитывали много раз. Мариса пишет о погоде, просит не торопиться по размытой дороге, уверяет, что ребёнок толкается и Феликс доволен.

На обороте прикреплена копия ответа Ардена. Он обещает вернуться через неделю, спрашивает, что привезти малышу, и просит беречь себя.

Я читаю две строки и отдаю письмо. В груди поднимается горькая, неловкая ревность. Когда умер наш сын, мы с Арденом хотя бы стояли по одну сторону потери, пока он не ушёл. У этого мальчика тоже был его отец. Мариса украла у Ардена даже право знать, что он существовал.

Мне стыдно за ревность прежде, чем я успеваю её додумать. Ребёнок лежит в сырой земле без имени. Он ни у кого ничего не отнимал.

– Как вы хотели его назвать? – спрашиваю я.

Арден складывает письмо, но пальцы не слушаются с первого раза.

– Мы не выбрали. Мариса предлагала несколько имён. Я всё откладывал до возвращения.

Он отходит к краю навеса. Несколько секунд смотрит на маленькое тело, потом на серое небо.

– Даниэль, – говорит тихо. – Пусть будет Даниэль.

Я не спрашиваю почему. Арден зовёт служителя кладбища и распоряжается перенести ребёнка на семейный участок после окончания проверки, поставить камень с именем и датой, провести прощание по всем правилам. Он говорит ровно, но на слове «сын» голос садится.

Когда люди отходят за носилками, мы остаёмся под навесом вдвоём. Арден опирается ладонями о мокрую деревянную стойку. Я могла бы прикоснуться к нему. Пять лет назад мне отчаянно хотелось, чтобы он просто сел рядом и выдержал моё горе. Теперь я не умею становиться для него тем, кем он отказался быть для меня.

– Мне жаль Даниэля, – говорю я. – И жаль, что ты узнал так.

Он поворачивает голову. В его лице нет просьбы утешить.

– Этого достаточно.

Мы хороним Даниэля до заката. Без гостей и семейных знамён. Только Арден, я, Орен, два лекаря и служитель. На свежую землю Арден кладёт маленькую ветку белого вереска, сорванную у стены. Я стою рядом, потому что ребёнок не должен снова остаться один, но расстояние между нами сохраняю.

По дороге обратно Арден отправляет Мареку два письма. В первом просит немедленно начать официальное расторжение брака с Марисой. Во втором поручает подготовить место для Даниэля рядом с семейной усыпальницей, отдельно от лжи о его рождении.

Мы возвращаемся в поместье уже в сумерках. Арден сдержал обещание: фонари ещё не зажгли. Лео сидит на кровати, прижав коня к груди, и смотрит на дверь так пристально, будто всё это время не моргал.

Арден останавливается на пороге.

– Я вернулся.

Лео ничего не отвечает, но плечи у него опускаются. Я впервые вижу, как одно выполненное обещание делает для ребёнка больше, чем родовой знак и любые слова о семье.

Орен догоняет нас прежде, чем Арден успевает снять дорожные перчатки. В руках у него официальный лист с красной столичной лентой.

– Пришло через пограничную башню, – говорит он. – Объявление уже зачитали при дворе и разослали по всем землям.

Арден ломает печать. Я читаю через его плечо первые строки и чувствую запах сырой земли, всё ещё оставшийся на моих руках.

Законная супруга Ардена Вейра благополучно разрешилась от бремени мальчиком. Мать и наследник здоровы.

Мариса объявила, что родила сына.

23. Она объявила, что родила

23. Она объявила, что родила

Официальный лист пахнет свежей краской и сырой дорогой. Я перечитываю первые строки, хотя смысл уже понятен: законная жена Ардена родила мальчика, мать и наследник здоровы, поздравления принимаются в столичном доме Веймаров.

– Она увезла ребёнка вчера, – говорю я. – И уже успела собрать свидетелей родов?

Орен снимает мокрый плащ, но вода всё равно натекает на пол.

– В объявлении указано, что роды начались в дороге. Феликс будто бы принял их на одной из почтовых станций, после чего мать с младенцем доставили в столицу. Слуги Веймаров подтверждают, что видели госпожу Марису с ребёнком.

Арден мнёт красную ленту между пальцами. Он только что вернулся с могилы Даниэля, ещё не отмыл землю с рук, а столица уже поздравляет его с другим сыном.

– Отправьте опровержение, – распоряжается он. – Мариса не рожала этого ребёнка. Настоящий мой сын находится здесь.

– Кому? – спрашиваю я, прежде чем Орен успевает ответить. – Двору, который видит знак на груди младенца? Людям, которые никогда не встречали Лео? Мы пока можем доказать только, что Мариса потеряла беременность. Ребёнок у неё есть. Кровь Лео у неё есть тоже.

Арден поворачивается ко мне. Раздражение в его лице держится несколько секунд, а затем он разжимает ленту.

– Значит, едем и показываем доказательства.

Из комнаты Лео доносится кашель. Я уже иду к двери, когда отвечаю:

– Едем, когда сын выдержит дорогу. Не раньше.

В следующие четыре дня Мариса рассказывает свою историю всей столице, а мы учим Лео снова пить без тошноты. У него по вечерам поднимается температура, место укола воспаляется, от тряски в карете мальчик бледнеет ещё на короткой пробной поездке по двору. Я отменяю выезд дважды. Арден не спорит, хотя гонцы приносят всё новые письма.

Мариса принимает поздравления за закрытыми дверями. Феликс подтверждает преждевременные роды. Веймар требует оградить дочь от клеветы женщины, которая после пяти лет отсутствия привезла ребёнка подходящего возраста. В столичных листках осторожно пишут о «необычном семейном споре». Чем осторожнее слова, тем грязнее догадки между строк.

Я складываю листки в печь, не дочитав. Лео сидит за столом и крошит хлеб в карман. Заметив мой взгляд, замирает.

– Возьми целый кусок, – предлагаю я. – И ещё один положим в сумку. В дороге еда будет.

Он ждёт, не отниму ли я спрятанное, потом достаёт тёплый мякиш и кладёт рядом с деревянным конём. Арден наблюдает от двери. За эти дни он ни разу не вошёл, не постучав, и каждый вечер возвращался в обещанное время, даже если потом до рассвета разбирал бумаги с Ореном.

– Карета готова, – говорит он. – Я велел снять задний ряд сидений и положить тюфяк. Поедем медленно. На каждой станции будут свежая вода и комнаты.

Я проверяю сумку с лекарствами. У Ардена есть тысяча способов ускорить дорогу, но он выбрал тот, который нужен ребёнку.

– Сегодня можно, – решаю я. – Если температура не поднимется до полудня.

Лео переводит взгляд с меня на отца.

– Там запрут?

Арден опускается на корточки, оставляя между ними расстояние.

– В карете дверь придётся закрыть, чтобы она не открылась на ходу. В доме твоя комната будет рядом с маминой, и внутренний засов снимут. Если кто-нибудь попытается запереть тебя без разрешения, я вышвырну его за ворота.

Последнее слово заставляет Лео сильнее сжать коня. Я касаюсь плеча Ардена.

– Без вышвыривания. Просто никто не запрёт.

– Просто никто не запрёт, – повторяет он уже тише.

К полудню жара нет. Мы выезжаем втроём, а Агна садится в следующую карету. Дорога занимает три дня. Лео несколько раз просыпается от каждого толчка, проверяет дверь, отказывается пить на первой станции. Арден не пытается развлекать его подарками. Садится на пол у выхода, вырезает из деревяшки колёса для новой игрушки и каждый раз заранее говорит, когда выйдет к людям и сколько его не будет.

У столичных ворот нас ждёт не торжественная встреча, а толпа. Кто-то из людей Веймара заранее сообщил время прибытия. Под навесами стоят любопытные, газетчики, слуги богатых домов. Стража Ардена расчищает проезд, однако от взглядов не закрыться.

Лео прижимается ко мне на тюфяке.

– Почему они смотрят?

Я могла бы сказать, что не на него. Он всё равно услышит шёпот.

– Потому что взрослые спорят, чей сын находится у Марисы. Они не знают правды и думают, что имеют право разглядывать тебя.

– Я твой, – после паузы говорит Лео.

– Мой, – соглашаюсь я и убираю прядь с его лба. – И свой собственный. Это тоже важно.

Карета останавливается у городского дома Ардена. Кучер открывает дверь. Первым выходит Арден, но не протягивает Лео руки без спроса. Он поворачивается к собравшимся и ждёт, пока я сама спущусь с сыном.

Шёпот проходит по улице раньше, чем мы достигаем ступеней.

– Похож на него, – шепчет кто-то у водостока.

Ему отвечает другой голос, намеренно громкий: пятилетнего можно подобрать, а бывшая жена жила у границы одна. Люди не договаривают, но поглядывают на Ардена, ожидая, остановит ли он нас у входа.

Одна женщина в лиловой шляпе произносит достаточно громко:

– Если бы ребёнок был настоящим, господин Арден забрал бы его в свой дом сразу.

Я останавливаюсь. Лео чувствует это и цепляется за мой ворот. Мне хочется пройти мимо, потому что ни одна из этих людей не имеет права на объяснение. Но молчание они уже превратили в признание.

– Моего сына пять лет держали в закрытой лечебнице, – говорю я женщине. Голос получается тихим, и ей приходится наклонить голову, чтобы услышать. – Сейчас он входит в дом рядом с обоими родителями. А вы обсуждаете пережитое им как развлечение. Отойдите.

Она краснеет и действительно отступает. Арден становится с другой стороны от Лео, закрывая его от ближайших любопытных. Не впереди нас и не указывает, куда идти. Мы поднимаемся по ступеням рядом.

В доме безопаснее лишь до первого письма. Совет приглашает Ардена подтвердить рождение наследника, Веймар требует запретить мне приближаться к Марисе, а три давние знакомые присылают записки, в которых сочувствие едва прикрывает любопытство.

Агна молча собирает письма в корзину для растопки.

– Вот это оставь, – прошу я, заметив печать городской лечебной палаты. – Нам нужны два независимых лекаря для Лео и ребёнка Марисы.

Арден приходит из Совета поздно вечером. Лео уже спит на широкой постели, которую мы придвинули к открытой двери моей комнаты. Арден останавливается в коридоре и не входит.

– Они видели младенца, – говорит он. – Веймар устроил осмотр при свидетелях. На груди знак моего рода.

– Кровь Лео пока действует.

Арден снимает дорожные перчатки и кладёт их на подоконник.

– Для людей, которые не знают о мази, знак выглядит убедительнее наших слов. Феликс утверждает, что ты подделала старые записи и давила на Вальта.

Я прикрываю Лео одеялом. Мальчик во сне нащупывает коня и успокаивается.

– Тогда нам нужно увидеть ребёнка самим.

Арден устало трёт переносицу.

– Мариса не позволит.

– Если он здоров, у неё есть право отказаться от меня. Если болен – право заканчивается там, где начинается угроза его жизни.

Словно в ответ на мои слова, внизу хлопает входная дверь. Через минуту на лестнице появляется Орен с мальчиком-слугой Веймаров. Тот запыхался и держит в руке смятую записку.

– Младенцу плохо, – сообщает Орен. – Жар и судороги. Феликс не справляется. Слуга слышал, как Мариса приказала никого не пускать, но кормилица отправила его тайком.

Арден уже застёгивает перевязь.

– Мы едем.

У дома Веймаров горят все окна. Нас пытаются остановить у ворот, затем в холле, но Арден не повышает голоса. Он показывает распоряжение наместника о защите похищенного ребёнка и идёт дальше. Я слышу плач ещё на лестнице – слабый, с хриплым перерывом после каждого вдоха.

В спальне пахнет сладкими духами, потом и горелыми травами. Мариса стоит возле колыбели в свободном белом платье. На её лице нет следов родов, но собравшиеся женщины смотрят только на ребёнка.

Она заслоняет колыбель.

– Убирайся. Ты не прикоснёшься к моему сыну.

Младенец снова заходится в кашле. Я вижу над краем пелёнки воспалённую кожу и тёмный знак, проступивший на груди.

Арден встаёт рядом со мной на глазах у всех свидетелей.

– Лиана осмотрит ребёнка, – говорит он. – Лео – мой сын. А кем приходится мне этот мальчик, мы выясним после того, как он сможет дышать.

Мариса отступает к колыбели и прижимает ребёнка к себе. Пелёнка сползает.

На маленькой груди отчётливо темнеет знак рода Ардена.

24. Младенец умирает

24. Младенец умирает

Знак на груди младенца похож на знак Ардена достаточно, чтобы обмануть человека, который видит его издали. Те же тёмные линии, тот же изгиб у ключицы. Только кожа вокруг багровая, блестит от мази и покрыта мелкими пузырями.

Ребёнок в руках Марисы обмякает. Его следующий вдох запаздывает.

– Положите его, – говорю я, раскрывая лекарскую сумку на ближайшем столике.

Мариса пятится. Она держит младенца неловко, слишком сильно прижимает к груди и не замечает, что край пелёнки закрывает ему рот.

– Феликс сказал, это родовая горячка. Ты хочешь смыть знак, а потом объявить своего найденыша наследником.

Я снимаю с шеи чистый платок и протягиваю кормилице.

– Намочите прохладной водой. Не ледяной. И откройте окно.

Женщина смотрит на Марису, но мальчик снова дёргается, запрокидывая голову. Кормилица бросается к умывальнику.

– У него судороги и отёк горла, – объясняю я Марисе. – Мазь продолжает жечь кожу. Если вы сейчас не положите ребёнка, через несколько минут обсуждать знак будет не с кем.

Несколько придворных дам у стены перестают шептаться. Они пришли засвидетельствовать счастливые роды и теперь видят, как объявленная мать мешает лекарю.

Мариса тоже это понимает. На секунду её лицо становится растерянным, почти молодым. Затем она смотрит на Ардена и опять крепче прижимает младенца.

– Скажи ей уйти. Феликс скоро вернётся.

Арден не двигается к ребёнку. Он знает: если попытается отнять силой, Мариса может уронить его.

– Отдай мальчика Лиане, – произносит он медленно. – Сейчас я прошу. Через несколько секунд прикажу страже.

Я подхожу сбоку, не оставляя Марисе пути к двери, но и не загоняя её в угол.

– Вы хотели сохранить свою жизнь, – говорю тише. – Если ребёнок умрёт у вас на руках, он ничего вам не сохранит. Дайте мне его.

Её пальцы разжимаются не сразу. Я успеваю подхватить малыша, прежде чем она полностью отпускает. Он горячий, влажный от пота, дыхание свистит. Я укладываю его на кровать, разворачиваю пелёнку и прошу кормилицу поддерживать голову.

– Что вам нужно? – Арден снимает камзол и бросает его на кресло, освобождая стол.

– Чистая тёплая вода. Много ткани. Пусть принесут слабый отвар от жара и угольный порошок, если он глотал состав. Орен, найдите Феликса и все пузырьки, которыми пользовались сегодня.

Комната приходит в движение. Только Мариса остаётся возле колыбели, держась за пустой край. Я не трачу на неё ни секунды. Смываю мазь с груди ребёнка, осторожно промокаю лопнувшие пузыри, проверяю рот и язык. От сладкого запаха трав першит у меня в горле.

Мальчик перестаёт дышать.

Кормилица всхлипывает. Я отодвигаю её руку, выпрямляю дыхательные пути и начинаю вдувать воздух. Грудь поднимается плохо. Арден становится напротив и выполняет мои команды без лишних вопросов: держит лампу ниже, меняет ткань, считает удары пульса на крохотной ножке.

– Дыши, малыш, – шепчет кормилица, прижимая мокрый платок к губам.

Я снова вдыхаю воздух ему в рот. Никаких имён я не знаю, но это сейчас не важно. У него тёмные волосы, маленькая складка между бровями и родинка возле уха. Кто-то носил его девять месяцев. Кто-то уже оплакивает его, не подозревая, что он задыхается в чужом доме.

Младенец судорожно втягивает воздух и кричит – слабо, сердито. Я продолжаю поддерживать дыхание, пока оно не становится ровнее. Потом даю несколько капель отвара, слежу, чтобы он проглотил, и снова смываю остатки мази.

– Хватит, – резко произносит Мариса. – Знак уже светлеет.

Я даже не оборачиваюсь.

– Потому что мы убираем с кожи чужую кровь.

– Это его знак! – Она шагает к кровати, но Арден перегораживает ей путь. – Ты уничтожаешь доказательство рождения моего сына!

Я промокаю воспалённую кожу. Под тёмными линиями проступает другой, намного более бледный рисунок. Он действительно драконий, но ответвление у ключицы идёт в противоположную сторону.

– У новорождённого уже был собственный слабый знак, – объясняю я Ардену и двум независимым лекарям, которых Орен успел привести из соседнего дома. – Поэтому кровь близкой ветви легла поверх убедительно. Смотрите сюда. Нижние линии не совпадают.

Один лекарь наклоняется ближе, второй берёт чистую ткань и проводит по краю рисунка. На ней остаётся бурый след.

Мариса пытается схватить чашу с грязной водой. Я перехватываю её раньше.

– Не трогайте. Это доказательство и, возможно, причина отравления.

Она отступает, глядя на собственные пальцы. Под ногтями у неё осталась та же тёмная мазь. Значит, сегодня ребёнка натирала она сама, несмотря на жар и воспаление.

– Феликс говорил, нужно обновлять знак, – произносит Мариса, обращаясь уже не ко мне, а к свидетелям. – Я выполняла назначения лекаря. Откуда мне было знать?

Кормилица резко ставит кувшин на стол. Вода выплёскивается на скатерть.

– Я просила вас остановиться ещё утром. Он кричал каждый раз, когда вы касались груди.

Мариса бледнеет. Придворные дамы у стены теперь смотрят на неё иначе. Одна незаметно отходит ближе к двери, словно боится оказаться участницей этой сцены.

Орен возвращается с дорожным ящиком Феликса, но без самого лекаря.

– Он ушёл через служебный выход до нашего приезда. У ворот оставил лошадь и пересел в закрытую карету. Люди ищут.

В ящике лежат пузырьки с кровью Лео, трава, раздражающая кожу, и записи по часам. Последнюю дозу мази следовало нанести вечером, даже если жар не спадёт. Я показываю строку лекарям.

– Он понимал, что ребёнку становится хуже, – говорит один из них. – И всё равно приказал продолжать.

– Потому что к утреннему осмотру знак должен был оставаться тёмным, – отвечаю я.

Младенец снова начинает плакать. На этот раз громче. Я заворачиваю его в чистую пелёнку и отдаю кормилице, но прошу держать рядом, чтобы следить за дыханием. Мариса делает шаг к ним.

Кормилица отступает за мою спину.

– Это мой сын, – говорит Мариса. Голос у неё срывается. – Я его мать.

– Назовите день, когда он родился, – прошу я. – Не тот, что указан в объявлении. Настоящий день.

Она молчит.

– Кто принимал роды? Где? Чем перерезали пуповину? Почему у ребёнка на пятке след от чернил из учётной книги другой лечебницы?

Мариса смотрит на маленькую ступню. Она не знала о пятне, оставшемся в глубокой складке. Феликс отмыл малыша торопливо.

Арден подходит к кровати. Он не касается ребёнка, только рассматривает бледный собственный знак под остатками мази.

– Он из нашей большой ветви, – говорит Арден. – Достаточно близкой, чтобы обман сработал. Но моим сыном он не является.

Слова слышат все. Мариса опускается в кресло. Белое платье расправляется вокруг неё, изображая то, чего никогда не было: женщину, недавно вставшую после родов.

Я смотрю на младенца. Жар начинает спадать, дыхание остаётся хриплым, но устойчивым. Его удалось спасти. Теперь ему нужна мать, которая знает, как он кричит, когда голоден, какую сторону поворачивает во сне и какое имя шептала ему до рождения.

– Если Мариса его не рожала, – произношу я, забирая у Орена записи Феликса, – значит, где-то сейчас есть женщина, которой сообщили, что её ребёнок умер.