Текст книги "После развода. Наш сын не погиб, дракон! (СИ)"

Автор книги: Николетта Фэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

13. Мама

13. Мама

Мы возвращаемся в город далеко после темноты. Арден отправляет гонца к матери ещё от мельницы: требует приехать немедленно и ничего ей не объясняет. Мне хочется ехать быстрее, но дорога после дождей не позволяет. Когда карета наконец останавливается у лазарета, я выхожу до того, как лакей подставляет ступеньку.

Лео не встречает меня у двери.

В палате горит маленькая лампа. Агна сидит на полу возле койки, а сын забился в угол между кроватью и стеной, укрывшись моей накидкой с головой.

– Жар? – Я опускаюсь рядом.

– Нет. Уснул спокойно, потом проснулся и начал тебя искать. Я показала рисунок, повторила про луну. Он дождался её появления у окна, а ты всё не возвращалась.

Я обещала вернуться после темноты. Для взрослого это несколько часов. Для Лео обещание закончилось в тот момент, когда он увидел луну, а меня не увидел.

– Мы задержались на дороге, – говорю я, не пытаясь стянуть накидку. – Колесо завязло. Я должна была оставить больше отметок на рисунке. Ты ждал, а я не пришла вовремя.

Под тканью ничего не шевелится. Я сажусь спиной к койке. Пол холодный, ноги после дороги ноют, но если полезу в угол, Лео решит, что даже спрятаться ему не позволят.

Арден останавливается в коридоре. Я вижу его тень в щели под дверью, потом слышу, как он отсылает стражника дальше. Входить не пытается.

– Агна, ложись, – прошу я. – Я останусь.

Она ставит рядом воду и выходит. Я рассказываю Лео о дороге: как лошадь испугалась лужи, как Орен вытащил колесо, испачкав весь плащ, как у мельницы на воде крутилась пена. Не говорю о женщине, которая кормила его младенцем, и о приказе бабушки. Эти слова подождут, пока сыну не придётся защищаться ещё и от нашей правды.

Через несколько минут край накидки приподнимается. Лео смотрит на меня из темноты. Я протягиваю руку ладонью вверх, но не ближе.

– Хочешь, я сяду у двери? Или останусь здесь?

Он выбирается из угла и садится на койку. Ко мне не идёт. Берёт оставленный рисунок с луной, мнёт и бросает на пол.

– Ты имеешь право злиться, – говорю я. – Я всё равно вернулась.

Лео ложится, отвернувшись к стене. Я устраиваюсь на стуле и не касаюсь его. Ночью он несколько раз просыпается. Сначала проверяет только дверь, потом смотрит на меня. Каждый раз я называю время: «Я здесь. Сейчас середина ночи. До утра не уйду».

Воду он берёт только после того, как я отпиваю первой. От каши отказывается совсем. Я не уговариваю съесть «за маму» – он ещё ни разу меня так не назвал, и превращать это слово в плату за ложку было бы жестоко. Оставляю миску рядом, кладу сверху чистую ткань. Через час половина каши исчезает. Лео ест, когда уверен, что никто не считает глотки.

Перед рассветом ему снится что-то страшное. Лео сползает с койки, пытается залезть под неё и ударяется больным запястьем о ножку. Я отодвигаю миску, чтобы он не порезался, но не вытаскиваю силой.

– Проснись. Ты в лазарете. Дверь открыта, Агна рядом за стеной, я возле тебя.

Он дышит часто, зажимает рот ладонью. Я сажусь на пол, оставляя между нами расстояние. Когда Лео окончательно просыпается, то сам выползает и прижимается к моей груди.

Я кладу руки ему на спину. Не сжимаю. Жду, пока он решит, удобно ли так сидеть.

– Ма… – звук цепляется в горле. Лео сглатывает и произносит тише: – Мама?

Он спрашивает. Словно я могу сказать, что ошиблась, что кровь лекарей ничего не значит и утром опять исчезну.

Пять лет назад я представляла первое слово сына совсем иначе. Светлая детская, Арден рядом, ребёнок смешно путает звуки, а мы потом спорим, кого он позвал. Ничего из этого не будет. Моё первое «мама» рождается под кроватью, после страха, в палате, где пахнет горькими травами. И всё равно я не хотела бы получить другое слово вместо этого.

– Да, – отвечаю я. – Я твоя мама.

Больше слов не нужно. Лео устраивается у меня на коленях, сам подтягивает мою руку выше и закрывает глаза. Я сижу на полу, пока затекают ноги и свет за ставнями становится серым.

Дверь остаётся приоткрытой. В коридоре стоит Арден. Он слышал. Я вижу его плечо и ладонь, которой он держится за стену, но он не входит. Через несколько минут тихо уходит, оставляя этот первый момент нам.

Позже я нахожу на скамье чашку с уже остывшим чаем. Арден, видимо, принёс её для меня и не решился переступить порог. Рядом лежит сложенный плед. Я укрываю им ноги Лео, а чай выпиваю холодным, не выходя из комнаты.

Утром Агна приносит завтрак. Лео снова молчит, будто ночное слово стоило ему всех сил. Я не прошу повторить. Когда умываю его, он касается моей щеки мокрыми пальцами и прячет лицо у меня на плече.

Арден сидит на скамье у палаты. На коленях у него кусок светлого дерева, в руках короткий нож. Стружка покрывает сапоги и пол. Он вырезает маленького коня – неровного, с одной ногой толще другой.

– Ты умеешь? – спрашиваю я, остановившись в дверях.

– Нет.

Ответ видно по игрушке. Арден срезает ещё одну щепку и морщится, когда лезвие задевает палец. Я приношу ткань для пореза. Он берёт её, не прекращая работу.

– У тебя получилась лошадь с тремя разными ногами.

– Четвёртая тоже будет другой, – Арден срезает лишнюю щепку с заготовки.

Я неожиданно улыбаюсь. Арден замечает, но не пытается удержать редкий спокойный миг разговором о нас. Подтачивает коню уши, проверяет пальцем шероховатый бок и срезает острый край, чтобы Лео не занозил ладонь.

– Ты слышал, – говорю я.

– Да.

– И правильно сделал, что не вошёл, – говорю я, закрывая за собой дверь.

Арден кивает. В этом движении нет обиды на ребёнка. Только принятие места, которое он пока занимает – за дверью.

К полудню конь готов. Арден не вручает его сыну и не объясняет, кто сделал. Ставит на подоконник, где Лео сможет увидеть, и уходит встречать гонца.

Лео замечает игрушку сразу. Несколько раз проходит мимо, старательно смотрит на чашку, на Агну, на меня. Я тоже не комментирую. После обеда укладываю его, а деревянный конь всё ещё стоит возле окна.

Когда я меняю воду, Лео оказывается у подоконника. К коню не прикасается, только наклоняется и нюхает свежую древесину. Потом проверяет дверь и возвращается на койку. Я вижу, как ему хочется взять игрушку, и как сильно он боится, что за подарок потребуют подойти к мужчине или назвать его отцом.

Арден ничего не требует. До возвращения гонца занимается бумагами в дальнем конце коридора и ни разу не смотрит, взял ли сын подарок.

Через час подоконник пуст.

Игрушка спрятана под одеялом рядом с листом, на котором написано имя Лео. Когда Арден возвращается, я ничего ему не говорю. Он сам видит пустое место и на мгновение прикрывает глаза.

К вечеру во двор въезжает ещё одна карета. На этот раз без герба Веймаров. Арден встречает мать на крыльце, но не подаёт руки. Эстель выходит сама: высокая, прямая женщина в тёмном дорожном платье. За пять лет она почти не изменилась, только волосы стали совсем белыми.

– Что случилось? – спрашивает она, входя в коридор. – Твоё письмо похоже на приказ об аресте. Я бросила все дела и…

Эстель видит Лео.

Он сидит на моей койке и держит деревянного коня за толстую ногу. На левом запястье белеет повязка, под ключицей виден край знакомого рубца.

– Это… – начинает Эстель и не заканчивает.

Лео слышит незнакомый голос, соскальзывает с койки и прячется за меня. Эстель делает движение вперёд. Арден встаёт между нами, и мать останавливается так резко, будто впервые сын не пустил её в собственный дом.

Мать Ардена замолкает посреди фразы.

Она узнаёт внука сразу.

14. Это сделала твоя мать

14. Это сделала твоя мать

Эстель смотрит на Лео, а он прижимает деревянного коня к груди и прячется за моё плечо. Я закрываю ребёнка собой.

– Разговор будет не здесь.

Мать Ардена открывает рот, но сын уже указывает на перевязочную. Орен остаётся в коридоре, Агна садится рядом с Лео. Я обещаю вернуться до того, как он доест яблоко, и показываю на пустую тарелку. Только после этого захожу в соседнюю комнату.

Эстель не садится. Снимает перчатки, кладёт на стол и начинает привычным тоном хозяйки большого дома:

– Вы не понимаете, что тогда происходило. Род только потерял главу, земли пытались делить, Совет требовал…

– Что произошло с ребёнком? – перебиваю я. – С того момента, как его вынесли из родильной комнаты.

Она смотрит на Ардена, ожидая поддержки или хотя бы разрешения продолжить по-своему. Он стоит у стены, не приближаясь к матери.

– Отвечай Лиане.

Эстель берёт перчатки обратно, расправляет один палец, потом второй. Ей нужно занять руки, чтобы не смотреть на дверь, за которой сидит внук.

– Лео родился очень слабым. Он почти не кричал. Лекарь сказал, что драконья кровь едва проявляется, а Лиана едва пережила роды. Следующая беременность могла её убить.

– Я знаю, что со мной было, – перебиваю я. – Дальше.

– Арден никогда не оставил бы тебя сам, пока ребёнок жив. Даже если мальчик не смог бы стать наследником. Даже если род остался бы без будущего.

Арден отталкивается от стены.

– Поэтому ты решила, что сын должен исчезнуть?

– Я решила убрать то, что не позволяло тебе принять необходимое решение, – отвечает Эстель и сама слышит, как звучит фраза. Перчатки в её руках перестают двигаться. – Тогда я называла это именно так.

– А мной что было? – спрашиваю я. – Матерью, которой можно сообщить о смерти, или второй помехой?

Эстель пытается сказать, что хотела спасти меня от новой беременности. Я напоминаю: для этого достаточно было не требовать ещё одного ребёнка. Она не отвечает, потому что дело никогда не сводилось только к моей жизни.

Эстель вздрагивает от его голоса, но отвечает мне.

– Я договорилась с лекарем и управляющим. В ту ночь в родильном доме умер другой младенец. Его мать была одна, без семьи. Тело завернули в ваше одеяло, положили медальон. Тебе сказали, что сын умер.

– А той женщине что сказали? – спрашиваю я.

Эстель не знает. Лекарь взял на себя тело и записи. Чужая мать, вероятно, даже не узнала, в чьём одеяле похоронили её ребёнка. Для плана Эстель понадобилась ещё одна женщина, горе которой никто не счёл важным.

Арден бледнеет. Всё, что он держал пять лет как последнее доказательство смерти ребёнка, мать перечисляет хозяйственными подробностями: одеяло, медальон, чужое тело.

– Я держал его, – говорит он.

– Я знаю.

– Ты смотрела, как мне отдают чужого мёртвого ребёнка? – Арден произносит это почти без голоса.

Эстель не отвечает. Арден отворачивается к окну. Впервые с её приезда он буквально не может смотреть на мать.

Я заставляю себя продолжить.

– Лео в это время увезли к кормилице.

– Да, – Эстель разглаживает складку на юбке, хотя та сразу возвращается. – Управляющий оформил передачу моей печатью. Через несколько дней ребёнка должны были перевезти в лечебницу Вальта.

– Зачем?

– Если бы он окреп, Вальт нашёл бы семью далеко от столицы. Мальчик рос бы в безопасности, без имени рода. Если бы не выжил… – Эстель останавливается. – Он был очень слаб.

– Вы хотя бы спросили, согласится ли другая семья растить больного дракона? – Я кладу на стол копию записи Вальта. – Или всё заканчивалось словами «он найдёт»?

Эстель читает дозы горьких трав. На строке о серебряных пластинах её лицо меняется. Вальт обещал, что ребёнка будут лечить и скрывать происхождение только документами. Она не знала о браслетах. Но договор заключила именно она и выбрала человека, которому заплатила за молчание.

– Не произноси это так, будто смерть была одним из вариантов лечения.

Она опускает глаза. Я слышу из палаты стук ложки о тарелку. Время, которое обещала Лео, заканчивается, а я всё ещё не получила главного ответа.

– Когда вам сообщили, что он умер?

– Через несколько дней после перевода к Вальту, – отвечает Эстель. – Управляющий принёс письмо лекаря.

– Вы видели тело?

– Нет, – Эстель прижимает ладони к коленям.

– Проверили запись о смерти? Спросили кормилицу? Послали другого человека?

Эстель сильнее сжимает перчатки.

– Нет.

Я подхожу ближе. Когда страшно, я всегда говорю тише, и сейчас Эстель вынуждена наклонить голову, чтобы слышать.

– Почему?

Она пытается вернуть разговор к роду. Говорит, что после похорон Арден перестал спать, что Совет уже готовил список новых невест, что любое расследование вернуло бы нас к вопросу о живом ребёнке. Я не позволяю ей спрятать ответ между чужими решениями.

– Почему вы не проверили, жив ли ваш внук?

Эстель наконец смотрит мне в лицо.

– Потому что проверка могла раскрыть всё. Арден узнал бы, что я сделала. А если мальчик действительно умер… это всё равно решало проблему наследования.

Она произносит последнюю часть почти шёпотом, но в маленькой комнате её слышно отчётливо. Арден отходит ещё дальше, словно между ним и матерью можно увеличить расстояние настолько, чтобы перестать быть её сыном.

– После письма Вальта ты снова заговорила со мной о разводе, – вспоминает он. – На следующий день.

Эстель не отрицает. Она уже приготовила бумаги Совета, нашла лекарей, которые подтвердят опасность новой беременности, и предложила список подходящих невест. Смерть Лео должна была сделать каждый следующий шаг неизбежным.

За стеной Лео тихо зовёт меня. Не словом, просто знакомым звуком. Я открываю дверь, показываю, что рядом, и прошу Агну дать ему ещё половину яблока. Сын кивает, но следит, пока я снова не появляюсь в проёме.

Эстель тоже видит. На её лице впервые появляется что-то тяжелее страха за собственное положение.

– Я не хотела, чтобы с ним обращались так, – произносит она. – Серебряные браслеты, травы… Вальт должен был найти дом.

– Вы отдали младенца человеку, которого не собирались проверять. Потом получили удобное сообщение о смерти и перестали спрашивать. Всё, что случилось дальше, стало возможно после вашего приказа.

Она не спорит. Арден возвращается от окна. В его лице нет прежней растерянности.

– Ты сделала это с моим сыном. С моей женой. Потом месяцами убеждала меня, что развод спасёт род.

– Я удерживала дом после смерти твоего отца, – отвечает Эстель, и в голосе снова появляется твёрдость. – Ты не видел, сколько людей ждали нашей слабости. Один больной наследник и жена, которая не могла больше рожать…

– Я была живым человеком, – говорю я. – Лео был живым ребёнком. Вы защищали дом от нас.

Эстель садится впервые за весь разговор. За стеной Лео смеётся тихо: Агна, видимо, качнула деревянного коня по столу. Мать Ардена слышит этот звук и закрывает перчатками рот. Раскаяние приходит к ней слишком поздно и ничего не отменяет, но хотя бы сейчас она больше не произносит слово «род».

– Хватит.

Арден произносит негромко. Эстель замолкает быстрее, чем если бы он крикнул.

Я хочу вернуться к Лео, но мать Ардена вдруг говорит:

– Об этом знала Мариса.

Я остаюсь у двери.

– Когда?

– Ещё до вашего развода, – Эстель медлит, следя за сыном. – Она случайно услышала разговор с управляющим. Я заставила её поклясться молчать и сказала, что ребёнок умер после вывоза.

Арден делает шаг к матери.

– Ты впустила её в это и потом предложила мне жениться на ней?

– Я думала, всё закончено. Но Мариса однажды спросила… – Эстель смотрит на закрытую дверь комнаты, где остановилась нынешняя жена Ардена. – Спросила, что будет с наследованием, если мальчик всё-таки выжил.

Мариса думала о живом Лео ещё пять лет назад.

15. Зачем у него взяли кровь?

15. Зачем у него взяли кровь?

– Где старые счета Марисы? – Арден не отводит взгляда от матери.

Эстель медленно опускает руки.

– После свадьбы её личными средствами распоряжался отдельный казначей. До свадьбы книги хранились у Веймаров.

– Ты готовила этот брак, – напоминает Арден. – У тебя должны быть копии.

Эстель понимает, что отрицание только потратит время. В семейном доме осталась книга расходов, которую присылали вместе с брачными бумагами. Арден велит гонцу ехать за ней и вручает приказ с личной печатью. Матери он запрещает покидать лазарет до окончания допроса.

– Ты держишь меня под стражей? – спрашивает она.

– Я пять лет считал сына мёртвым из-за тебя. Пока считай, что просто жду ответов.

Я выхожу прежде, чем разговор станет чужим семейным судом. Лео доел яблоко и теперь сидит на койке, катая деревянного коня по складке одеяла. Когда видит меня, касается моей руки и тихо выдыхает знакомое «ма». Второй слог не получается, но мне хватает.

– Я здесь.

День проходит в ожидании книги. Я лечу детей из каравана, проверяю жар у Лео и заставляю себя не заглядывать к Марисе. После признания Эстель хочется спросить её прямо: что именно она знала? Почему интересовалась живым ребёнком? Но один вопрос предупредит раньше, чем мы соберём доказательства.

Книгу привозят вечером. Кожаный переплёт потрескался, записи сделаны рукой казначея Веймаров. Орен уже сверил печати на дороге. За несколько дней до вывоза Лео Мариса оплачивала обычные расходы: ткань, подарки, пожертвование храму. Через три дня после передачи младенца Вальту появляется крупная сумма без назначения.

Получатель – лекарь Грегор Вальт.

Орен кладёт рядом две обычные квитанции того же казначея. На них есть цель платежа, подпись Марисы и отметка получателя. У перевода Вальту подпись спрятана за формулировкой «по личному распоряжению», зато номер совпадает с реестром её писем. Деньги вышли именно из приданого Марисы, а не из общего фонда семьи.

– Кто разрешил платёж? – спрашиваю я.

Эстель смотрит на подпись.

– Управляющий её личным приданым. Без письменной записки Марисы он бы не выдал столько.

Самой записки нет. В графе причины стоит только «частная услуга». По книге невозможно доказать, за что платила Мариса: за молчание, за лечение или за совсем другое дело. Но дата появляется через несколько дней после того, как мальчика забрали у кормилицы.

– Она уже знала, что Лео жив, – говорит Арден. – И сразу заплатила человеку, к которому его увезли.

– Это подозрение, – напоминаю я. – Не ответ.

Он закрывает книгу, сдерживая желание немедленно идти к жене. Однажды Арден уже позволил чужим словам принять решение за него. Теперь проверяет даже тогда, когда сомнение причиняет больше.

Из палаты зовёт Агна. Лео сидит за столом с угольком в руке. На бумаге нарисован прямоугольник с четырьмя ножками – стол. Рядом маленькая фигура и большая рука в перчатке. Мальчик увидел книгу счетов, услышал имя Марисы и начал рисовать сам.

Я сажусь напротив.

– Это место, где ты жил?

Лео кивает. Рисует на столе чашку, потом кладёт левую руку поверх бумаги. Правой обводит её несколько раз. После этого показывает, как ему закатывали рукав и затягивали что-то выше локтя.

– Перед тем как брали кровь?

Он касается точек на сгибе и рисует рядом маленькую бутылочку. Затем ещё одну. И третью.

Я осматриваю руку при дневном свете. Самый свежий прокол почти зажил, рядом желтеют следы от тугой повязки. Для обычной проверки родства хватило бы нескольких капель. Здесь иглу вводили неоднократно и брали столько, что приходилось перевязывать локоть.

По оттенку синяков видно: кровь брали в разные дни, не за один раз. После каждого прокола Лео не успевал восстановиться. Отсюда часть его слабости, бледность и тошнота в дороге. Я измеряю ему пульс, прошу показать, кружилась ли голова после стола. Он закрывает глаза и качает деревянного коня, изображая, как шатался пол.

– Тебя кормили после? – спрашиваю я, пододвигая рисунок хлеба.

Лео берёт лист и прячет под столом. Еду он получал не всегда. Кто-то сознательно делал заборы тяжелее, чем они должны быть для ребёнка.

– Мариса была рядом? – Я показываю белую перчатку на рисунке, потом на стол.

Лео ставит фигурку женщины возле его стула. Она не держит иглу. Просто стоит и смотрит, пока другой человек работает с рукой. Потом мальчик рисует под столом несколько коротких линий и прячет туда деревянного коня.

– Ты пытался спрятаться?

Он кивает. Когда я спрашиваю, сколько раз брали кровь после её приезда, Лео выкладывает на стол четыре ореха. Может ошибиться на один или два, но ясно главное: визит не закончился осмотром.

– Почему столько? – Арден говорит за моей спиной. Он вошёл тихо, но Лео всё равно напрягается.

Я беру сына за руку и показываю бледные места проколов.

– Не для лечения. После таких заборов ребёнку с его весом становится хуже. Им нужен был запас.

Арден присаживается возле стола. Деревянный конь лежит рядом с рисунком. Лео накрывает игрушку ладонью, однако не убирает.

– Что можно сделать с кровью дракона? – спрашиваю я.

– Лекари добавляют несколько капель в родственные проверки, иногда в мази для заживления, – отвечает Арден. – Но столько не требуется нигде.

Ответа пока нет. Есть только ребёнок, которого держали живым и регулярно ослабляли кровопусканием.

Я забираю рисунки и складываю вместе с медицинской картой. Лео не хочет отдавать лист со столом, пока я не обещаю вернуть. Тогда сам проводит на углу маленькую черту – отмечает свою вещь. Взрослые пять лет распоряжались его именем, кровью и телом; теперь даже бумагу я беру только с разрешения.

В коридоре появляются слуги Марисы с сундуками. Они несут их к выходу, стараясь не шуметь. Я выхожу следом и нахожу её возле кареты. На женщине дорожный плащ, лицо скрывает лёгкая вуаль.

– Вы уезжаете? – спрашиваю я.

Мариса вздрагивает, но быстро возвращает спокойствие.

– Мне стало хуже. Феликс считает, что дорога в столицу сейчас безопаснее, чем ожидание здесь без моих лекарей.

Её личный врач, тот самый Феликс, поправляет ремни на медицинском сундуке и не смотрит мне в лицо. Арден подходит к жене. Мариса сразу протягивает ему руку, будто ожидает прежней помощи у подножки.

– Ты останешься, – говорит он.

– На каком основании? Я беременна и плохо себя чувствую.

– Пока только на основании моей просьбы, – отвечает Арден, не повышая голоса. – Прямых доказательств против тебя нет. Но после сегодняшнего разговора я не позволю исчезнуть вместе с людьми, которые могут подтвердить твои поездки.

Мариса снимает вуаль. В её глазах появляются слёзы – сдержанные, злые.

– Значит, слова твоей бывшей жены и больного ребёнка для тебя важнее моего здоровья?

– Тебя осмотрит независимая целительница, – Арден отодвигает от неё дорожный плащ.

– Нет. Меня осматривает Феликс. Только он знает течение беременности.

Она возвращается в дом сама, отказавшись от руки Ардена. Сундуки разворачивают следом. Орен ставит людей у кареты и у комнаты Марисы. Арден не может арестовать беременную жену по старой платёжной записи и детскому рисунку. Поэтому оставляет ей свободу внутри здания – и приказ наблюдать за каждым выходом.

Лео всё ещё нужен им живым. Пока мы не узнаем зачем, даже закрытая дверь не делает его безопасным.