Текст книги "После развода. Наш сын не погиб, дракон! (СИ)"

Автор книги: Николетта Фэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

10. Кто подменил лекарство

10. Кто подменил лекарство

Орен запирает кладовую и собирает в перевязочной всех, кто входил туда после полудня. Я остаюсь рядом: только я могу понять, кто действительно касался лекарств, а кто просто принёс ящики.

Агна злится открыто. Две молодые помощницы испуганы. Трое новых слуг Ардена держатся ровно, пока Орен не кладёт на стол журнал.

– Никто не уйдёт, пока мы не восстановим каждую минуту, – говорит он. – Кто переносил пузырьки с верхней полки?

Первый слуга указывает на второго. Тот сразу отрицает, и разговор начинает превращаться в удобную свалку вины. Я останавливаю обоих.

– Метка на моём пузырьке была привязана синей нитью. Сейчас там серая. Кто принёс нити для подписей?

Одна помощница вспоминает, что моток закончился. Новый принёс молодой слуга по имени Тевен. Он стоит у стены, сцепив руки за спиной. На большом пальце виден свежий след от синей краски.

– Я только подал нить, – отвечает он слишком быстро. – К пузырькам не прикасался.

Я беру чистую ткань, смачиваю водой и протягиваю ему.

– Вытри палец.

Тевен медлит. Орен подходит ближе, но я жестом прошу его не давить. Если слуга испугается охраны, скажет то, что от него хотят услышать, и мы получим удобную ложь вместо имени.

– Синяя краска остаётся от моей метки, – объясняю я. – Нить ею не пропитана. Ты открывал пузырёк.

Он вытирает палец. На ткани появляется знакомая синяя полоса. Плечи Тевена опускаются.

– Мне сказали только долить, – выдыхает он. – Я не знал, что мальчику станет хуже.

– Знал, – возражаю я. – Ты записывал его еду и лекарства. Человек, который платил, не просил долить мёда.

Тевен краснеет и смотрит в пол. Деньги ему понадобились на долг младшего брата, которого забрали бы в долговую артель. Первый раз он передал расписание караулов, убеждая себя, что сведения нужны для охраны будущего наследника. Потом запросили дозы. Когда он понял, что происходит, уже получил половину оплаты и боялся признаться.

– Я думал, его увезут в хороший дом, – бормочет он. – Здесь тесно, он больной… Мне сказали, госпожа Мариса хочет спасти ребёнка от плохого лечения.

– И поэтому потребовала налить ему то, от чего он заболеет сильнее?

Тевен не находит ответа. Он не выглядит преданным заговорщиком. Передо мной испуганный человек, который каждый раз соглашался на следующий шаг, потому что признаться становилось дороже.

– Кто тебя нанял? – Орен остаётся возле стола, но Тевен всё равно косится на стражника за дверью.

– Не знаю имени. Да не знаю я! – Он стирает со лба пот рукавом и размазывает синюю краску по виску. – Видел его у конюшни, когда люди госпожи Марисы приехали. Один из её конюхов сам подал ему огонь. Я решил, он из свиты.

Арден перестаёт листать журнал.

– Как выглядел?

Тевен торопится ответить и путается: то называет мужчину седым, то говорит, что волосы скрывал капюшон. После нескольких попыток остаются две приметы – шрам возле уха и дешёвый табак, запах которого держался на записках. В лицо слуга его толком не разглядел.

– Записки куда носил? – Я подвигаю к Тевену воду, но он не пьёт, только обхватывает чашку обеими ладонями.

– Под камень за старой прачечной. Ночью. А там оставляли квитанцию со склада. Её можно обменять на деньги.

При слове «квитанция» он слишком быстро убирает ногу под стул. Орен замечает это вместе со мной и зовёт стражника.

– Не надо сапоги резать, – Тевен сникает. – В подкладке они. Три штуки. Последнюю обещали завтра, когда мальчишке станет хуже.

Орен велит не трогать камень у прачечной и ставит там наблюдение. Тевена запирают в старой бельевой комнате с решёткой на окне; снаружи остаются двое стражников. Если посредник придёт, слуга должен узнать его сам.

– Не убивайте меня, – просит слуга, когда его уводят. – Я всё сказал.

– Поэтому останешься жив, – отвечает Арден. – Если продолжишь говорить правду.

Я возвращаюсь к Лео. Сын уснул после чистого настоя, положив под ладонь лист со своим именем. Я проверяю пульс и устраиваюсь на стуле. В коридоре всю ночь ходят стражники. После подмены Арден не доверяет даже прежней охране: меняет посты парами, воду и еду для свидетеля проверяют на кухне.

Перед тем как уйти к заставе, Орен лично приносит Тевену ужин. Слуга съедает хлеб и похлёбку при нём. Чашку с водой оставляют пустой, чтобы утром налить свежую из общего кувшина. Все меры кажутся достаточными, и именно это позволяет мне ненадолго уснуть.

Перед рассветом меня будит Орен.

Он ничего не говорит у койки. Я вижу его лицо и сама накрываю Лео одеялом, прошу Агну не выпускать мальчика из палаты. В коридоре пахнет пролитой водой и мокрой шерстью.

Тевен лежит на полу возле койки. Чашка опрокинута, по доскам расплылась лужа. На шее проступает тёмная полоса. Губы посинели, но кожа ещё тёплая.

Я опускаюсь рядом, проверяю дыхание, потом пульс. Переворачиваю его голову и вижу мелкие кровоизлияния в глазах. Его душили тканью или мягким ремнём. На сопротивление сил уже не осталось: под ногтями чисто, стул не сдвинут.

На губе Тевена засохла вода, возле виска остался след от края койки. Убийца не боролся с ним и не оглушал. Просто дождался, когда снотворное лишит человека возможности позвать стражу. Я приподнимаю ворот: полоса на шее широкая, без рисунка верёвки. Рядом на полу лежит полотенце, но оно сухое и слишком короткое. Значит, орудие убийства унесли.

– В воде снотворное, – говорю я, понюхав чашку. – Сильное. Сначала он уснул.

Один стражник клянётся, что воду принёс знакомый работник кухни. Второй видел того лишь со спины. Чашку проверяли по запаху, но снотворное почти ничем не пахнет. Через несколько минут пришёл человек в плаще наместника с запиской о дополнительном допросе. Подпись Орена подделали. Стражники пропустили его внутрь и оставили дверь открытой, однако из своего места не видели койку за шкафом. Убийце хватило минуты.

Я прошу повторить время по шагам. Работник принёс воду сразу после смены кухонной прислуги. Человек с запиской появился, когда один из стражников отошёл позвать напарника. Кто-то знал распорядок новых постов уже через несколько часов после его введения. Значит, утечка не закончилась на Тевене.

Арден заставляет обоих стражников показать, где они стояли. Койку действительно закрывает высокий шкаф. Он не оправдывает их, но и не тратит время на крик: переводит под арест до проверки, ставит людей Орена и велит вынести шкаф из комнаты. Каждый следующий свидетель будет находиться на виду у охраны постоянно.

– Где этот человек? – спрашиваю я.

– Исчез во время смены постов, – отвечает Орен. – Плащ нашли у чёрного входа.

Арден читает поддельную записку. Не срывается на стражников, хотя оба ждут наказания. Приказывает запереть все выходы, сверить людей и больше не принимать распоряжений на бумаге без личного подтверждения.

Мы опоздали с единственным свидетелем, который мог узнать посредника. Я заставляю себя осмотреть вещи Тевена. В подкладке сапога Орен находит три плотные квитанции. На них нет сумм, только номера партий и название склада.

Я узнаю номера на мешках с горьким корнем из каравана. По книгам склада именно оттуда годами поступали подавляющие травы в частные лечебницы.

Квитанции выданы в разные месяцы. Первая – почти год назад, задолго до появления Лео в нашем городе. Вместо самих трав Тевен получал право забрать деньги за уже проведённые партии. Такой платёж не связать с именем нанимателя, если не поднять книги склада. Убийца не нашёл спрятанный тайник в сапоге или решил, что бумажки ничего не доказывают.

Арден отправляет запрос в городскую управу. Ответ приходит быстро: владельцем числится благотворительное общество, которое закупает лекарства для больных детей.

Общество семьи Веймаров.

Люди Марисы знали о горьких травах и покупали их большими партиями.

11. Старая лечебница

11. Старая лечебница

Квитанции ведут к складу, складские книги – к загородному поместью лекаря Грегора Вальта. Его имя уже стоит на нескольких старых накладных, но только смотритель склада соглашается объяснить, куда уходили травы.

– В частную лечебницу, – говорит он, вытирая ладони о фартук. – Для детей из хороших семей. Закрылась года три назад.

Арден отправляет отряд сразу. Я собираю сумку следом.

– Ты останешься с Лео, – произносит он, увидев, как я складываю бинты и два средства от жара.

– В книгах могут быть медицинские записи. Орен не отличит след от подавляющей травы от обычного назначения.

– Справлюсь, – отзывается командир от двери, но без особой уверенности.

Я смотрю на сына. После бессонной ночи он опять уснул, прижав к груди мою накидку. Агна сидит рядом, на столе стоят приготовленные мной чашки с лекарствами. У каждого пузырька новая метка, а за дверью дежурят люди, которых Орен знает много лет.

Уехать на несколько часов правильно. Тело всё равно сопротивляется: я трижды проверяю сумку Лео, объясняю Агне дозы, потом повторяю то, что она знает лучше меня.

– Если он проснётся и меня не будет…

– Скажу, куда ты поехала и когда вернёшься, – перебивает Агна. – Не «скоро». Назову время. Ты сама учила.

Я оставляю Лео короткую записку с рисунком солнца над крышей: вернусь до заката. Он не умеет читать, но Агна покажет рисунок и повторит обещание. Арден ждёт в коридоре, не торопит.

До поместья едем меньше двух часов. Ливень закончился, зато колёса вязнут в размытой дороге. За городом желтеют первые листья, вода стоит в канавах. Я держу сумку на коленях и каждый раз, когда карета замедляется, представляю Лео проснувшимся у пустой двери.

– Агна не позволит никому войти, – говорит Арден.

– Я знаю.

– Орен оставил лучших людей, – напоминает Арден, задерживаясь у двери.

– Знаю.

Он понимает, что перечисление мер не помогает, и больше не продолжает. Просто открывает дверцу на каждой остановке, сам проверяет, почему мы встали, и возвращается, когда обещал. Возможно, делает это для меня. Возможно, уже учится для сына.

Лечебница Вальта оказывается обычным старым поместьем за низкой каменной оградой. Штукатурка осыпалась, половина окон заколочена. Во дворе сохнут простыни смотрителя, возле крыльца валяется детская деревянная ложка. Никаких тайных ворот и вооружённой стражи.

На дверях палат сохранились номера. В первой стену испещрили зарубки разной высоты, во второй возле окна прибит крючок слишком низко для взрослой одежды. Я поднимаю с пола выцветшую ленту. Такие завязывают на рубахах, чтобы дети не путали вещи. Здание закрыто, но в нём действительно жили десятки маленьких пациентов, а не существовали только строки в складских книгах.

Пожилой смотритель уверяет, что здание пустует три года. Орен предъявляет распоряжение наместника, и мужчина отдаёт ключи. Внутри пахнет пылью, мышами и старым мылом. Палаты освобождены, кровати проданы, на стенах остались светлые прямоугольники от снятых полок.

– Книги где? – спрашиваю я.

Смотритель сначала пожимает плечами. Когда Арден велит опечатать его комнату до конца обыска, вспоминает про сухой подвал. Там действительно стоят ящики. Часть книг отсырела, несколько связок явно унесли недавно: на пыльном полу видны чистые полосы.

Мы работаем прямо на перевёрнутых ящиках. Орен проверяет счета и имена поставщиков, Арден – подписи тех, кто привозил детей. Я беру истории лечения.

Сначала записи кажутся обычными. Жар, кашель, плохой аппетит, смена повязок. Потом повторяется одно и то же: ребёнку дают горький настой, через несколько дней вносят «снижение активности», «слабый знак», «удобен для перевозки». Лекарь подбирал дозы так, чтобы дети не умирали, но не могли сопротивляться и выдавать происхождение.

В одном журнале между страницами остаётся лист с детским рисунком: дом, дерево и три человека, у самого маленького вместо рук две длинные линии. Я кладу рисунок отдельно от улик, хотя он ничего не доказывает. Выбросить его обратно в ящик не могу.

Имена почти везде вымышленные. «Мальчик А., слабые лёгкие», «девочка из северной семьи, припадки», «ребёнок без фамилии». Родителей заменяют доверенные лица. Болезни описаны подробно, потому что лекарства нужно было рассчитывать по весу, но откуда взялся ребёнок, нигде не указано.

Я сопоставляю две записи с детьми из каравана. У Эдны совпадают ожог на плече и неправильно сросшийся мизинец. В книге она названа «девочкой Л.», поступившей после пожара. Семилетнего мальчика с воспалением лёгких записали под другой фамилией и оставили в лечебнице уже после того, как температура нормализовалась. Вальт менял имена, но не мог убрать медицинские приметы – иначе сам запутался бы в пациентах.

– Если эти книги дойдут до семей, они смогут узнать детей, – говорю я. – По шрамам, старым переломам, болезням.

Арден поручает Орену пронумеровать каждую книгу и поставить людей у подвала. Ничего не выносят без двух подписей. После убийства Тевена даже старый лист нельзя оставлять на доверии одному человеку.

В нескольких книгах я нахожу те же дозы горького корня, что на бирке Лео. Детям давали его месяцами. У одного мальчика после увеличения дозы началась рвота, и запись обрывается. У девочки постоянно воспалялась кожа под серебряными пластинами.

– Здесь держали драконьих детей, – говорю я Ардену. – Подавляли признаки рода и записывали осложнения как обычную болезнь.

Он читает страницу, потом закрывает книгу слишком осторожно.

– Вальта найти живым. Всем передать отдельно.

Орен отправляет гонца. Сам остаётся, потому что из подвала есть второй выход в сад, а смотритель слишком часто поглядывает в ту сторону. За дверью находят сгоревшие бумаги и лопату с влажной землёй. Кто-то пытался уничтожить часть архива после перехвата каравана, но ливни залили яму.

Я выхожу в сад вместе с Арденом. В земле лежат обугленные края журналов. Мы собираем их на холст, не касаясь голыми руками. На одном куске уцелел месяц рождения Лео, на другом – фамилия лекаря Вальта. Смотритель уверяет, что жёг старую плесень, но Орен находит в его комнате новый кошель с серебром. Мужчину задерживают для допроса. Он не знает содержания книг; ему заплатили лишь за то, чтобы убрать несколько связок до приезда наместника.

Снова человек, который согласился на маленькую грязь и старательно не задавал вопросов. Я возвращаюсь в подвал, пока Арден выясняет, кто принёс деньги. Ответа нет: платил незнакомый всадник.

Я возвращаюсь к книгам. Нужный год лежит в дальнем ящике. Пятый день месяца, когда родился наш сын. Запись о поступлении одного ребёнка.

«Мальчик, пять дней. Драконья кровь проявляется слабо. Фамилии нет. Вес недостаточный. Кормление каждые два часа».

Я читаю строчку несколько раз. Возраст совпадает, но таких младенцев могло быть больше. На следующей странице перечислены приметы: тёмный пушок на голове, родинка возле правого уха, полукруглый рубец под левой ключицей.

У Лео есть этот рубец. Я заметила его в первую ночь, когда меняла мокрую рубаху: бледная дуга длиной с ноготь, слишком ровная для случайной царапины. Когда-то акушер прижёг там воспалившуюся кожу, и Арден ругался, что отметина останется навсегда.

– Это он, – говорю я.

Арден подходит. Я показываю дату, возраст и строку о рубце. Он опирается ладонями на ящик и читает сам, не доверяя чужому голосу.

Ни Веймар, ни Мариса здесь не названы. Указан только человек, который привёз младенца: управляющий семейного дома. Подпись размазана, зато рядом стоит номер документа о передаче.

Я перелистываю журнал приёма. Документ забрали обратно вместе с сопровождающим. В графе «основание» написано: временное содержание и кормилица до отдельного распоряжения.

Это старое поместье Вальта действительно было первым местом, куда увезли нашего сына.

12. Кормилица

12. Кормилица

В записи о приёме есть ещё одна строка: имя кормилицы совпадает с женщиной из расходов рода.

Орен сразу отправляет гонца на север. К вечеру приходит ответ: женщина живёт в посёлке возле старой мельницы. До неё почти день пути.

К письму приложена короткая приписка местного священника. Тесса не прячется, помогает дочери растить троих детей и несколько раз отказывалась разговаривать с чужими людьми о прежней работе. После закрытия лечебницы её уже искали двое мужчин. Она прогнала обоих и на следующий день сожгла часть старых бумаг. Значит, кто-то боялся её воспоминаний ещё до нашего расследования.

– Я поеду, – говорю Ардену.

– Лео только начал оставаться с Агной.

– Поэтому ты хочешь оставить меня с ним и сам задать вопросы о кормлении младенца? – Я застёгиваю дорожную сумку.

Арден принимает довод. Мы возвращаемся в город до заката, как обещали. Лео встречает меня у двери палаты. Он не бросается на руки: сначала берёт записку с солнцем, потом показывает на настоящее окно, где солнце уже касается крыш. Я пришла вовремя.

Ночью объясняю, что утром уеду ещё раз и вернусь после темноты. Лео слушает, сжимая деревянную ложку. Я рисую луну над лазаретом и оставляю второй лист. Он прячет его рядом с первым.

Утром он не отпускает мой рукав. Я не вырываюсь и не обещаю вернуться раньше, чем смогу. Сажусь рядом, показываю на рисунке дорогу, дом Тессы и обратный путь. Потом отдаю Агне ключ от лекарской кладовой при нём и перечисляю людей, которые останутся у двери. Лео разжимает пальцы только после того, как я повторяю время возвращения по солнцу и луне.

Арден ждёт в коридоре. На прощание сын не смотрит на него, но и не прячется, когда отец обещает привезти ответ. Возможно, Лео не понимает слов. Всё равно Арден произносит их без красивой уверенности, словно знает: обещание ещё придётся выполнить.

До северного посёлка мы добираемся на следующий день. Последнюю часть пути карета не проходит, поэтому идём пешком вдоль мельничного ручья. У дома кормилицы маленький огород, под навесом сушится детская одежда – здесь теперь живут её внуки.

Почти всю дорогу Арден читает копию записи о пятидневном младенце. Один раз спрашивает, мог ли Лео уже тогда быть настолько слаб, что мать решила увезти его ради лечения. Я отвечаю честно: мог. Наш сын родился тяжело, плохо дышал, почти не ел. Но для лечения не требовалось показывать отцу чужое тело и сообщать матери о смерти.

После этого Арден складывает лист и больше не ищет объяснений за мать.

Женщину зовут Тесса. Она видит мундир Ардена и пытается закрыть дверь.

– Я всё отработала. Деньги получила законно. Ничего не крала.

Арден придерживает створку ладонью, но не входит.

– Мы хотим спросить о младенце, которого вам принесли пять лет назад.

– Никакого младенца не было, – хозяйка пятится, задевая плечом косяк.

Она отвечает слишком быстро. В глубине дома плачет ребёнок, и Тесса невольно оборачивается. Я прошу Ардена отойти от двери. Потом снимаю с плеча сумку и кладу на ступеньку, показывая, что не собираюсь прорываться внутрь.

– Мне сказали, что мой сын умер, – говорю я. – В те дни вам платили за его кормление. Вчера я нашла запись: пятидневного мальчика привезли в лечебницу Вальта. У него был рубец под левой ключицей.

Тесса смотрит на меня. На Ардена больше не глядит.

– Вы мать?

– Да, – отвечаю я, не отпуская её запястья. – Мы нашли его живым.

Она садится прямо на порог. Из комнаты выходит молодая женщина с ребёнком на руках, но Тесса просит её вернуться и закрыть дверь в кухню. Только после этого позволяет нам войти.

– Меня посадят? – спрашивает она, прежде чем мы успеваем снять плащи. – Скажите сразу. Я никуда не побегу, только дочь не пугайте.

– Если бы вы хотели убить ребёнка или продать его, я привела бы стражу, – отвечаю я. – Мне нужна правда. Что вы знали в тот день и что сделали.

Тесса смотрит на Ардена, ожидая другого ответа. Он снимает с пояса оружие и оставляет у двери.

– За кормление больного младенца вас не накажут. Но если солжёте, я вернусь уже с дознавателем.

Его прямота пугает её меньше неопределённости. Тесса закрывает ставню со стороны улицы, ставит перед нами чайник и только тогда садится.

В доме тепло и пахнет печёными яблоками. На полке стоят деревянные игрушки, возле печи сохнут маленькие сапоги. Тесса всё время разглаживает край передника, будто пятилетняя давность оставила на ткани складку.

– Мне сказали, что ребёнка прячут ради лечения, – начинает она. – Что мать тяжело больна, а в доме спорят из-за наследства. Я не спрашивала фамилию. За вопросы не платили.

Платили щедро: больше, чем она получала за месяц у обычной семьи. Муж тогда лежал после травмы, в доме не было муки. Тесса согласилась на три дня, потому что ребёнка привезли с повитухой и бумагой. Всё выглядело законно. Лишь позже она поняла, что в документе не было имени матери и места родов.

– Почему вы сохранили вещи? – спрашиваю я.

– Потому что на четвёртый день пришёл управляющий и потребовал всё сжечь. Одеяло забрал сам. Рубашку я спрятала. Если ребёнок умер бы у меня, мне понадобилось бы доказать, что привезли его живым.

Она боялась с самого начала, просто нужда оказалась сильнее страха.

– Его привезли живым? – Я не могу удержать голос ровным.

Тесса кивает. Мальчик был очень слаб, плохо брал грудь, первые сутки почти всё срыгивал. Она кормила по капле, грела у печи и не спала рядом. На второй день он начал есть лучше. На третий уже плакал, когда опаздывали с кормлением.

Она показывает, как держала его: высоко у плеча, потому что лёжа он захлёбывался. В первую ночь младенец почти не издавал звуков. Под утро вцепился пальцами в край её сорочки и не отпускал даже во сне.

Я отворачиваюсь к окну. Лео делает то же самое сейчас, только держится за мой рукав. Эта привычка появилась не в лечебнице и не в фургоне. Пятидневный ребёнок уже искал ткань взрослого, который мог остаться рядом.

– Значит, он поправлялся, – говорю я.

– Да. Я думала, его вернут матери. – Тесса вытирает ладони о передник. – Потом приехали двое от Вальта. Показали бумагу и забрали.

Арден достаёт копию записи из лечебницы.

– Бумага была такой?

– Нет, – Тесса отодвигает копию. – Та была с большой печатью, на плотном листе. Мне её дали прочитать, чтобы я не кричала и не звала священника.

– Чья печать?

Тесса смотрит на знак Ардена, вышитый на внутреннем крае плаща. Ей требуется время, чтобы ответить.

– Ваша. Семейная.

Арден спрашивает, кто привёз ребёнка в первый день. Она описывает дорогую закрытую карету, двух слуг и мужчину лет пятидесяти, который назвался управляющим леди Эстель. Тесса запомнила имя хозяйки, потому что управляющий несколько раз повторил: решение принято ради будущего рода.

Он потребовал не выходить с младенцем во двор и закрывать занавески. На вопрос о матери сказал, что госпожа слишком слаба и не должна знать, где ребёнок, пока старшие не решат семейный спор. Тесса тогда решила, что речь о временной разлуке. Лишь после приказа сжечь вещи поняла: мальчика не собираются возвращать прежней жизни.

– Моя мать знала, – произносит Арден.

Тесса пугается его лица и начинает оправдываться. Она не видела родов, не уносила младенца из палаты, не знала, что родителям сообщили о смерти. Ей дали живого ребёнка и приказали кормить. Когда люди Вальта забрали его, она спросила, куда. Управляющий ответил: в место, выбранное госпожой Эстель.

Я не позволяю Ардену закончить разговор на этом. Прошу Тессу вспомнить одежду ребёнка, медальон, одеяло. Одеяло было простое, без родового шитья. Медальона не было. Все вещи, по которым отец мог узнать сына, оставили на теле другого младенца.

– А документ? – спрашиваю я. – Вы читали подпись?

– Подпись управляющего. Но сверху было написано, что он действует по личному распоряжению леди Эстель. Печать я знаю: в молодости служила в одном из её домов. Такая же стояла на расчётных листах.

Арден просит повторить дословно. Тесса вспоминает не всё, зато уверена в двух фразах: «вывести младенца из столичного дома» и «до решения госпожи Эстель». Ни Вальт, ни Веймар в первом распоряжении не упоминались.

Тесса приносит маленький мешочек. Внутри лежит деревянная пуговица от первой рубашки и свёрнутый платок с вышитой датой. Она сохранила их, потому что ребёнка увезли внезапно, а потом никто не вернулся.

Я узнаю вышивку родильного дома.

Арден берёт платок, но пальцы не удерживают край. Ткань падает ему на колени. Теперь перед ним не предположение о подкупленном лекаре и не имя Вальта в книге.

Первый приказ увезти Лео пришёл из дома его бабушки – от матери Ардена.