Текст книги "После развода. Наш сын не погиб, дракон! (СИ)"

Автор книги: Николетта Фэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

37. Она забрала чужого ребенка

37. Она забрала чужого ребенка

Мариса едет за младенцем, которого выдавала за собственного, а мы теряем время у главных ворот.

Судебный экипаж успел выехать без отметки. Дежурный клянётся, что видел на дверце печать канцелярии и не имел права задержать. Орен заставляет его назвать цвет лошадей, затем отправляет людей к двум дорогам. Арден подсаживает меня в первую свободную карету.

– Дом при палате ближе к реке, – говорю кучеру. – Через Рыбную площадь.

Кучер натягивает левую вожжу.

– Там мостовые перекрыты.

Я вспоминаю дворы вокруг рынка.

– Тогда переулком красильщиков. Быстрее!

Колёса подпрыгивают на камнях. Я перебираю содержимое сумки, которая осталась при мне после осмотра Селии: бинты, маленький нож, пузырёк спирта, пакет жгучего порошка для прогрева, соли, игла. Ничего, чем можно безопасно остановить драконицу, держащую младенца.

Арден замечает мои пальцы на пакете.

– Что это?

Я разжимаю ладонь и показываю пакет.

– Горчичный корень. В глаза попадёт – ослепит на несколько минут. Рядом с ребёнком бросать нельзя.

Арден смотрит на тонкую бумагу, будто прикидывает расстояние.

– Тогда не бросай, пока я не отведу его от неё.

Я затягиваю ремень сумки.

– Если сумеешь подойти.

Он не обещает, что сумеет. Проверяет короткий клинок, убирает обратно и велит кучеру остановиться за углом. Последние шаги мы проходим пешком, чтобы стук колёс не предупредил Марису.

У дома открыта дверь. На ступенях валяется детское одеяло. Селия стоит в прихожей босиком, держится за стену и пытается вырваться из рук служанки. На её виске краснеет ссадина.

– Она забрала его, – выговаривает Селия. – Сказала, что выйдет через сад и вернёт, если дадут лошадь.

На её рубашке я замечаю свежее пятно крови.

– Кто с ней?

Селия вытирает щёку тыльной стороной ладони.

– Тот чиновник. Был. Я ударила его кувшином. Он лежит на кухне, его связали.

Служанка показывает окровавленную салфетку. Значит, Мариса осталась одна. Это не делает комнату безопаснее: женщине, потерявшей всё, больше незачем беречь свидетелей.

Из дальнего коридора доносится плач. Один короткий вдох, затем надрывный крик. Селия дёргается к двери.

Я удерживаю её за плечи.

– Если ворвёмся вместе, она испугается. Сначала покажите план дома.

На полу лежит дорожка с вытертым узором. Служанка проводит пальцем по цветам: гостиная, узкий проход к комнате отдыха, дверь в сад. Через кладовую можно выйти к заднему крыльцу, но Арден уже движется туда вдоль внешней стены.

– Я перекрою сад, – говорит он. – Лиана, жди, пока она увидит меня.

Я хочу возразить, что ждать с плачущим ребёнком за стеной невозможно. Потом вспоминаю Лео на руках Вальта и заставляю себя досчитать до десяти. Арден исчезает за углом дома.

Мы с Селией идём по коридору. Под её ночной рубашкой проступило свежее пятно. Ей нужно лечь, но женщина прижимает ладонь к животу и шагает дальше.

– На полке перед комнатой есть таз и кувшин, – шепчет она. – Я мыла там руки.

Я снимаю кувшин с полки и передаю ей.

– Возьмите воду. Держитесь за моей спиной.

Селия не берёт сосуд сразу.

– Это мой сын.

Я вкладываю горлышко кувшина ей в ладонь.

– Поэтому вы должны остаться на ногах, когда я передам его вам.

Она смотрит на меня с яростью. Я узнаю её слишком хорошо и не уговариваю отойти. Только показываю, как держать кувшин за горлышко, чтобы вода выплеснулась одним движением.

Мариса ждёт в комнате отдыха. Окно распахнуто в сад, однако снаружи уже стоит Арден. Он не входит. Узкий проём оставляет ему один шаг, а Мариса прижимает ребёнка к груди и держит нож у края пелёнки.

На ней всё ещё платье с разбирательства. Подол порван, один рукав мокрый. Мальчик кричит у её плеча, а она качает его привычным движением. От этого спокойного покачивания мне становится страшнее.

– Дайте экипаж, – говорит Мариса. – До западных ворот. Потом я оставлю его в церкви.

Ребёнок заходится криком у её плеча.

– Вы уже один раз оставили чужого ребёнка у себя, – отвечаю я. – Получилось плохо.

Нож приподнимается.

– Не приближайся.

Я останавливаюсь у порога. Селия дышит мне в затылок. Вода в кувшине тихо плещется, и Мариса переводит взгляд на звук.

– Уведите её, – требует она. – Я не стану говорить, пока она здесь.

Селия выходит из-за моего плеча настолько, чтобы Мариса увидела её лицо.

– Его нужно кормить, – произносит Селия. Голос дрожит, но слова слышны. – Он ел больше двух часов назад. Когда голодный, выгибается и захлёбывается криком. Вы держите слишком высоко.

Мариса невольно опускает ребёнка чуть ниже. Пальцы помнят уход за сыном, которого она потеряла. Этой памяти хватает на движение, но не на жалость к матери перед ней.

– Я знаю, как держать младенца.

Селия качает головой.

– Вы знали своего. Моего не знаете.

Крик срывается. Малыш запрокидывает голову, пелёнка сползает с плеча. Лезвие оказывается ближе к его шее.

Арден делает полшага из сада.

– Мариса, посмотри на меня.

Она поворачивается к окну. Не полностью – сохраняет меня в поле зрения. Я замечаю на пороге каменную полоску, которая отделяет комнату от коридора. Если намочить её, гладкий камень станет скользким. Но сначала нужно заставить Марису шагнуть сюда без ребёнка перед собой.

– Ты увёз моего сына на родовое кладбище, – говорит она Ардену. – А через два дня побежал спасать её мальчика.

Арден не опускает взгляда.

– Да.

Мариса прижимает нож плотнее к пелёнке.

– Даже не попытался понять, что со мной будет.

Арден не защищается. Не говорит о своей боли и не предлагает ей удобного врага.

– Я не понял. За это отвечаю я. Ребёнок Селии к нашей семье отношения не имеет. Отдай его.

Малыш всхлипывает и на секунду затихает.

– Тогда у меня ничего не останется.

Я слышу в её голосе ответ раньше, чем она двигает нож. Мариса не собирается уходить без доказательства своей прежней жизни. Если экипажа не будет, она уничтожит то, что напоминает о подмене.

– Селия, сейчас, – говорю я.

Вода летит не в Марису. Селия выплёскивает её на каменную полоску и отступает, освобождая проход. Я рву пакет зубами, сыплю горчичный порошок на мокрый пол и ударяю носком по краю лужи. Жёлтые брызги поднимаются прямо перед лицом Марисы.

Она закашливается и прикрывает глаза. Нож дёргается в сторону от пелёнки. Я бросаю сумку ей под ноги и отступаю в узкий коридор.

– Ты хотела выйти? Иди сюда.

Мариса кидается на меня. Первый шаг попадает на сухую дорожку, второй – на мокрый камень. Подошва скользит. Она прижимает ребёнка сильнее, пытаясь удержаться, и в этот миг Селия ныряет сбоку, подхватывает сына под затылок и спину.

Пелёнка натягивается между женщинами.

– Отпусти! – кричу я Марисе.

Она не отпускает. Арден входит с другой стороны и перехватывает запястье с ножом. Не ломает его резким движением: ребёнок слишком близко. Давит пальцы по одному, пока лезвие не падает в воду.

Селия тянет сына к себе. Ткань рвётся по краю, и малыш оказывается у неё на груди. Я закрываю их своим телом, слышу кашель Марисы и тяжёлое дыхание Ардена. За окном уже бегут люди Орена.

Мариса пытается подняться. Мокрые волосы прилипли к лицу, глаза слезятся от порошка.

– Он был моим, – повторяет она.

Селия садится прямо на пол. Проверяет пальцы ребёнка, уши, пятнышко под лопаткой, будто должна заново убедиться, что вернули именно его.

– Нет, – отвечает она. – Вы его держали. Матерью от этого не стали.

Я промываю малышу лицо чистой водой. Порошок до него почти не долетел; он кашляет от плача, но дышит свободно. Селия позволяет мне осмотреть шею и только после этого прижимает сына к коже под расстёгнутой рубашкой. Крик стихает не сразу. Постепенно ребёнок узнаёт тепло и запах, которых его лишили.

Марису поднимают двое стражников. Серебряный браслет возвращают на запястье, теперь с двойной цепью. Она остаётся жива, в сознании и больше не может спрятаться за смерть собственного сына.

К вечеру нас снова собирают в зале. Селия остаётся в лечебнице с ребёнком, а я приношу заключение: угрозы его жизни больше нет. Показания служанки, связанного чиновника и Ардена добавляют к делу ещё одну попытку похищения.

Мариса сидит под усиленной охраной и молчит. Для неё объяснения закончились.

Но Веймар всё ещё стоит перед судьями свободным. Он поправляет воротник, просит отдельного слова и поднимается, чтобы доказать: лично он ни одного ребёнка не похищал.

38. Приговоры

38. Приговоры

– Ни одного ребёнка я не похищал, – говорит Веймар. – И ни разу не присутствовал при передаче.

Я успела сменить мокрое платье, но горчичный запах въелся в кожу. Мариса сидит в двух шагах от отца и не смотрит на него.

Старшая советница не спорит. Просит принести ответы из независимых архивов.

Писцы входят с мокрыми папками. Один никак не может развязать шнур и наконец сердито перегрызает узел.

Первой раскрывают заставную книгу. Номер разрешения Веймара вписан между двумя старыми строками более свежими чернилами. Станционный хозяин узнаёт счёт за лошадей, а двое чиновников – приказ пропустить караван Вальта без осмотра.

Советница поворачивает книгу к Веймару.

– Вы не держали поводья. Зато выбрали дорогу, оплатили лошадей и запретили стражникам заглядывать внутрь.

Веймар кладёт ладонь на заставную книгу.

– Вальт возил детей много лет до этого разрешения.

На галерее поднимается мать рыжего мальчика.

– И много лет получал защиту вашего ведомства, – раздаётся с галереи.

Мать рыжего мальчика стоит, сжав в кулаке три возвращённые жалобы. Ей велят дождаться вызова, но она уже идёт к столу. Кладёт листы один за другим и приглаживает загнутые уголки.

– Первый раз мне ответили, что сын сбежал. Во второй написали, что я сама виновата. А потом пришёл ваш чиновник. – Она шарит в кармане, достаёт смятый клочок и расправляет его о край стола. – Вот число. Столько стоило узнать, жив ли мой мальчик.

Веймар просит назвать чиновника. Женщина называет и ещё добавляет, что запомнила щербинку между его зубами. В заднем ряду поднимается мать с чепчиком: тот же человек требовал деньги и у неё.

Отец Миры приносит распоряжение закрыть проверку ради спокойствия Астэров.

Веймар замечает, что его сын уже найден.

– Дочь, – поправляет отец. – Вы даже сейчас не знаете, кого велели не искать.

Пока писец записывает имена, вдоль стены выстраивается очередь. У одного мужчины нет бумаг – только детская туфелька. Советница велит принять и её. Я смотрю на Веймара и вижу, как привычная защита распадается на голоса людей, которых он рассчитывал никогда не собрать в одном зале.

Орен подаёт журнал дежурств городской лечебницы. Бумага пахнет гарью: её нашли в печи, куда слуга успел сунуть край.

– Стражник признался, – говорит Орен. – Феликс передал порошок. Курьер Вальта вошёл после смены караула. Вот приказ перевести Тевена в палату у служебной лестницы.

Веймар перечитывает последнюю строку.

– Я велел не допустить его выступления. Убивать не приказывал.

У меня перед глазами возникает пустая койка. Смятая подушка, остывшая вода, след на горле человека, которому обещали охрану. Те слова уже не вернут Тевена, но хотя бы лишат убийство удобной безымянности.

Старшая советница снимает очки. Стёкла давно чистые, а она всё протирает одно и то же место.

– Вы годами формулировали распоряжения так, чтобы чужие руки делали то, чего вы хотели. Суд услышал эту защиту. Больше повторять её не нужно.

Советники уходят, но никто не расходится. Я размачиваю для кормилицы хлеб. Веймар тянется к дочери по скамье, а Мариса отворачивается.

Спустя час двери совещательной комнаты открываются.

Первой называют Марису. Судья читает старый заказ убийства Лео, нынешнее похищение, подмену ребёнка Селии, использование крови сына и давление на свидетелей. Затем добавляет захват младенца в доме при палате и угрозу ножом.

Мариса перебивает:

– Я его не ранила.

Судья просит принести разрезанную пелёнку. Лезвие оставило на ткани тонкую косую линию в двух пальцах от шеи малыша. Мариса смотрит на неё, и возражение заканчивается.

Её лишают титула и прав на имущество Арденов. Остаток жизни она проведёт в северной крепости. Письма о могиле сына разрешат читать под надзором.

При слове «могила» Мариса вздрагивает. Её настоящая потеря не отменяет преступлений, выбранных после неё.

Веймар слушает стоя. Должность, место в Совете и управление семейными землями он теряет сразу. За покровительство Вальту, подложные разрешения, попытку вывезти Лео, давление на свидетелей и участие в убийстве Тевена его приговаривают к заключению без права встречаться с дочерью.

Большую часть состояния направят на поиски пропавших детей и помощь найденным. Веймар медленно садится и забывает поправить сбившийся воротник.

Вальта приводят из нижних камер. Писец перечисляет похищения, подделки, насилие и продажу детей. Названные им сообщники уменьшают наказание по отдельным пунктам, свободы не возвращают. Книги, дома и деньги Вальта изымают для новых расследований.

Феликс трёт светлое место на воротнике, где утром сняли знак целительской палаты. За похищение младенца, подлог и помощь убийцам он получает уменьшенный срок: показания спасли детей из загородного дома. Звание ему не вернут. Феликс спрашивает, позволят ли хотя бы носить воду в тюремной лечебнице, и кивает, услышав, что это решит другой лекарь.

Эстель поднимается, когда её имя звучит последним. Суд учитывает признание, восстановленную запись Ремы Толь и помощь в поиске старой кормилицы. Наказание за организацию подмены, семейную печать и передачу внука Вальту всё равно остаётся.

Арден может просить, чтобы мать содержали дома под охраной. Советница обращается к нему, а Эстель не выдерживает и смотрит на сына.

Он медлит. Я вижу, как у него белеет шрам на ладони: сжимает кулак под столом. Потом кладёт руку на колено.

– Моё родство с ней не уменьшило того, что пережил Лео. Наказание тоже уменьшать не должно.

Эстель закрывает глаза. Благодарит его – очень тихо, но без обиды. Её отправят в закрытый столичный дом под стражей. Перед уходом она не спрашивает, можно ли попрощаться с внуком.

Осуждённых уводят разными дверями. Мариса спотыкается о юбку, Феликс просит не затягивать браслет на ожоге. Люди, распоряжавшиеся чужими жизнями, ждут, пока пристав проверит замки на их цепях.

Писец приносит новую папку. Первый лист возвращает сыну Селии запись о рождении. Второй завершает развод Ардена и Марисы.

Арден расписывается. Отказ Марисы взять перо отмечают два свидетеля. Писец сыплет на чернила песок, чихает и виновато собирает крупинки.

Пять лет чужого брака заканчиваются среди крошек, мокрых следов и чьего-то неуместного чиха.

Селия ждёт в коридоре. Малыш спит у неё на груди, сытый, с одной рукой поверх одеяла. Она читает восстановленную запись медленно, возвращается к имени матери и касается буквы пальцем. Имя сыну выберет позже, когда перестанет ждать, что кто-нибудь снова назовёт его за неё.

Со спасёнными детьми одна подпись ничего не решает. Миру возвращают родителям после проверки дома. Ещё трое впервые встречаются с семьями при лекарях. Двух пока нельзя отдавать людям, которые сами платили Вальту. Для Тома родных продолжают искать.

Мать рыжего мальчика спрашивает, когда можно забрать сына. Услышав «не раньше осмотра жилья», сначала злится, потом просит список того, что нужно исправить. Орен отдаёт ей свой карандаш. Она записывает прямо на обороте старой жалобы.

Совет открывает отдельные дела по всем журналам Вальта. Работы хватит на годы. Я передаю медицинские заметки и обещаю проверять детей, пока остаюсь в столице. Слово «пока» замечаю уже после того, как произношу.

Зал пустеет к вечеру. На скамьях остаются яблочные огрызки, обрывок пелёнки и десятки царапин от нервных пальцев. Я собираю свои бумаги, но у выхода советники задерживают Ардена.

Ему снова предлагают признать Лео наследником. Происхождение доказано, знак подтверждён, Марек может внести мальчика в прямую линию хоть завтра.

Арден отказывается.

Марек, уже убравший печать главы в карман, переспрашивает:

– Совсем?

Арден качает головой.

– Сейчас – совсем, – отвечает Арден и тут же хмурится. – Нет, я опять говорю за него. Лео пять лет. Пусть сначала научится спать при закрытой двери, если когда-нибудь захочет. Пусть выберет имя. Потом спросите его про род и титул.

Советница раскрывает рот, но Марек поднимает ладонь. Обещает сохранить для племянника право прийти самому. Кольцо главы на его пальце ещё непривычно и всё время цепляется за манжету.

Замок моей сумки заедает. Я дёргаю его дважды, пачкаю палец чернилами и оставляю как есть. Завтра мы можем уехать. Лео ждёт к ужину, хотя Агна наверняка уже накормила его сладким.

У двери Арден окликает меня:

– А ты?

Всего два слова. Я всё равно успеваю испугаться длинного продолжения: замок, фамилия, обещание исправить прошлое. Арден молчит. Ждёт ответа и даже не делает шага ближе.

– Домой.

Он кивает. Дом у меня есть, и оба мы знаем: дорога к нему ведёт прочь от замка Арденов.

39. Я домой

39. Я домой

Дорога к моему дому ведёт прочь от замка Арденов, но сначала приходится вернуться в защищённый особняк за Лео.

Сын ждёт на подоконнике. На столе остыли две тарелки супа, а сладкие пирожки исчезли все до одного. Агна встречает нас таким взглядом, будто именно мы сорвали ужин, затем быстро отворачивается к печи и вытирает щёку передником.

Лео спрыгивает на пол.

– Всех посадили?

Он знает слово «суд», но представляет наказание как одну большую запертую комнату. Я присаживаюсь возле него и объясняю только то, что ему нужно сейчас: Мариса, Вальт и Веймар больше не подойдут; Феликс не будет лечить детей; Эстель останется под стражей.

– Бабушка тоже плохая? – спрашивает Лео.

Я не отвечаю первым удобным словом.

– Она сделала тебе очень плохое. Потом сказала правду. Одно не стирает другое.

Сын думает, глядя на деревянного коня в своей руке.

– Я не хочу к ней.

Он прячет коня за спину, словно Эстель может войти сейчас.

– Не пойдёшь.

Арден стоит у двери и слышит. Раньше он добавил бы, что однажды Лео может передумать, а Эстель раскаивается. Сейчас молчит. Право сына на сегодняшний ответ ему важнее надежды матери.

После еды мы укладываем вещи. Моих умещается в дорожный сундук и две медицинские сумки. У Лео вещей меньше, но сборы занимают дольше: каждую рубашку он помечает чертой, хлеб заворачивает отдельно, бирку с именем кладёт между двумя чистыми листами. Коня сперва оставляет на кровати, потом возвращается и прячет в карман.

Агна разворачивает моё серое платье.

– Это возьмём. В лазарете ты в нём ругалась убедительнее.

Агна расправляет мятый ворот.

– Я не ругаюсь с больными.

Она фыркает и запихивает платье в сундук.

– С больными нет. С теми, кто мешает их лечить, ты за пять лет голос натренировала.

Она складывает платье поверх рубашек и садится на крышку, чтобы я застегнула ремни. Её повреждённый висок ещё желтеет под кожей, но от отдыха Агна отказывается. Говорит, что в пограничной лечебнице без неё наверняка перепутали банки, пациентов и мою кружку.

Наутро Арден провожает нас до экипажа Совета. Сам он остаётся в столице. Нужно передать Мареку семейные счета, дать показания ещё по четырём делам и добиться, чтобы фонд для найденных детей не превратился в красивую печать без денег.

Лео узнаёт об этом у ступеней.

– Ты не едешь?

Арден опускается на корточки, оставляя между ними привычное расстояние.

– Сегодня нет. Я закончу здесь и приеду к вам.

Лео хмурится, пытаясь превратить обещание в точную дату.

– Когда?

Арден показывает на пальцах, сколько осталось дней.

– В первый день новой недели. Если мама разрешит.

Лео поворачивается ко мне. Вопрос Ардена тоже обращён ко мне, только он не задаёт его вслух при сыне.

– Приезжай, – говорю я. – Лео будет ждать.

Арден кивает, и я слышу невысказанное: а ты? Отвечать на него сейчас не хочу.

Пока Агна усаживает Лео, Арден помогает мне закрепить медицинские сумки. Один ремень всё время выскальзывает из пряжки. Мы возимся с ним с разных сторон и сталкиваемся пальцами.

– Лиана, – начинает он.

Я отнимаю руку. Жду предложения поехать в замок, обещания отдельного крыла, разговора о втором браке. После вчерашнего «домой» он мог решить, что у нас осталась только одна неясность – где именно поставить мою кровать.

Арден затягивает ремень и проверяет узел.

– Один раз я уже решил за тебя, что наша семья закончилась. Теперь не стану решать, что ты обязана начать её снова.

Готовый ответ застревает. Я столько лет спорила с ним в воображении, что молчание оказывается неудобнее любой ссоры.

– Хорошо, – говорю наконец.

Арден ждёт продолжения, но я молчу.

– Хорошо? – На губах у него появляется усталая складка. – Я ожидал хотя бы замечания, что понял это с опозданием.

Теперь улыбку приходится прятать мне.

– Ты понял это с опозданием.

Он проверяет узел ещё раз.

– Вот теперь узнаю тебя.

Я почти улыбаюсь и злюсь на себя за это. Между нами официальный развод, могила его сына от Марисы, пять потерянных лет Лео и слишком много разговоров, до которых мы ещё не дошли. Одна точная фраза не превращает всё в лёгкую дорогу.

– Я не знаю, чего хочу от нас, – признаюсь я. – Кроме того, что Лео нужен отец, который выполняет обещания.

Арден поправляет край полотнища над багажом.

– Тогда с этого и начну.

Он не просит награды за терпение. Не наклоняется для прощального поцелуя и не ловит мою ладонь. Отступает от экипажа, освобождая мне дорогу.

Лео прижимается к окну. Арден поднимает руку, сын отвечает не сразу, затем показывает деревянного коня. Колёса трогаются. Я оглядываюсь через плечо и вижу, что Арден остаётся на месте, пока мы не сворачиваем за угол.

От столицы до границы несколько дней. Первую ночь Лео просыпается при каждой остановке. Вторую уже соглашается оставить сапоги под лавкой, хотя коня держит под щекой. На третий день спрашивает, знает ли отец, где мы едем.

– Орен передаёт ему наши отметки со станций, – отвечаю я.

Лео трёт пальцем черту на оконной раме экипажа.

– Значит, не потеряет?

Я накрываю его палец своим.

– Не потеряет.

Я произношу уверенно и надеюсь, что Арден понимает: теперь любое опоздание будет не между ним и мной. Сын измеряет доверие дорогой, часами и тем, возвращается ли взрослый после закрытой двери.

Пограничный город встречает нас знакомым запахом дыма, мокрой шерсти и печёного лука. Возле лечебницы лопнула вывеска, зато окна целы. Под навесом ждут пациенты, а на крыльце дежурная лекарка спорит с поставщиком бинтов.

Увидев меня, она бросает спор на середине.

– Лиана! С вас сняли отстранение?

Я достаю заверенную копию решения. Бумагу передают из рук в руки, кто-то хлопает меня по плечу, кто-то сразу начинает рассказывать о кашле, который «совсем пустяк, только ночью дышать невозможно». Агна отгоняет всех до утра и велит сначала занести сундуки.

Лео держится за мой рукав. Он знал лечебницу как место работы, но ещё не видел комнат над ней, где мы жили. Я веду его по узкой лестнице, открываю дверь и жду.

Внутри тесно после столичных домов. Кухонный стол шатается, печь коптит, на подоконнике засох базилик. В маленькой спальне стоит моя кровать, во второй комнате – пустая койка, которую Агна заранее поставила для Лео.

Сын обходит жильё дважды. Открывает шкаф, заглядывает под койку, проверяет обе двери. Я не тороплю его. Наконец он кладёт коня на подоконник и проводит на дереве маленькую черту.

– Тут моё?

Он спрашивает очень тихо, будто громкий голос отменит ответ.

– Твоё. Можно переставить койку, выбросить покрывало и разрисовать стену, если сначала спросишь хозяйку дома.

Лео оглядывается на лестницу.

– Тебя?

Я киваю.

– Меня.

Он принимает это кивком. Потом замечает, что у входа лежат только наши сапоги.

– А папины где?

Он раздвигает наши сапоги носком.

– Он пока в столице. Помнишь?

За окном темнеет. До первого дня недели ещё четыре ночи, и Лео загибает пальцы, сбивается, начинает заново.

– Папа приедет завтра?