Текст книги "После развода. Наш сын не погиб, дракон! (СИ)"

Автор книги: Николетта Фэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

4. Эти дети тоже…

4. Эти дети тоже…

Слова о годах ещё звучат в палате, когда в коридоре зовут Ардена. Один из возчиков согласился говорить, а на дворе заканчивают разгружать фургоны. Арден смотрит на сына и не двигается.

– Иди, – говорю я. – Узнай, кто это сделал.

Ему приходится выбрать между первым утром рядом с найденным ребёнком и людьми, которые могут привести к похитителям. Пять лет назад я ненавидела его за то, как легко он уходил в дела, оставляя меня с болью. Сейчас сама отправляю его, потому что в соседней палате лежат ещё дети.

– Я вернусь, – говорит Арден мальчику.

Ребёнок никак не реагирует. Арден не требует ответа и уходит вместе с Ореном, тем самым офицером, который ночью молча выполнял его приказы. Я впервые слышу имя командира охраны, когда их окликают во дворе.

Агна появляется через минуту с тазом чистой воды.

– Ты всю ночь сидела, – ворчит она, разглядывая меня. – Умойся хотя бы. Я останусь с ним.

Я беру таз и ставлю на стол, но отойти не могу. Мальчик провожает каждое моё движение. Если я исчезну за дверью, он может решить, что обещание «никуда не иду» закончилось вместе с ночью.

– Умоюсь здесь.

Агна не спорит. Она смачивает ткань и помогает ребёнку стереть кашу с подбородка, заранее спрашивая разрешения так же, как делаю я. Мальчик терпит её прикосновения, однако за мой рукав всё равно держится.

Из малой палаты доносится кашель. Помощница зовёт меня посмотреть девочку с ожогом на плече. Я обещаю ребёнку вернуться через несколько минут, показываю на дверь и на себя, но его пальцы сжимаются.

– Я пойду с тобой, – предлагает Агна.

– Ты останешься здесь. – Я пытаюсь осторожно разжать детский кулак. Мальчик молча тянется следом. – Я должна посмотреть других детей. Ты в безопасности. Агна будет рядом.

Он отпускает только тогда, когда я снимаю верхнюю рабочую накидку и оставляю на подушке. Сминает её под щекой, не сводя глаз с двери.

До соседней палаты десять шагов. Я считаю каждый.

Там стоят шесть коек, хотя детей привезли девять. Двое спят на тюфяках у стены. Старшему на вид лет десять, младшему едва исполнилось три. У многих на запястьях те же полосы, только серебро носили не все. У девочки с ожогом кожа повреждена недавно: похоже, во время захвата фургона её прижало к жаровне.

Я промываю плечо, накладываю повязку и расспрашиваю стражника, который записывает приметы. Девочка называет имя – Эдна – и город, где жила с родителями. Фамилию вспоминает не сразу.

Стражник перестаёт писать.

– Я знаю это имя, – говорит он. – Моя сестра служила у их соседей. Там ребёнок умер при пожаре прошлой зимой.

Эдна слышит слово «умерла» и начинает плакать. Я отбираю у стражника лист, присаживаюсь возле койки и прошу его привести человека, который умеет разговаривать с детьми тише. Потом объясняю девочке: мы проверим адрес, а до тех пор она останется здесь и никто не повезёт её обратно в фургон.

К полудню подтверждение приходит из городской управы. Эдну действительно считали погибшей. Тело после пожара семье не показали: дом обрушился, останки якобы нельзя было опознать.

Второго ребёнка узнаёт лекарь из соседнего квартала. Семилетний мальчик два года назад тяжело болел воспалением лёгких. Родителям сообщили, что он умер в частной лечебнице, а тело уже подготовили к погребению. Теперь он сидит перед нами, боится назвать прежнее имя и прячет хлеб под матрас.

Я возвращаюсь к сыну между каждым осмотром. Один раз застаю его спящим. Агна сидит рядом и штопает мою оставленную накидку, а мальчик держит край ткани в кулаке. Я могла бы остаться и смотреть, как он дышит. Вместо этого снова иду к остальным.

Арден возвращается после полудня. На его сапогах засохла грязь со двора, ворот расстёгнут, будто он несколько раз забывал застегнуть его обратно. В руках у Орена деревянный ящик с бумагами.

– Возчик знал только место следующей остановки, – сообщает Арден. – Ему платили за перевозку и дали пузырёк на случай задержания. Имени заказчика он не слышал.

– А бумаги?

Орен ставит ящик на стол в пустой перевязочной. Арден закрывает дверь, но оставляет её приоткрытой: из коридора видно палату сына. Я замечаю это и придвигаю стол так, чтобы самой тоже видеть вход.

В ящике лежат разрешения на перевозку больных детей. Нормальные бланки, настоящие подписи, восковые печати. В каждом документе указано, что ребёнка сопровождают для лечения за границей. Болезни подобраны такие, при которых чиновник не станет долго держать фургон у ворот.

– Кто-то мог украсть печати? – спрашиваю я, просматривая даты.

Орен качает головой.

– Тогда пришлось бы украсть десятки. Разные города, разные ведомства. И подписи настоящие. Мы уже сравнили первые две.

Арден берёт разрешение Эдны. В бумаге указано другое имя, но совпадают возраст, цвет волос и шрам на плече. Документ выписан спустя три дня после пожара, в котором она якобы погибла.

– Их сначала объявляли мёртвыми, – говорю я. – Потом вывозили как больных. Семьи уже не искали.

– Не всех похищали одинаково, – отвечает Арден. – Среди детей есть те, кого родственники сами отдали в лечебницы. Один возчик утверждает, что родителей убеждали в смерти позже.

Я представляю мать, которая получила закрытый гроб и пять лет жила с такой же пустотой. Перед глазами появляется Лиана из прошлого: едва стоящая после родов, с бумагами о разводе на одеяле. Я закрываю документ раньше, чем пальцы начнут мять край.

– Нужно найти семьи опознанных детей. Не посылать обычные извещения. Привезти кого-то, кто сможет подготовить их и убедиться, что перед ними действительно ребёнок.

Арден кивает Орену. Тот записывает распоряжение, не споря с тем, что отдаю его я.

Из коридора доносится быстрый топот. Я уже у двери, когда Агна появляется на пороге с моим сыном на руках. Он проснулся, не увидел меня и начал вырываться из постели. Сейчас мальчик не плачет, только цепляется за накидку, которую Агна успела набросить ему на плечи.

– Я оставила тебя на несколько минут, – говорю я, забирая его. – Прости. Я должна была предупредить понятнее.

Он обхватывает меня за шею. Я прижимаю его слишком крепко и сразу чувствую, как напрягается его спина. Ослабляю руки, но поставить на пол не могу.

– Лиана, – осторожно начинает Агна, – тебе нужно хотя бы поесть.

– Потом.

Арден смотрит на меня поверх раскрытых бумаг. Он видит, что я считаю каждое дыхание ребёнка и поворачиваюсь к двери при любом звуке. Ничего не советует. Только предлагает Орену перенести работу в соседнюю комнату, чтобы я могла остаться с сыном.

До вечера они проверяют печати. Я кормлю мальчика, меняю повязки и слушаю обрывки докладов. Разрешения проходили через настоящих чиновников. Кто-то годами убеждал их не задавать лишних вопросов или приказывал подписывать бумаги.

Орен разворачивает последнее разрешение. На обороте стоит отметка отдела Совета, без которой караван не выпустили бы за границу. Арден читает фамилию руководителя и долго не поднимает голову.

– Кто? – спрашиваю я.

Он поворачивает документ ко мне. Я знаю герб на печати: видела его на свадебных дарах, присланных в дом Ардена уже после нашего развода.

Разрешение каравану выдал отдел Совета, которым руководит лорд Веймар – отец нынешней жены Ардена.

5. Караван должен был уйти раньше

5. Караван должен был уйти раньше

Арден забирает документ из моих рук и кладёт рядом с остальными, будто одна печать Веймара может заразить весь стол.

– Орен, даты.

Командир охраны уже перебирает бумаги. Я сажусь с ребёнком на узкую скамью у стены. Он не хочет возвращаться в палату, пока видит меня, и я не настаиваю. Заворачиваю его в свою накидку, даю чашку воды и слушаю.

– Разрешение выдано двенадцать дней назад, – говорит Орен. – Караван вышел из столицы через два дня. При хорошей дороге они пересекли бы границу позавчера.

Арден находит на карте повреждённый мост.

– Ливни задержали их на три дня.

Я смотрю на отметку заставы. Официальная передача области новому наместнику назначена только на послезавтра. Арден приехал раньше вместе с передовым отрядом, но об этом знали лишь несколько человек.

– Они рассчитывали пройти до твоего прибытия, – говорю я.

Орен разворачивает журнал пограничной стражи. В нём уже стоят подготовленные отметки для ночного пропуска: фамилия дежурного, число фургонов, перечень лекарских грузов. Оставалось вписать время.

– Если бы дорогу не размыло, караван никто не остановил бы, – подтверждает он. – Проверку застав начал мой отряд. По вашему приказу, господин, мы выехали на три дня раньше остальных.

Арден проводит пальцем по пути каравана. На лице появляется выражение, которое я помню по военным донесениям: злость уходит глубже, освобождая место расчёту.

– Значит, ребёнка везли не ко мне. Его убирали до того, как я приму область и сменю людей на границе.

Мальчик под накидкой напрягается при слове «убирали». Я прикрываю его ухо ладонью и качаю головой. Обсуждать рядом с ним собственную смерть взрослым слишком легко.

– Дальше без нас, – говорю я Ардену. – Он всё слышит.

Арден сразу собирает бумаги. Мы возвращаемся в палату. Орен остаётся в перевязочной и уносит с собой карту. Перед тем как закрыть дверь, он сообщает, что уже отправил людей к размытому мосту и на станцию, указанную возчиком.

Сын садится на койку только вместе со мной. Я предлагаю ему кашу, но он указывает на хлеб. После нескольких ложек всё равно прячет половину корки под подушку. На этот раз я кладу рядом чистую ткань, чтобы еда не лежала на простыне. Он наблюдает за мной, ожидая, что я отберу запас, и понемногу расслабляется.

Одна из помощниц приносит снятые с каравана мешки с лекарствами. На каждом прикреплена бирка с номером ребёнка, дозами трав и короткими пометками. Я раскладываю их по столу, пока Агна меняет воду в тазу.

У бирки с номером семь указан возраст – пять лет. Ниже выведено одно слово: «Лео».

Я показываю мальчику бумагу и произношу имя. Он поднимает голову. Когда повторяю, касается собственной груди.

– Лео? – спрашиваю я.

Он кивает.

Я беру другой лист, пишу крупные буквы и показываю ему. Читать он, кажется, не умеет, зато узнаёт очертания: проводит пальцем по первой букве, затем снова касается груди. На обороте лекарской бирки рядом с именем стоят дозы горькой травы. Кто-то записывал ребёнка как пациента и одновременно отмечал, сколько нужно дать, чтобы он оставался слабым. Я отрываю эту часть, складываю для расследования, а лист с именем оставляю Лео. Он прячет его рядом с хлебом.

Имя простое, тёплое. Чужое. Во время беременности мы с Арденом выбрали сыну другое и никому не успели его назвать. Я пять лет хранила это имя в памяти, как единственную вещь, которую у меня не отняли. Теперь оно принадлежит младенцу, которого я похоронила, а живой мальчик передо мной знает себя как Лео.

Арден возвращается как раз тогда, когда я снова произношу имя. Замирает у двери, понимая всё без объяснений.

– Его так называли? – спрашивает он.

Я протягиваю бирку. На обороте стоит штамп старой лечебницы, но название почти стёрлось. Арден читает и смотрит на сына.

– Мы можем вернуть ему имя, которое выбрали, – начинает он, затем замечает, как мальчик сжимает чашку. – Если он сам когда-нибудь захочет.

Я ожидала спора. Родам важны имена, особенно имя первого сына. Арден когда-то часами перебирал семейные книги, искал подходящее среди предков. Сейчас он кладёт бирку на стол и опускается возле койки так, чтобы Лео видел его лицо.

– Лео, – произносит он. – Я Арден.

Мальчик не повторяет. Отодвигается ближе ко мне, однако не прячет лицо.

– Значит, Лео, – говорю я. – Пока он сам не решит иначе.

– Да.

Первое решение о сыне мы принимаем одинаково. Оно длится несколько секунд, но после него Арден остаётся возле койки чуть увереннее. Я тут же напоминаю себе: согласие по поводу имени не возвращает нам семью. Оно лишь не отнимает у ребёнка ещё одну знакомую вещь.

Лео роняет перо, когда Арден подаёт ему чистую ткань. Мужчина не приближается, кладёт её на край стола и ждёт. Мальчик забирает ткань только после того, как Арден отступает. Так отец получает своё первое маленькое разрешение помочь – без прикосновения и благодарности.

К вечеру Орен приносит новые бумаги и личное письмо Ардена. Пока он докладывает о пустой станции, я замечаю печать на конверте – семейный знак, продавленный сбоку. Арден читает письмо у окна.

– Марек принял управление землями, – говорит он, поймав мой вопросительный взгляд. – Мой двоюродный брат. Мы виделись на свадьбе.

Я помню спокойного мужчину, который почти весь вечер носил на руках сонную дочь, чтобы жена могла танцевать. Значит, на время службы Ардена дом не остался без управления.

– Он знает о Лео?

– Пока нет, – Арден складывает письмо. – Напишу сам, когда мы поймём, кому можно доверять.

Арден садится за маленький стол и начинает письмо. Не диктует секретарю, не отдаёт через обычную почту. Просит Марека проверить старые семейные счета и никому не объяснять причину. Когда ставит подпись, Лео тянется к перу. Арден замечает, кладёт рядом чистый лист и отходит. Мальчик долго не решается, потом берёт перо обеими руками и оставляет на бумаге кляксу.

Орен возвращается почти ночью. Вместе с ним приходит гонец Совета, доставляющий срочные короткие письма быстрее обычной почты. Конверт промок только по краям. На лицевой стороне написано имя Ардена, на обороте стоит личная печать его жены.

Арден читает молча. Потом перечитывает вторую строку и сминает край листа.

– Что там? – спрашиваю я.

Он не прячет письмо. Мариса пишет, что узнала о найденных детях и потрясена случившимся. Просит мужа беречь себя, обещает помочь связями семьи и сообщает, что уже выехала. Текст безупречно заботливый. Ни одного слова о мальчике, чей возраст совпал с возрастом нашего сына, хотя именно эту новость, судя по ответу, ей успели передать.

– Она знала, что ты будешь здесь? – Я возвращаю письмо.

– Собиралась приехать позже, к официальному вступлению в должность.

Арден складывает лист. Его жена находится ближе, чем я думала, если уже пустилась в дорогу вслед за ним. Лео засыпает, обнимая мою накидку, а я смотрю на ровные строки женщины, которая заняла моё место в его доме.

Мариса приезжает завтра.

6. Почему ты меня оставил?

6. Почему ты меня оставил?

Письмо Марисы лежит на столе между пустой чашкой и пузырьком с жаропонижающим. Я не хочу смотреть на её печать, но каждый раз, когда тянусь за лекарством, вижу её имя.

Лео спит беспокойно. Агна устроилась на соседней койке и обещала разбудить меня, если он позовёт. Я всё равно стою в дверях, пока она не поднимает голову от штопки.

– Он дышит, Лиана. И будет дышать, пока ты поговоришь в соседней комнате.

Арден ждёт в пустой перевязочной. За окном уже светлеет, но до утра ещё далеко. Он успел сменить мокрый мундир, привести волосы в порядок и снова стать похожим на человека, которому подчиняются сотни людей. Только красный след от вспыхнувшего знака не скрывает даже опущенный рукав.

Я оставляю дверь открытой. Отсюда видна койка Лео.

– Почему ты меня оставил?

Арден не притворяется, что не понял. Берёт стул, но не садится, проводит ладонью по спинке и отпускает.

– После его смерти?

– После того, как мне сказали о смерти, – уточняю я. – Ты ещё несколько месяцев был моим мужем. Я хочу знать, в какой из них ты решил, что рядом со мной больше нечего делать.

Он поворачивается к окну. На дворе стражники меняют караул, колёса телеги скрипят по мокрым камням. Арден мог бы дождаться шума и спрятать ответ в нём, но говорит раньше.

– Мне показали тело.

Я хватаюсь за край стола. Мне никто никогда этого не рассказывал. После родов я почти не вставала. Ребёнка унесли прежде, чем я пришла в себя. Арден возвращался в спальню бледным и молчаливым. Я думала, он тоже поверил лекарю на слово.

– Ты видел его?

– Держал. – Арден отвечает с усилием. – Младенец был завёрнут в наше одеяло. На груди лежал медальон, который я отдал повитухе. Он не дышал. Лекарь сказал, что сердце остановилось окончательно.

В коридоре кто-то закрывает дверь, и Лео во сне шевелится. Я делаю шаг к палате, но Агна уже поправляет одеяло. Приходится остаться и принять новый кусок прошлого, который ничего не исправляет, однако объясняет, почему Арден не искал сына.

– Значит, подменили ребёнка, – говорю я. – Другого новорождённого.

Арден кивает. Он смотрит на свои руки, словно по-прежнему чувствует вес того маленького тела.

– Я не сомневался, что наш сын умер. Но ты спрашиваешь о другом.

– Да, – отвечаю я. – Я спрашиваю о себе.

Он наконец садится. Для Ардена это редкая слабость: признавать, что стоять труднее, чем говорить.

– Лекари сказали, что следующая беременность убьёт тебя. Мать говорила о наследнике. Совет требовал ясного решения. Родственники напоминали, что после смерти отца я отвечаю за земли и людей. Всё это правда, Лиана. И всё это удобно перечислять.

Я жду продолжения, не помогая ему.

– После похорон я перестал приходить в нашу спальню, – говорит Арден. – Не потому, что не мог смотреть на тебя. Рядом с тобой я видел то, чего не сумел спасти. Ты плакала, а я искал лекарей, проверял отчёты, уезжал в гарнизон. Мне казалось, если заняться тем, что можно исправить, я снова стану полезным.

– А потом ты решил исправить род новым браком.

Он принимает резкость, но не соглашается с удобной формулировкой.

– Потом я решил, что долг даёт мне право уйти. Это решение принял я.

Я вспоминаю бумаги на одеяле. Арден не принёс их, пока я лежала в родовой горячке, как иногда делает память, усиливая худшее. Прошло несколько месяцев. Я уже ходила, снова понемногу принимала пациентов. Именно поэтому он, вероятно, решил, что я выдержу и это.

– Ты мог выполнять долг и оставаться моим мужем, – говорю я. – Мог не требовать от меня новых родов. Мог выдержать дом, где нам обоим больно. Ты выбрал другой выход.

Я помню, как после его ухода собрала вещи в один сундук. Платья не помещались, зато лекарские книги уложились все. Обручальное кольцо я сняла только на постоялом дворе, когда поняла, что по привычке продолжаю касаться его большим пальцем. Арден не видел ни дороги, ни первой комнаты над аптекой, ни ночей, когда я брала чужих детей на руки и потом часами не могла уснуть.

Арден долго молчит. Не отворачивается, не начинает спорить с каждым словом.

– Да.

Одно признание причиняет больше, чем объяснения. Я ждала его пять лет и теперь не знаю, что с ним делать.

– Когда появилась Мариса?

– Матери хотелось объявить помолвку сразу, – Арден опирается ладонью о стол. – Я отказался. Женился почти через год после развода.

– И у вас были дети.

Он понимает, что мне известно мало. После отъезда я не следила за новостями рода и вычёркивала из писем знакомых любые упоминания его семьи.

– Несколько беременностей, – отвечает Арден. – Все закончились потерями. Последняя продолжается сейчас.

В его голосе нет равнодушия. Он скорбит о нерождённых детях другой женщины, и у меня нет права превращать их смерть в счёт между нами. Но я спрашиваю то, что уже задело слухом даже мой далёкий город.

– После второй потери Совет снова предложил тебе развод?

Арден опускает ладонь на стол. На пальце нет брачного кольца – военные драконы носят знак брака на цепочке под одеждой, чтобы металл не мешал в бою. Раньше я сама застёгивала эту цепочку на его шее.

– Предложил. Я отказался.

– Почему? – Я смотрю на цепочку, скрытую воротом мундира.

Он отвечает не сразу. Из палаты доносится тихий кашель Лео, и мы оба поворачиваем головы.

– Потому что уже знал, кем стал в первый раз. Второй женщине я такого не сделаю.

Я встаю. Мне больно слышать, что Марисе досталась его выученная верность, оплаченная нашей семьёй. И всё же передо мной мужчина, который хотя бы понял собственную подлость до этой ночи, без надежды вернуть меня.

– Ты мог написать мне.

– Что? Что осознал слишком поздно? – Арден говорит тише. – Ты уехала, построила жизнь, перестала носить моё имя. Я не имел права приходить за облегчением к тебе.

– Сейчас ты тоже не имеешь.

– Знаю, – отвечает он, не двигаясь с места.

Лео снова кашляет. Я возвращаюсь в палату, проверяю дыхание и даю ему воды. Он сонно цепляется за мой палец. Арден остаётся за порогом, пока Агна не приносит старые книги лазарета: по моему распоряжению помощники подняли все документы, связанные с родильным домом пятилетней давности.

Мы раскладываем их на свободной койке. В день родов записано всё: лекарства, имена дежурных, оплата погребения, выдача одеяла. На следующей странице расходы должны прекратиться.

Они продолжаются.

Три дня подряд из счёта рода перечисляли деньги кормилице. Суммы небольшие, но рядом стоит подпись управляющего, а в последней строке указан адрес деревни.

– Может быть, записи внесли заранее? – спрашивает Агна, склоняясь над книгой.

– Тогда их перечеркнули бы после смерти ребёнка, – отвечаю я. – И не ставили бы подпись каждый день.

Арден отправляет Орена проверить старый адрес. Деревня находится за городской стеной, поэтому через час командир возвращается с приходской книгой. Кормилица давно уехала на север, но каждый год присылает священнику короткую весточку и деньги за могилу мужа. Последнее письмо пришло весной.

Женщина, которой платили за кормление нашего сына после его официальной смерти, живёт далеко – и она жива.