Искатель, 2011 №8

Текст добавлен: 9 августа 2026, 21:00

Текст книги "Искатель, 2011 №8"

Автор книги: Николай Новиков

Соавторы: Павел Михненко,Ирина Комиссарова

Жанры:

Научпоп

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 13 страниц)

Назад к карточке книги

В сентябре сыграли свадьбу. Берестяное колечко не поддалось ни мыльной воде, ни ножу, ни кусачкам. И золотой символ мирского брака обиженно скользнул на средний палец его руки...

Прошел год...

Как-то вечером после рабочего дня Данила с женой сидели на диване в их маленькой гостиной. Ирина, как всегда, щелкала клавишами ноутбука, выискивая что-то в интернете. Данила отрешенно переключал каналы телевизора.

– Надо же... – покачала головой Ирина.

Он вопросительно поднял глаза.

– Смотри! – она повернула к нему ноутбук. – Тайга горит. Как раз в том месте, где ты тогда... пропал.

– Поселок там большой, – встревожился Данила.

– Поселок вроде бы не затронуло. Уже три дня горит в одном месте, дальше огонь не распространяется. Ученых понаехало...

– Карту выведи! – схватил он ее за руку.

– Данила, напугал! – вздрогнула Ирина.

– Карту выведи, пожалуйста! – повторил он.

Ира пожала плечами, пощелкала по ссылкам. На экране возникла спутниковая карта района бедствия. Вот речка (омуль там прямо в руки прыгает), вот болота (хохочущие на разные голоса), вот поселок, похоже, он в безопасности... Выжженный участок тайги, пятном с копеечную монету, чернел в десяти километрах к северу.

– Эльга! – выкрикнул он. Ирина вздрогнула, ноутбук выпал из ее рук и упал на пол.

– Данила, что с тобой!

Он обхватил голову руками. Его бил озноб.

– Данила, Данила! – трясла его жена.

Он поднял на нее глаза, она отшатнулась, прочитав в его взгляде признаки безумия.

– Мне надо... Ирина, мне туда нужно!

– Куда туда? – недоуменно спросила она.

– Это ненадолго. Я должен... Прости!

Даже не позвонив матери и не предупредив начальство, он выехал в аэропорт. Дорога заняла почти целые сутки: самолетом из Москвы, потом – вертолетом до районного центра, дальше – попуткой до поселка. Потом пешком. Вокруг очага стояли посты МЧС, но пройти незамеченным было легко – желающих проникнуть в аномальную зону (именно так уже стали называть это место). было не много.

Данила вышел рано утром и уже к середине дня подошел к границе пожара. В лицо ударило жаром. Зрелище действительно было странным. Огонь сплошной стеной стоял на одном месте, не распространяясь дальше какой-то невидимой границы. Там, внутри зоны, за языками пламени виднелись искореженные головешки деревьев, черная земля.

Данила сбросил с плеча рюкзак, снял куртку. Подошел вплотную к границе огня. Задымилась рубаха, по усам и бороде пробежали предупреждающие искорки. Он набрал полные легкие воздуха и сделал шаг...

Нога еще не успела коснуться прожженной земли, как огонь отступил, образовав коридор. Данила кивнул – «Вот так...» – и пошел вперед. Огонь отступал все дальше и дальше. Под ногами хрустели, рассыпаясь, черные угли.

– Эльга! – позвал он. – Эля!

Порыв ветра пронесся над горящей тайгой, вздрогнул горячий воздух. Огонь начал слабеть прямо на глазах и скоро совсем потух. Только струйки белого дыма напоминали о былой трагедии.

– Эльга, – тихо сказал Данила.

– Вернулся... – прозвенел за спиной знакомый голос. Сердце сжалось. Он обернулся.

Эльга стояла посреди выжженной поляны, склонив голову к плечу. В ее огромных глазах читалась тоска, перемешанная с радостью.

– Элька, ты зачем безобразничаешь? – спросил он...

Они сидели у реки, опустив в воду ноги. В голубом небе щебетали птицы.

– Ты сдержал обещание, вернулся, – сказала она.

– Эля... – он замолчал, не зная, как продолжить.

Она быстро повернулась и приложила ладонь к его губам:

– Не надо! Молчи. Поезжай домой, теперь все будет хорошо...

Данила сидел с удочкой на берегу тихой подмосковной речушки. Вокруг шумел густой рукотворный лес. На поплавок села большая стрекоза, засверкала золотистыми глазками.

За спиной послышались шаги. Подошел парень и сел рядом с Данилой.

– Ну что, порыбачишь еще, дед? – спросил он.

Данила кивнул, не сводя глаз с поплавка.

– Ладно, тогда я вечером за тобой заеду, часов в пять. Идет?

– В семь, – сказал Данила.

Молодой человек засмеялся:

– Ну, в семь так в семь. Только деда Паша опять ругаться будет. Он все о твоем здоровье беспокоится.

– Пусть о своем здоровье беспокоится, – заворчал Данила.

– Но, деда Паша сказал...

– Так, слушай, Егор, – прервал его Данила. – Тебе деда Паша кто? Дед. Вот ты его и слушай. А мне он внук – пацан сопливый! Так что пусть помалкивает. Доживет до моих лет, тогда и будет советы давать.

– Да уж, до твоих лет доживешь... – снова засмеялся молодой человек. – Удачной рыбалки. До вечера, деда Данила!

Молодой человек ушел.

Желтогрудая птичка села на ветку. Поплавок дернулся, Данила подсек... Эх, пусто! Снова забросил.

За деревом мелькнуло белое платье, послышались легкие шажки. Эльга села рядом с Данилой, обхватила за руку. Прижалась щекой.

– Все рыбачишь, Данилушка?

– Рыбачу, Элька, – ласково ответил старик и поцеловал девушку в щеку. – Опять прибежала?

– Куда же я без тебя? Ты же – суженый мой, – ответила она.

Данила посмотрел на берестяное колечко на своем пальце.

– Точно, суженый... Вот уж сто двадцатый год. Давай, что ли, рыбу ловить?

– Давай, – засмеялась она и крепче прижалась к нему.

По небу плыли белые облака, похожие на пряди овечьей шерсти.

Ирина КОМИССАРОВА

ДОРОЖНОЕ

ПРОИСШЕСТВИЕ

На родной стороне, говорят, и камушек знаком, а на чужбинке – словно в домовинке. И солнце светит не так, и деревья шумят по-другому, и ветер дует незнакомый. И спится беспокойно, и на душе нерадостно, и у кушаний вкус неприятный... Есть такие люди, которым на одном месте не сидится, все-то их куда-то вдаль влечет; иные в заграницах времени проводят больше, чем в собственном отечестве. Таковым-то людям, должно быть, везде хорошо, а обычному человеку – где свое, там и мило.

Будь на то воля Петра Налимова, он бы ногой не ступил на чужую землю. Но в жизни приходится поступать не токмо сообразно желаниям. Следуя долгу, отправишься не то что за пределы самых дальних рубежей, а и вовсе за край света.

Укрепляясь этой благонравной мыслью, Петр держал путь в тридевятый саксонский град Ляйпциг для обучения инженерному делу. Открывать кладезь наук было послано трое; поначалу и ехали втроем – но под Гродно Налимова свалила лихорадка. Призванный лекарь, вислоусый лях, заявил, что двигаться дальше в такой кондиции ему никак «не вольно», а у попутчиков, конечно, не было возможности дожидаться, пока товарищ поправится. Петр остался на попечении хозяйки постоялого двора, у каковой, понятное дело, и без того забот хватало с излишком. Налимов из семейства был небогатого, так что ни дядьки, ни лакея при нем не имелось, и добираться дальше предстояло ему в полном одиночестве. Оттого пребывал он некоторое время в унынии, и даже затянул на несколько дней с отъездом, хоть ощущал себя совершенно уже здоровым. В один из этих последних дней разговорился от скуки с одним проезжим – в постояльцах гостиный дом недостатку не чувствовал, но побеседовать было считай что и не с кем: иной не выказывал должного дружелюбия, иной не изъяснялся ни по-французски, ни по-немецки; а все другие наречия – будьте польский, будьте мадьярский, тосканский или ютландский – Петрову уху слышались одной неразличимой китайской грамотой.

Проезжий по-немецки говорил чище, чем сам немец, а по-французски чесал бойчей галла. Знал он и по-польски, и по-шпански, и даже по-русски умел произнести «злава богу» и «это нитшего». Собой был смуглолиц, кучеряв и на диво низкоросл – не боле двух с половиной аршин. Назвался Гвидой, отрекомендовался торговцем. Узнав, что Налимов следует в Ляйпциг, обрадовался и тут же предложил ехать вместе. Одному нехорошо, сказал он, сдвинув черной гусеницей косматые брови; времена злые, лихоимцев на дорогах премного развелось; тот, кто сам по себе, для них легкая добыча, а двое – дело другое. И то правда, подумал Петр, один-то в поле не воин, а двое – уже отряд. Однако же все равно замялся с ответом, гадая про себя, не меньше ли все же опасности самому по себе, чем в неизвестной компании. Уж больно новый знакомец был быстроглаз и повадкой скользок. Ежели так страшно в пути без сотоварища, отчего же Гвидоша с самого начала себе его подыскать не потрудился? Разве что ему-то бояться как раз и некого...

От этаких размышлений Петр затревожился. Гвидаже ничего не замечал, разливался соловьем, обещал сводить в Варшаве в превосходнейшую австерию; после заказал у хозяйки бургоньского и принялся угощать. Петр отговорился оставшимся после болезни головокружением и объявил о намерении отправиться спать. Гвида распрощался с ним в самых дружеских выражениях, пожелав крепкого сна и покойной ночи и призвав завтра же и выехать, словно бы совместное отправление было уже делом решенным.

«Ну уж, дудки, – сказал себе Петр, подозрения которого в отношении говорливого негоцианта всё укреплялись. – Стоит отъехать подальше, он небось сам и приставит ножик к горлу. А то, может, и дружки где-нибудь поджидают – так и подавно не унести ноги. Выеду и точно завтра, да только без него».

Чем больше он думал, тем тверже становилось его решение. Некоторое время спустя он попросил к себе хозяйку и сполна рассчитался за постой, наказав никого об его отъезде не оповещать. После чего и в самом деле лег спать, собираясь встать с рассветом, убив одной пулей двух зайцев: и отбыть пораньше, и отвязаться от непрошеного спутника.

Прошло как по маслу. Пробудился еще затемно, спустился вниз, где еще догуливали самые неуемные из гуляк, велел было подать себе завтрак, да передумал, боясь наткнуться ненароком на назойливого Гвиду. Кобыла на конюшне была, конечно, расседлана, несмотря на вечерние распоряжения, но Петр не стал браниться, так не терпелось ему поскорее выбраться с опостылевшего заезжего двора.

Утро выдалось холодное, и Петр поначалу крепко промерз, но мало-помалу разогрелся, развеселился и взбодрился. Недомогания или слабости он совсем не ощущал; противу того, давно уже не чувствовал он в себе подобной крепости. Теперь все ему представлялось пустяком – все прошлые опасения и страхи.

Мерно стучали лошадиные копыта. На деревьях вдоль дороги сонно вскрикивали галки. Утренний туман еще не рассеялся до конца, и звуки словно проходили сквозь ватный слой, размывались и приглушались, прежде чем быть уловленными слухом.

Уноша скакал уже второй час, временами свистая себе под нос, временами принимаясь отчаянно зевать, так что выворачивалась челюсть. Вспомнилось ему вдруг, как в детстве папаша одного из приятелей пугал их, ребетят, историями про разную нечисть. И любопытно было, и боязно – не поймешь, что сильнее. Ежели кто пужался больше меры и принимался плакать, рассказчик успокаивал: «У нас-то таких нет, всех повывели. Перебрались они в дальние земли – моравские да силезские, голштинские да баварские. Неспехи – к валахам, а лихо к ляхам. Вот там-то они кишмя кишат, по лесам бродят и гостей поджидают».

Петруша усмехнулся тогдашнему своему легковерию. Не так много в мире чудес, как в детстве представляется. Не анчутки в лесах надо беречься, а разбойников или еще каких душегубов, а спасаться не молитвой и крестным знамением, а седельным пистолетом да шпагой.

Словно в ответ на эти мысли, неожиданно почудился Петру за спиной цокот подков – словно тихое эхо, вторившее стуку копыт его собственной лошади. Налимов натянул поводья – отзвук стих. Тронул коня – эхо зазвучало снова. Сердце у Петра ворохнулось. «Это, видать, Гвидка проклятый за мной увязался, – подумал он. – Не иначе как верно я про него угадал».

Он пустил кобылу в галоп. Весь давешний боевой задор как рукой сняло. Туман не давал видеть далеко вперед, и казалось, не осталось на свете ничего, кроме пустынной дороги и леса, высившегося с обеих сторон мрачной стеной. Хоть себя Петр числил молодцом не робкого десятка, однако же безрассудство было ему не свойственно, и приключений он не искал. «Прирежет меня за кошель и поминай как звали», – хмуро подумал он, ругая себя за то, что разболтался накануне с первым встречным.

Вдалеке послышался ему собачий лай, и он размыслил, что, верно, где псы, там и хозяева. Должно быть, поблизости расположилась деревня. Будто в подтверждение догадки дорога тут же выпустила влево неширокий росток, и Петр свернул без дальнейших размышлений.

Через десяток минут и впрямь показалась деревня. Проступили из тумана треугольные крыши домов и шпиль небольшой часовенки.

«Постучусь куда-нибудь, попрошу подать молока и хлеба», – решил Петр, с вечера не имевший во рту маковой росинки. Он спешился и повел кобылу в поводу.

Кроме птичьего перещебетывания никаких прочих звуков слышно не было. Тишина стояла полнейшая, даже псы, которые своим брёхом привлекли внимание Петра, сейчас словно воды набрали в рот. По счастью, смолк и стук копыт невидимого преследователя, верно, не захотевшего обнаружить себя в людном месте – а может, и вовсе упустившего свою цель на развилке.

«Ишь как пусто», – подумал Петр, поглядывая на темные окна, за которыми не видно было никаких признаков жизни. Двери были закрыты, на улицах ни души. Он постучался в ближайший дом, но никто не отворил. Меж тем заброшенным селение не выглядело. Ставни были распахнуты, дворы прибраны, на срубе колодезя стояло ведро, полное воды. Петр шел, крутя головой во все стороны, но не встретил ни единого живого существа. То и дело мерещилось ему то куриное квохтанье, то свиное похрюкиванье, то человеческий оклик – но всякий раз оказывалось, что это распаленное воображение играет над ним очередную шутку. Непонятно было, что и думать. Точно все жители вдруг ушли куда-то разом, притаились где-то неподалеку, скрывшись от глаз постороннего, а собственных взглядов при этом с него не сводя.

Чуднó. А чуднее всего, что ни с того ни с сего все сильнее казалось Петру, что про это самое место, не то что расположения, но даже и названия которого он знать не знал и знать не хотел, он запамятовал что-то. Что-то важное да непростое. Увивалось это что-то вкруг головы, как муха, а стоило потянуться, чтобы ухватить, ускользало прочь, как вода сквозь пальцы. Словно бы вот только что кто-то говорил ему – а что говорил, забылось напрочь.

«Черт с ним со всем, – сказал себе Петр. – Угодно им в прятки играть, пусть другого водящего ищут. Мне недосуг».

Порядком рассердившись, он опять взобрался в седло. Сейчас, пожалуй, он был бы рад, если бы ему под руку подвернулся какой-нибудь разбойник. «Если снова пристроится в хвост, поверну лошадь и поскачу ему навстречу, – объявил Налимов мысленно. – Поглядим, кто от кого в ретираду пустится».

И опять померещилось, что вот только что держалось в голове что-то нужное, да тут же снова потонуло бесследно в памяти.

«Туман еще этот окаянный все никак не разойдется, – подосадовал он. – Уж все время вышло, а ни зги не разглядеть».

И в самом деле, утро уж кончилось давно, а туман не только не редел, но, пожалуй, становился гуще. Кобыла понуро трусила по безлюдной улице, а та будто вытягивалась и вытягивалась вперед, словно вознамерившись длиться вечно.

– Да кругом же хожу! воскликнул вдруг Петр, натягивая поводья.

И точно. Вот и колодезь с ведром; и дом с перекошенной печной трубой, в который давеча стучался; и шпиль часовенки, еле различимый сквозь молочную пелену.

Что за бесовщина, подумал Налимов. Он тронул бока лошади каблуками, но та вдруг принялась упираться и фырчать и никак не желала успокаиваться. Спереди вдруг донесся хриплый басовый вой, от которого у Петра вздыбились волосы на руках и шее. Вой повторился – низкий, утробный, не похожий ни на что прежде в жизни слышанное – и мгновение спустя раздался ответный, уже не спереди, а из-за спины. Кобыла всхрапнула и испуганно заплясала на месте. И еще один откликнулся – совсем уж близко: глухое голодное ворчание, не звериное, не человеческое, а вовсе уж какое-то несообразное.

Кто хочешь оледенел бы от ужаса, но Петр и тут не поддался страху. Он спрыгнул на землю и, крепко ухватив лошадь под уздцы, провел ее за калитку дома с кривой трубой, ставшего почти что знакомым. Лошадь привязал к дальнему дереву, а сам без церемоний растворил незапертую дверь и вошел внутрь. С хозяевами, если они объявятся, уж как-нибудь можно будет объясниться – не до политесу, когда по пятам идет не пойми что, которое так воет, что кровь стынет в жилах.

Комнаты выглядели так же, как и улицы, – словно их только что оставили; бросили, недоделав, все дела и растаяли в воздухе, как по волшебству. Полы были чисто выметены, кровати застелены, печь растоплена. Скамья сдвинута, словно на ней только что кто-то сидел. Петр встал коленом на скамью и придвинулся к окну, собираясь рассмотреть, что за твари вышли на охоту посреди бела дня.

За невысокой оградой в тумане, и верно, кто-то двигался – какие-то высокие скрюченные фигуры. Петр вглядывался, затаив дыхание, словно опасаясь, как бы его не услышали с улицы. И было чего опасаться. Таких созданий, какие представились его глазам, не видывал он прежде даже и в страшном сне. Одни передвигались на четырех ногах, как звери, другие ковыляли на двух, низко свесив вдоль тулова две другие длинные лапищи, так что они почти касались земли. Одна из тварей подошла вплотную к распахнутой настежь калитке и встала, поводя мордой, словно принюхиваясь. Петр отпрянул было от окна, но любопытство пересилило, и он снова осторожно придвинулся к стеклу. Туман расступился, и странная животина была видна как на ладони. Тело у нее было худое, изможденное, покрытое клоками свалявшейся шерсти, сквозь которую просвечивала светлая, почти белая кожа. Морда узкая, длинная, на манер волчьей, с глубоко сидящими глазами и носом, будто вывороченным наружу, так что осталась лишь впадина, едва прикрытая тонкой подрагивающей перепонкой. Зрачки светились, как полуостывшие угли. Если б задался какой живописец изобразить черта из пекла, то и он не смог бы придумать страшней образины.

«Учует конский дух, враз сожрет кобылу», – подумал Петр, завороженно наблюдая, как чудище водит рылом вправо и влево. Вдруг показалось ему, что в сенях скрипнула дверь, и он обмер, заледенел, не в силах пошевельнуться. «Неужто не запер?» – подумал он, чувствуя, как кровь отливает от сердца. Вот и снова скрипнула, уж точно теперь. Петр схватился за шпагу, но даже вытащить ее не смог – руки были словно чужие, пальцы отказывались повиноваться. Никто, однако, не входил, и шагов ничьих не было слышно. Петр бросил взгляд в окно – зверюга стояла на прежнем месте, наклонив уродливую башку к плечу, словно ожидая чего-то. Выхватив наконец застрявшую в ножнах шпагу, Петр бросился в сени. Никого там, по счастию, не обнаружив, трясущимися руками он накинул крюк и привалился к стене, тяжело отдуваясь.

«Ничего нет на свете подлее страха, – сказал он себе. – От страха скорее сгинешь, чем от любой беды. Сколько ни готовься, сколько заранее ни крепись, а столкнешься с настоящим лихом и обомлеешь».

«...Неспехи – к валахам, а лихо – к ляхам...»

Жутко, жутко. Вот тебе и сказки, вот тебе и Юрьев день.

Из огня попал да в полымя.

Уж теперь ясно стало, что и туман неспроста, и дома пустые, и улица, в кольцо свитая. Угодил в ловушку колдовскую, как кур в ощип.

Петр зажмурился, призывая все свое мужество.

«Не пристало мне, как цуцику, под лавкой жаться. Звери или бесы, колдовство или морок – какой толк праздновать труса? Кто устрашился – тот без боя проиграл. Что будет, то будет, а доблесть при любом обороте должна остаться при мне».

Сдвинув брови, Петр прошел в комнату и снова приник к окну. Несмотря на всю решимость, по коже его пробежал озноб. Широкий двор был полон тварей. Десятка два, не меньше, расселись прямо на земле, нетерпеливо царапая ее когтистыми лапищами. С длинных морд капала слюна, щетинилась на загривках лохматая шерсть. Туман выгнулся над собранием высоким куполом: видно было все до мельчайшей подробности, и невозможно было глаз оторвать от зрелища – словно занавес поднялся над театральной сценой.

Совсем стало беспокойно и тоскливо от этого терпеливого выжидания. Сердце сжалось томительным, тягостным предчувствием, застучало глухо и сильно. И снова, снова перехватило горло от сознания чего-то упущенного, позабытого – как будто щекотал ухо чей-то неразличимый тревожный шепот, настойчивый, но бессильный, твердящий на все лады о какой-то только что позабытой вещи, какую забывать ни в коем случае нельзя...

Точно завороженный, глядел он на двор, ожидая заодно с богомерзкими созданиями чего-то неминуемого и неотвратимого, что вот-вот должно было произойти.

В раскрытую калитку вошел новый зверь – выше и мощней всех сидящих. Серая его шерсть отливала серебром, а шел он прямо, как человек, не сгибая спины и не касаясь, как прочие, земли передними лапами. За собою он вел растрепанную девчонку лет двунадесяти, в простом крестьянском платье и расшитой душегрейке. Девчонка следовала за ним послушно, не крича и не упираясь, стек-лянно тараща круглые глаза и обмякнув, как тряпичная кукла.

Убегай, хотел крикнуть ей Петр, но, конечно, не крикнул, только медленно пошевелил губами, точно снулая рыба. Он крепко сжал эфес шпаги, чувствуя щекой, как воздух вкруг его становится горячим и душным, словно сама комната вместе с ним закипала гневом и негодованием.

Чудище вывело девчонку в центр круга и подтолкнуло в спину, так что та покачнулась и жалобно скривила бледное личико. Как по команде, сидевшие звери поднялись и стали медленно приближаться, смыкаясь кольцом вокруг тощенькой фигурки.

«Прочь! – мысленно прокричал Петр. – Убирайтесь к дьяволу, гнусное отродье!»

Он вскочил, с грохотом опрокинул скамью. Твари оборотились на шум, и Петр отпрыгнул за стену, чуть не споткнувшись о собственную шпагу.

Он хотел немедленно выбежать наружу. «Будь что будет, – выстукивало сердце, – будь что будет». «Смелость города берет! – воскликнул громко внутренний голос. – Кто устрашился, тот без боя проиграл!» И тут же другой голос, тонкий и повелительный, возгласил: «Что тебе до девчонки, дурак! Ей уж все одно не спастись, а так и сам сгинешь. Разве разгонишь ты этакую стаищу? Доблесть в том, чтобы голову на плечах сохранить, а не в том, чтобы с плеч обронить».

А ведь и верно, сказал он себе. Что ж я могу один, один в поле не воин, вот если б хотя бы двое. Жалко христианскую душу, но а меня-то кто пожалеет. Ведь и похоронить-то будет некому, и не узнает никто. И девчонку не отобью, и сам пропаду.

Может, и не наяву это все, мелькнула мысль.

Может, ежели не думать ни о чем, то и окажется, что нет ничего. И страшиться нечего, и мучиться не о чем, и решать ничего не надо...

Он опять зажмурился, отворотился совсем от окна, и тогда послышался новый голос, тихий и горестный; и звучал он не в голове, а раздавался в самой комнате. И хоть слова были не русские, не немецкие и даже не французские, Петр понял каждое, будто так и было положено.

– Сотню лет назад это случилось. Сотню лет от этого дня загрызли скарбецкие волкодлаки дочку кузнеца. Сам кузнец напился пьяным и спал мертвецким сном, знать не зная, что вокруг творится, а остальные все по домам сидели, запершись на все запоры. Молодую Каролинку прямо посреди деревни волки пожрали, и никто даже носа за калитку не высунул. Никто не отпер двери, каждый за свою шкуру дрожал. С тех пор проклятье легло на деревню. Как от Каролинки в тот день отвернулись, словно не было ее, так мир от нас отвернулся, словно и нас в нем не жило никогда. Растаяли мы все, будто снег по весне. Смотрят на нас и не видят; говорим мы – не слышат; самая память о нас исчезла, как страница, из книги выдранная. Есть мы – и нету нас. Точно рябь на воде. И каждый день все повторяется сызнова: наползает туман, приходят волки, снова и снова гибнет страшной смертью призрак Кузнецовой Карол инки. И сколько ни кричи, ни отгоняй и ни пали из ружей, поменять ничего нельзя. Наши пули проходят насквозь, не причиняя никакого вреда; наши крики в одно ухо влетают, чтобы тут же в другое вылететь; а Каролинка мертва давно. Сделанного не воротишь, а бездонного не вычерпаешь. Вся надежда наша, что случайный проезжий завернет ненароком в нашу деревню, о которой никто не знает и которой ни на одной карте нет. Редко такое бывает, и всякий раз замираем мы в уповании, что, может быть, на этот раз заклятье будет поломано. Но никто не может совершить того, чего не смогли мы. Каждого страх сковывает по рукам и ногам, каждый прячется за запертыми дверями. Снова и снова умирает призрак Каролинки, снова и снова гаснет наша надежда. Никогда не избавиться нам от наказания. Хлеб наш застревает в горле, как камень, и вода жжет, как огонь. Нет ничего острее на вкус, чем страх; нет ничего горше, чем сожаление.

Петр жмурился все крепче, словно желая отгородиться от тихого голоса, который теперь наконец-то перестал быть неразличимым. Веки были крепко сомкнуты, но и перед мысленным взором скалилась, словно застыв в издевательской усмешке, жуткая морда волкодлачьего главаря, вдруг показавшаяся как две капли воды похожей на гадкую рожу Гвидки с постоялого двора. Точно та же зверья повадка, точно тот же несытый блеск в глазах...

Глухой сдавленный стон слетел с губ Петра. Он хотел выбежать наружу, хотел так отчаянно, как ничего еще не хотел на свете – огорошить тварей истошным криком, вонзить клинок в сердце вожаку и вырвать у него из когтей бедную Каролинку – да только понимал уже, что шпага его пройдет насквозь, не причинив никакого вреда, а самый громкий крик бесследно растает в воздухе, как снег по весне...

INFO

(391)

2011

Главный редактор

Евгений КУЗЬМИН

Художник

Андрей СИМАНЧУК

Адрес редакции

127015, Москва, ул. Новодмитровская, 5а, офис 607

Телефон редакции (495) 685-47-06

E-mail real@iskatel.net

office@iskatel.net