Текст книги "От Сталина до Ельцина"

Автор книги: Николай Байбаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 25 страниц)

Оба они были хитры и вероломны, способны на любой подлог и авантюру. Оба умели терпеливо выжидать удобного случая, чтобы нанести удар. И вот настал срок. Берия и его люди «раскопали» нужные материалы о том, что на дачах и в подсобных хозяйствах руководителей партии Азербайджана имеют место злоупотребления: фрукты и овощи нередко поступают на сторону, в продажу. Берия немедленно доложил об этом Сталину, который поручил Мехлису, главе Госконтроля, незамедлительно проверить факты и доложить лично ему. В Баку срочно выехала большая группа работников партийного контроля во главе с заместителем Мехлиса – Евдокимовым.

Проверка подтвердила, что значительная часть продукции подсобных хозяйств продавалась на сторону, «налево», как говорят.

Багиров понял, что спасения нет, Сталин за подобные дела жестоко наказывал. И теперь, в такой ситуации только решительные «чрезвычайные» меры могли отвести от него суровое наказание. И он пошёл на подлую провокацию. Проведав откуда-то, что высокий гость питает слабость к прекрасному полу, Багиров искусно организовал Евдокимову поездку в Махачкалу с одной из бакинских красавиц, а сам тут же обо всем доложил Сталину, к письму же приложил интимные, красноречивые фотографии... Понятно, что Сталин был вне себя от негодования. Он приказал вызвать к нему Мехлиса и крепко отчитал его за то, что тот доверяет важные партийные дела морально неустойчивым людям.

Можно себе представить, что творил Багиров, являясь председателем одной из «троек», созданных по инициативе Кагановича, «троек», чьи решения обжалованью не подлежали.

На совести самого Кагановича гибель тысяч руководящих работников, членов ЦК партии, крупных учёных, талантливых инженеров. Он, наводя порядок, требовал списки «виновных», а иные списки и сам составлял, размашисто ставя под ними подпись.

Он многие годы общался и работал с ними вместе, как говорится, знал в лицо, и тем не менее спокойно и безжалостно обрекал их одним росчерком пера на смерть.

Н. Дудоров, при встрече со мной, вспоминая годы своей работы секретарем парткома Наркомтяжпрома, рассказывал, как Каганович дважды – весной и осенью 1938 года наезжал в Донбасс с любезно прикомандированным к нему Берией работниками НКВД. И начиналась поистине адская работа по уничтожению кадров. Там шли повальные аресты руководителей предприятий, комбинатов, угольных шахт. А вернувшись в Москву, Каганович любил хвастаться на совещаниях и заседаниях Коллегии Наркомата тем, как быстро разобрался и убрал сразу «два слоя» якобы орудующих в Донбассе вредителей, «врагов народа». Лицо его при этом самодовольно лоснилось, и он продолжал зорко и цепко оглядывать всех, запоминая реакцию каждого.

Арест множества специалистов и руководителей не мог не сказаться на работе индустрии и шахт Донбасса. В парторганизацию наркомата стало поступать все больше и больше жалоб и тревожных сигналов от местных парторганизаций: многие участки производства оказались оголены, стала снижаться производительность труда, люди нервничали.

А когда Дудоров поставил в известность о том Кагановича, тот заорал, нервно затопал ногами:

– Да это же форменная контрреволюция!

И теперь уже сам Дудоров оказался под подозрением. И не избежать бы ему ареста, если бы за него дружно не вступились член парткома В.М. Клементьев, заместитель наркома М.Г. Первухин и Л.А. Соснин. На резкий вопрос Кагановича: «Скажите, Дудоров – честный человек или враг нашей партии?» они дали ответ: «Честный». И тем спасли его, секретаря парткома.

«Власть рождает то гениев, то монстров» – это сказано не мной. Каганович всё же настоял, чтобы Комиссия партконтроля занялась Дудоровым, авось какие-нибудь грешки найдутся. Емельян Ярославский, руководивший этой проверкой, доложил Комиссии и парткому Наркомтяжпрома, что «к его секретарю товарищу Дудорову никаких претензий нет»...

Не было в «секретном» докладе Хрущёва многих важных данных, объективно объясняющих возникновение и устройство дьявольского механизма массовых репрессий. Лишь только в 1990 году нам стали известны сенсационные материалы, перепечатанные «Советской культурой» из итальянской газеты «Республика», которая воспользовалась услугами человека, бывавшего у Кагановича в доме. Каганович, как известно, никого не пускал к себе в дом, никому не давал интервью. Захлопывал двери перед журналистами, которые пытались попасть к нему.

Так вот, упомянутый гость стал как бы ненароком, от себя лично задавать Кагановичу вопросы, интересующие итальянскую газету, скрытно записывал ответы на диктофон. Вообще, Каганович любил произносить речи по каждому поводу. На мой взгляд, в обилии пустых фраз Кагановича однажды проскользнуло очень важное заявление, в достоверности которого у меня никаких сомнений нет, ибо оно лежит в плоскости его деятельности прежних лет. Суть его в том, что Каганович, направленный Сталиным на Урал, вскоре сообщил ему оттуда о якобы вскрытых фактах вредительства: плохо строят, срывают сроки выполнения первой пятилетки. И потребовал права наказывать виновных на месте. Сталин же ему сдержанно ответил, что этого делать не надо...

От Кагановича вновь пришла телеграмма, но уже с подписью и секретаря обкома партии. Только после этого Сталин дал согласие на особые полномочия Кагановича, рекомендовав ему придерживаться Конституции. Так ли это было на самом деле, не знаю, но данная версия – версия самого Кагановича. Известно, что право решать все вопросы на месте Кагановичу было предоставлено! Ну, а при обладании таким правом уже не до Конституции, особенно если учесть вспыльчивый и злопамятный характер «железного наркома», – он любил, чтобы его так называли. Именно с тех пор «тройки» и начали играть свою страшную роль, сея аресты и смерть по всей стране.

Перекладывая всю вину за репрессии исключительно на одного Сталина, Хрущёв по существу отводил законные обвинения от себя, от Кагановича и ему подобных.

Как тут не вспомнить слова древнегреческого философа Эпиктета: «Настоящее зло не приходит извне, но находится внутри человека, и, следовательно, человек всегда может от него освободиться». От зла освобождает правда покаяния. Но этого, к сожалению, не случилось ни с кем из них. Наказание за свои злодеяния Каганович понёс почти символическое. И я был тому свидетель и даже некоим образом причастен к этому.

В 1957 году, после того как на Пленуме ЦК Кагановича вывели из состава Президиума ЦК КПСС, мне позвонила секретарь ЦК Фурцева и передала просьбу Никиты Сергеевича, чтобы я, работавший ранее заместителем Кагановича, доложил о решении последнего Пленума на партийном собрании предприятия, где Каганович состоял на учёте около 30 лет. Зная вздорность и изворотливость бывшего наркома, я основательно подготовился к этому собранию, взял из архива некоторые материалы, связанные с его деятельностью на посту наркома топливной промышленности и наркома железнодорожного транспорта.

После моего доклада слово предоставили Кагановичу. Перед собранием предстал сутулый, с обвисшими плечами, совершенно сломленный человек без прежней твёрдой осанки и вызова в глазах. У него нашлось силы признать решение ЦК правильным. (Впрочем, так делали многие политически провинившиеся члены партии в те времена).

Но Каганович попросил его из партии не исключать и не высылать из Москвы. А затем, отыскивая глазами знакомые и сочувствующие лица в зале, стал перечислять, кому и что хорошее сделал когда-то: одному помог получить жилье, сыну другого содействовал в поступлении в институт, третьему устроил путёвку в санаторий, четвёртого продвинул по должности, – и всех по фамилии, а иных и по имени-отчеству. Словом, перечислял долго и нудно. Это, безусловно, повлияло на настроение упомянутых в его речи людей, некоторые заколебались, – людские сердца отзывчивы на добро, – а две женщины даже прослезились и, не выдержав, покинули зал... Что и говорить, мне пришлось снова рассказывать людям о том вреде, который причинил Каганович многим и многим работникам топливной отрасли и транспорта. Я зачитал некоторые приказы об отстранении от должности и аресте честных людей, известных многим из сидящих в зале. Зачитал страшные «расстрельные» резолюции. Указал, сколько невинных душ погублено им – убитых, сосланных в лагеря.

После второго моего выступления из зала раздались требования исключить Кагановича из партии. Но таких голосов было явно недостаточно для перевеса над упорно молчащими, поколебленными «раскаянием» Кагановича. И при голосовании было принято решение – из партии его не исключать.

И только в 1962 году, на основании новых, ещё более разоблачительных документов, доказывающих особую личную причастность Кагановича к беззакониям, он уже на бюро Московского горкома был исключён из партии.

Кляня и понося Сталина и только его одного, кликушески разоблачая его культ, Хрущёв, как я уже сказал, отводил обвинения прежде всего от себя. Он, главный инициатор обличения культа личности, в 1936 году возглавил Московскую городскую и областную партийные организации, а в 1939 году был избран членом Политбюро. Именно он известен массовыми «московскими процессами» над «врагами народа», разоблачениями и расстрелами, в которых он был одной из самых ответственных инициативных фигур. Это он – главный зачинщик массового террора на Украине, где был первым секретарём партии, и требовал ещё больших репрессий. Это он скрывал голод на Украине, унёсший жизни многих тысяч людей: громче всех и яростней всех разоблачал, арестовывал и казнил людей как глава страшных и главных на Украине и потом в Москве «троек». Теперь ему нужно было отвлечь внимание людей от себя, от личной причастности к произволу, сфокусировав гнев делегатов XX съезда, а потом и всей страны на фигуре Сталина.

Думаю, после ареста и расстрела Берии, когда из лагерей и тюрем стали поступать письма от заключённых, а люди начали открыто говорить о беззакониях и их вершителях, опытный и хитрый Хрущёв сообразил, что его деятельность как председателя «тройки» будет когда-нибудь разоблачена и сам поспешил стать в позу некоего верховного судьи всего «сталинского времени». Да, это было так (а иначе – с чего бы это изъяты по его указанию многие архивы об украинских и московских «чистках», изъяты и уничтожены?). Возможно, и по этой причине был засекречен его доклад.

Памятны мне беседы с маршалом А.М. Василевским, бывшим начальником Генерального штаба, на наших совместных прогулках в дачном посёлке Архангельское под Москвой. Василевский – разработчик многих победных операций на фронте, талантливый стратег располагал к себе своей душевностью и простотой. Он был твёрд и прям в своих высказываниях, в нём чувствовались высокая культура и неподкупная честность. Он говорил неторопливо, взвешивая слова:

– Многое я за эти годы передумал и перечувствовал. Какую чёрную ложь наплели вокруг имени Сталина. Глобус якобы заменял ему оперативные карты фронтов! Чушь! Сталин был способен глубоко вникать в стратегические и даже оперативные вопросы, не раз находил наиболее верные их решения, держал в памяти сотни данных, цифр, имён.

Кто-кто, а Василевский в годы войны работал со Сталиным, общался с ним каждодневно, обсуждал различные вопросы тыла и фронта. Он не находил в нём подозрительности или намерений унизить кого бы то ни было.

– Да, бывал порою резок до грубости. Жесток. Но в том, кто чего стоит, хорошо разбирался.

Почти то же самое говорил и Георгий Константинович Жуков. Он был у меня в Госплане в 1956 году по вопросам финансирования Министерства обороны. У нас состоялась продолжительная беседа. И когда заговорили о Сталине, он твёрдо, почти как по писанному, сказал:

– С назначением Сталина на должность Верховного главнокомандующего все сразу почувствовали его твёрдую руку. Своей жёсткой требовательностью он добивался, можно сказать, почти невозможного. В стратегической обстановке умел найти главное звено и, ухватившись за него, наметить пути для оказания противодействия врагу. Несомненно, он был достойным Верховным главнокомандующим.

Интересны мысли маршала Жукова и о начале войны, о том, что наше поражение в 1941 году было неизбежным, даже если бы Сталин и не допустил известных ошибок. Так, в беседе с писателем К. Симоновым, маршал Жуков высказал соображения, что к 1941 году наша армия значительно уступала германской в количестве и качестве вооружения, опыте ведения военных действий, отмобилизованности и т.д.

Тем более что у нас, особенно на Западе, находились так называемые «территориальные войска» на уровне плохо обученного ополчения, которые на Халхин-Голе показали свою слабость.

Этих своих мыслей Георгий Константинович никогда не скрывал, что, конечно, не могло нравиться Берии, особенно мнение о, так сказать, стратегической направленности. Жуков рассказывал, что Берия не раз пытался его арестовать.

– Нет, Жукова арестовать не дам. Не верю в это. Я его хорошо знаю, – твёрдо отвечал Сталин, даже когда Жуков был отправлен командующим военным округом в Одессу.

Во время той нашей беседы Георгий Константинович отметил такой значимый факт:

– Несмотря на тяжёлую обстановку на фронте, Сталин повысил оклады командному составу армии. И эти высокие оклады мы получаем до сих пор, уже в мирное, совсем другое время. Эти оклады нужно сократить в разумных рамках.

Последняя фраза была обращена непосредственно ко мне, и я ответил, что этот вопрос не в моей компетенции. Но, желая быть до конца понятым маршалом, добавил, что, по-моему, это нецелесообразно, так как командиры – фронтовики заслужили свои высокие зарплаты и не очень обременительные для общества привилегии.

Но Жукова, видимо, мои слова не переубедили, и он снова твёрдо заявил, что завышенные оклады военным нужно сократить, учитывая низкий уровень жизни населения. Тогда я порекомендовал Георгию Константиновичу обратиться по этому вопросу к Н.С. Хрущеву.

Прошло некоторое время. На каком-то очередном торжественном заседании, посвящённом, кажется, юбилею Советской Армии, я находился в президиуме рядом с хорошо знакомым мне маршалом Баграмяном. Я, вспомнив свой разговор с Жуковым, спросил о материальном обеспечении лиц, занимающих высокие воинские должности. Не долго думая, маршал достал свой партийный билет и раскрыл его на графе партвзносов, которые, как известно, взымались в размере трёх процентов от заработка. Увидев крупные цифры, я понял, о чём озабоченно говорил Г.К. Жуков. Естественно, я не стал объяснять маршалу Баграмяну причину моего вопроса.

Георгий Константинович видел сокровенный смысл своей жизни в служении народу, без громких слов, без привлечения к себе лишнего внимания, а каждодневно, просто и честно, как истинный коммунист; он очень многое сделал для Родины в самую трудную, смертельно опасную пору. Маршалом Победы стал в народном сознании Георгий Константинович Жуков.

Здесь уместно вспомнить и другого государственного деятеля, который тоже многое сделал для сохранения мира, но уже в послевоенные годы, особенно в период «холодной войны» США с Советским Союзом. Речь идёт об Андрее Андреевиче Громыко, которого я знал как честного и умного человека, скромного в быту.

Я высоко оцениваю роль А.А. Громыко в жизни нашего государства, мне импонирует, не боюсь сказать, сталинская выучка его активного волевого руководства, не исключающего тактической гибкости, умения находить выгодные для страны компромиссы.

Он всегда держался скромно, выслушивал собеседника вежливо и терпеливо, не навязывая ни своего мнения, ни своих оценок. Человек дела, человек большой политики и большой жизни, он прочно и объёмно вошёл в политическую и дипломатическую историю XX века, заняв в ней достойное место.

Сорок трудных и противоречивых лет он занимался активной политической и государственной деятельностью, в том числе более 28 лет возглавлял внешнеполитическое ведомство одной из величайших держав мира, а последние три года своей жизни находился на высшем государственном посту страны – Председатель Президиума Верховного Совета СССР.

Но это как бы одна сторона медали. Есть такие основополагающие моменты деятельности Андрея Андреевича, как его участие в самых главных международных конференциях века, которые на десятилетия вперёд определили ход бурной истории мира и до сих пор влияют на него.

В 1939 году А.А. Громыко был назначен советником посольства нашей страны в США, а в 1943 году, в возрасте 34 лет, стал послом Советского Союза в США, совмещая этот пост с обязанностями посла в Республике Куба. Это были очень сложные годы нашего военного партнёрства с Америкой. Но ещё сложнее и труднее стало вести дипломатическое дело после войны, когда США при Трумэне начали почти открыто готовиться к атомной войне против нас.

В 1946-1948 годах Андрей Андреевич возглавляет в ООН постоянное представительство Советского Союза, твёрдо, наступательно отстаивая наши интересы. Молодой, сильный и умный он олицетворял силу и дух нашей державы. Я до сих пор помню его яркие, немногословные речи с трибуны ООН, тонко анализирующие мировую ситуацию, ставящие принципиальные вопросы с позиций борьбы за мир, так нужный нам в те годы.

В 1949-1952 годах он первый заместитель министра иностранных дел, а с 1957 по 1985 годы – министр.

Андрей Андреевич фактически руководил нашей дипломатией более трёх десятилетий, начав ещё при Сталине, а закончив при Горбачеве. Громыко был высокоэрудированной и компетентной личностью, патриотом, преданным до конца интересам Отечества.

Мне, как председателю Планового комитета Совета Экономической Взаимопомощи социалистических стран, приходилось часто встречаться с Андреем Андреевичем по внешнеэкономическим делам. Мы всегда находили с ним нужные, согласованные решения по тем или иным вопросам.

А теперь, возвращаясь к периоду хрущёвской «оттепели», хочу ещё раз подчеркнуть, что в годы «холодной войны», особенно когда противостояние США и СССР достигло высшей критической точки, А.А. Громыко, нужно считать, находился на самой передовой.

Жизнь продолжается

Государственное планирование в годы «оттепели» находилось под постоянным вниманием и контролем Хрущёва, который уже был одновременно главой партии как Первый секретарь и главой Совета Министров СССР.

Спустя три месяца после моего назначения на пост Председателя Госплана он вызвал меня и поручил разработать генеральный план реконструкции железнодорожного транспорта СССР.

Нужно было за три пятилетки перейти полностью по всей стране с паровозной тяги на электровозную и тепловозную.

Вопрос был поставлен правильно и своевременно, так как потребности страны в перевозках значительно превышали возможности паровозного транспорта. КПД электровозов и тепловозов был в несколько раз больше, чем у паровозов, что очень повышало эффективность работы железных дорог.

Давая мне поручение, Хрущёв добавил:

– Только об этом ничего не говори Кагановичу. Имей дело с Вещевым. Для подготовки нужных документов даю вам три месяца сроку.

Немедля я встретился с Вещевым в моём госплановском кабинете. Бещев в то время занимал пост министра путей сообщения. Я рассказал ему о разговоре с Хрущёвым относительно реконструкции железнодорожного транспорта.

– Это же замечательно! – загорелся Бещев.

– Ну вот, тогда давай готовь все предложения. И будем действовать.

Вдруг Бещев задал мне вопрос:

– Николай Константинович, а Никита Сергеевич говорил об этом с Кагановичем?

– Он-то как раз и предупредил меня, чтобы я ничего не говорил Кагановичу... И вообще, требовал соблюдать абсолютную секретность.

– Но ведь Каганович как зампред Совмина владеет вопросами транспорта и связи.

Не на шутку встревожился Бещев и взгляд его потускнел.

– Не-ет, тогда я не возьмусь за это дело. Если узнает Каганович, мне несдобровать, убьёт!

– Да ты что, наберись смелости. Ведь нам поручено большое государственное дело, – уговаривал я его.

– Нет, нет, я не буду участвовать в этом, – решительно отказывался он.

– Значит, дрейфишь? Договоримся – ты даёшь мне материалы, все данные по этому вопросу и кого-нибудь из своих подчинённых. А если Каганович и узнает, скажешь, мол, ты здесь ни при чём.

– Нет, уволь меня от этого дела. Сделай так, что я вообще якобы ничего не знаю и что это целиком инициатива Госплана, – испуганно уговаривал он меня.

– Ладно, – согласился я, вспомнив о непомерном самолюбии Кагановича. – Ты только подготовь мне все записки и пришли из своего аппарата надёжного человека.

Я понимал его: у Бещева были веские основания опасаться Кагановича, он ещё внутренне не освободился от власти «железного наркома», заместителем которого был много лет. Знал, что Каганович – ярый противник электровозов и тепловозов. И, конечно, никогда не простит Бещеву участия в деле, против которого он выступает. Как-никак Каганович и ныне оставался в силе: в отсутствие Хрущева, совершающего поездки по стране, Каганович часто вёл заседания Президиума ЦК, и скрыть от него нашу работу было нелегко.

Столь крупная государственная задача требовала от работников Госплана, и прежде всего от машиностроительных отделов, предельного напряжения сил, широты действий и больших знаний. В частности, нужно было определить, где и сколько изготовить электровозов и тепловозов, в какие сроки и в каких количествах. В решении столь масштабной задачи должна быть задействована вся система народного хозяйства – ведь потребуются металл, моторное топливо, новые шпалы, новые конструкции для опор.

А нам на составление технических и экономических обоснований по переходу на новые виды тяги, на поиски соответствующих возможностей машиностроения, на решение кадровых вопросов нетерпеливый Хрущёв дал всего три месяца, да ещё всё это делать требовалось как бы подпольно.

Работа над проектом генерального плана электрификации железных дорог шла день и ночь. Особенно мне помог мой заместитель А.Ф. Зеленовский, ведавший вопросами транспорта. Он мало говорил, но много делал. Помогли нам и специалисты из Министерства путей сообщения, которые были посвящены в суть дела, прежде всего в подборе кадров.

Судя по всему, информация о нашей работе до Кагановича не доходила. Правда, проект мы выполнили не за три, а за пять месяцев, зато был тщательно изучен и зарубежный опыт. Мы теперь твёрдо были убеждены в правильности разработанного проекта.

И вдруг накануне очередного заседания Президиума ЦК, где должен был рассматриваться этот вопрос, мне позвонил Каганович и, не поздоровавшись, обрушился на меня с обвинениями: «Вы доставили в ЦК вредительский документ! Понимаете ли, что в случае войны противник уничтожит первым делом электростанции и нефтяные промыслы. А без энергии и горючего работа железнодорожного транспорта будет полностью парализована!».

Голос его в трубке звенел от негодования. Я пытался успокоить Кагановича:

– Лазарь Моисеевич, в равной степени и шахты могут быть разрушены и паровозы останутся без угля.

– Я был и буду категорически против этой затеи!

– Но послушайте меня, – пытался объяснить я ему, – развитые страны уже перешли на эти виды тяги как наиболее эффективные.

Он нервно перебил:

– Кто вам дал такое задание?

– Первый секретарь.

– Почему вы мне не сказали?

– Не хотел вас затруднять.

– Всё! Я буду против! – и, как часто бывало, Каганович, по-видимому, бросил трубку.

А примерно часа два спустя позвонил Хрущёв:

– Хороший документ вы представили. Надеюсь, что завтра на Президиуме ЦК ваш проект будет одобрен. Подготовьтесь для доклада.

Ответив ему на ряд вопросов, я под конец сообщил о разговоре с Кагановичем.

– Э-э, не обращайте внимания. Он консерватор. Я ожидал подобной реакции, потому и просил держать в секрете подготовку проекта.

На следующий день наш проект был одобрен всеми членами Президиума ЦК, кроме одного Кагановича, который высказал претензии, что его не поставили в известность и всё делалось без его ведома.

– Лазарь, – примирительно произнёс Хрущёв, – я тебя знаю многие годы, особенно по совместной работе на Украине, и был уверен, что ты встретишь в штыки замену паровой новыми видами тяги. Поэтому не стал посвящать тебя в это дело.

Результаты принятой программы общеизвестны.

Хрущев оказал также большое влияние и на создание отечественной газовой промышленности. В 1955 году я, как министр нефтяной промышленности, обратился с письмом в Правительство, доказывая необходимость создания самостоятельной государственной структуры для обеспечения ускоренного развития в стране газовой индустрии, хотя и знал, что многие и в Правительстве и в ЦК недооценивали значение газа, не видели перспектив его применения. Моё предложение было одобрено, и в 1955 году был образован Главгаз СССР.

Но не прошло и двух лет, как появилось решение ликвидировать министерства и образовать совнархозы. Касалось это и Главгаза; его руководителя А.Г. Шмарева утвердили председателем совнархоза Татарии.

В те дни в Главгаз позвонил Хрущёв и попросил Ю.И. Боксермана, одного из руководителей этого главка, заняться строительством газопровода Татария-Горький. На другой день Боксерман был у Хрущёва и сказал, что ликвидировать Главгаз нельзя, поскольку он только что начал работать, и разрезать единую систему газопроводов на участки по совнархозам невозможно.

Хрущев позвонил завотделом промышленности ЦК Кузьмину и спросил его мнение, но тот и слышать не хотел о сохранении Главгаза.

Вопрос вынесли на Президиум ЦК партии, и по настоянию Хрущёва Главгаз был сохранен. Я радовался тому, что поступили правильно. Работа этого главка, а затем и Мингазпрома СССР, создание единой системы газоснабжения всех республик протяжённостью более 250 тысяч километров позволило увеличить добычу газа с 3,5 миллиарда кубометров в 1945 году до 850 миллиардов кубометров в 1990 году!

Надо сказать, что реконструкция производства, проводимая Хрущевым, ускорила темпы строительства производственных объектов и особенно жилья. Ныне ругают знаменитые пятиэтажки, называют их «хрущобами». А ведь только благодаря им в короткие сроки удалось переселить миллионы почти бездомных людей из бараков и развалюх. И простые люди в те годы были от всей души благодарны за это.

Немало и других полезных и хороших дел на счёту Никиты Сергеевича. Но вместе с тем его импульсивность, порой некомпетентность и безапелляционность в последние годы привели к ряду срывов и ошибок. А началось всё с не продуманной до конца, бесшабашной перестройки управления народным хозяйством.

В 1956 году Н.С. Хрущёв объявил о создании совнархозов и ликвидации министерств, мотивируя это необходимостью децентрализации управления, обеспечения большей самостоятельности республик и областей страны. Это волновало всех и в ЦК, и в Совмине.

Как-то, беседуя со мной, Хрущёв спросил:

– Как Вы, Председатель Госплана, смотрите на создание совнархозов вместо министерств?

Я ответил:

– Нельзя ликвидировать министерства топливно-энергетические, оборонной промышленности, транспорта, сырьевые и машиностроительные. А если нужно проверить целесообразность создания совнархозов, то лучше начать с отраслей, производящих товары народного потребления и продовольствие, то есть с местной и пищевой промышленности.

– Ради только этого не стоило бы создавать совнархозы, – сказал Хрущев.

– Но если мы ликвидируем министерства, то потеряем бразды правления в экономике, – возразил я, – не будет управления отраслями, развалим хозяйство, разбалансируем экономику.

– Вы – ведомственники, привыкли руководить через министерства, не считаясь с мнением республик и областей. А им виднее...

Хрущёв явно нервничал, он не любил, чтобы его излюбленным планам перечили, но дело шло о главном: обо всём всесоюзном хозяйстве, и я продолжал объяснять, что ведомственность в этом случае сменится местничеством и неизвестно, что лучше.

У Первого (так звали в ЦК Хрущёва) явно не было никакого желания выслушивать мои доводы, и наш разговор закончился ничем.

На февральском (1957 года) Пленуме ЦК Н.С. Хрущев в своём докладе оправдывал введение совнархозов как возврат к экономической политике, проводимой Лениным.

Когда же началось обсуждение доклада, я выступил с предложением об организации Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ). Я понимал, что вопрос о совнархозах предрешён, возражать бесполезно и предложил создать орган, который решал бы централизованно важнейшие вопросы развития народного хозяйства, находившиеся ранее в ведении министерств. Но мои соображения так и не учли. Министерства, кроме оборонных и путей сообщения, ликвидировали. Так произошёл переход от отраслевого принципа управления хозяйством к территориальному. Так был нанесён стране, её экономике первый, тяжёлый удар...

Дня через два после Пленума мне позвонил секретарь ЦК КПСС Маленков:

– Мы решили назначить Вас Председателем российского Госплана и Первым заместителем Председателя Совмина РСФСР, учитывая, что из 104 совнархозов 74 находятся на территории РСФСР и Вам предстоит руководить ими.

В Госплане Российской Федерации в течение года я занимался в основном организационными вопросами совнархозов. За время этой реорганизации выявились серьёзные недостатки: управление промышленностью раздробилось, нарушились хозяйственные связи между районами страны, усилились местнические настроения в республиках.

Госплан много раз предупреждал правительство о возможности возникновения подобных тенденций. Так, в июне 1957 года А.Ф. Засядько, заведующий топливным отделом Госплана, представил в Правительство записку о своей поездке в Донбасс. В записке был специальный раздел «о борьбе с местничеством», о невыполнении совнархозами обязательств по поставкам оборудования. И всё это подтверждалось фактами нарушения плановой дисциплины, под видом «местных интересов».

Некоторые совнархозы произвольно уменьшали выпуск своей продукции, как, например, Новосибирский совнархоз, резко снизивший производство дефицитного литейного оборудования.

В своей записке о фактах местничества и других недостатках в работе совнархозов, направленной в Совмин РСФСР, специалисты Госплана писали, что новые организации – карликовые, нередко дублируют друг друга, есть тенденция в хозяйствах к самоизоляции, что зачастую местные совнархозы сокращают выпуск продукции, которую они поставляют в другие экономические районы (говоря сегодняшним языком, шла уродливая экономическая «суверенизация»).

Как председателю российского Госплана, мне пришлось участвовать в создании структуры управления экономикой России и республиканского Госплана.

Мы разработали новую структуру Госплана, где сочетались не только сводные, но и отраслевые отделы. И представили свои предложения комиссии Оргбюро ЦК во главе с А.И. Микояном. А когда этот проект дошёл до Хрущёва, то он не высказал никаких возражений.