Текст книги "От Сталина до Ельцина"
Автор книги: Николай Байбаков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 25 страниц)
И я, как уже писал, был на волосок от ареста.
Бериевщина
С Лаврентием Берией под его неусыпным оком мне по роду моей деятельности пришлось долгие годы работать – как с первым заместителем Председателя Совнаркома (а позже – Совета Министров), он курировал ряд важнейших отраслей народного хозяйства, в том числе и топливную промышленность (был председателем Бюро по топливу). Вызывал он меня в Кремль или на Лубянку часто... Звонил всегда внезапно, редко здоровался и начинал разговор по обыкновению отрывистым вопросом: «Как дела, Байбаков?» (слово «товарищ» в таких разговорах не употреблял). Произнося мою фамилию, ставил, как и Сталин, ударение на втором слоге. Слушал меня внимательно, не перебивая, хотя потом вопросы задавал резко, порой крикливо и даже грубо, прибегая и к крепким выражениям, – это было в его стиле общения с теми, кто был в той или иной мере ему подчинён и от него зависим. Он как бы постоянно напоминал об этой зависимости и о том, кто он.
Характерен случай, памятный мне ещё с довоенных лет. Заболев ангиной, с температурой под сорок, я лежал дома в постели. Вдруг по «вертушке» позвонили. Трубку сняла моя жена, Клавдия Андреевна, озабоченная и расстроенная моей болезнью. Там кто-то отрывисто сквозь зубы назвался, но супруга моя не расслышала и сказала: «Кто это? Повторите».
– Дура, Берия говорит! – раздался в трубке разъярённый голос Лаврентия Берии. – Мне нужен Байбаков. Пусть подойдёт.
– Он болен, простудился, лежит с высокой температурой, – замялась Клавдия Андреевна.
Берия в том же резком, раздражённом тоне ответил, что каждый дурак может простудиться – нужно носить галоши (из всех членов Политбюро в то время, насколько помню, галоши носили только Берия и Суслов). Когда я с трудом поднялся и взял трубку, Берия, не справляясь о моем здоровье, категорически приказал вылететь вместе с наркомом внутренних дел Кругловым в Уфу, где на нефтеперерабатывающем заводе произошла серьёзная авария. И уже через несколько часов, так и не сбив высокую температуру, я очутился в Уфе.
Конечно же, было обидно до слез. Ну ладно, со мной можно поступать и так, я мужчина. Но зачем оскорблять жену, женщину, она-то здесь при чём и какая её вина? Вот знал бы об этом Сталин... И не только мне приходила в голову такая мысль, что Сталин многого не знает о поведении и методах работы Берии. Но как-то все забывали свои обиды, примирялись с грубостью, – одни считали это простотой, другие, как я прощали, относя это к издержкам характера Берии, а иные оправдывали сами же: ведь, мол, за дело болеет Лаврентий Павлович, ночей не спит, сжигает свои нервы, – здесь легко и сорваться, так чего же щадить наши...
Властными полномочиями Берия обладал огромными. И до сих пор толком не разобрались в явлении, которое носит имя «бериевщина». Один из историков нашего времени однажды заметил: «О Берии написано и много, и почти ничего». Сын Берии – Серго замечает в своей книге «Мой отец – Лаврентий Берия»: «В сокрытии государственной тайны бывшего СССР явно заинтересованы и сегодня определённые политические круги в России. Достаточно вспомнить, что так называемое «Дело Л.П. Берии» до сих пор засекречено. К чему бы это?». И действительно, к чему: государства нет, а тайны остаются. Пока не раскроются архивы, запечатанные ещё Хрущевым, мы не будем знать всей правды.
Чем Берия заслужил особое, полное доверие Сталина? Волкогоновского толка вымыслы и о каком-то тайном родстве натур, национально окрашенном, о том, что Берия умел Сталина обольщать, играть на потайных струнах его души, – крайне нелепы и фальшивы. Вполне убеждённо свидетельствую: заслужить доверие Сталина можно было исключительно реальными результатами при выполнении крупных, ответственных, истинно государственных задач, и ничем кроме, никакими царедворскими ухищрениями, ни лестью. А Берия был способен достигать важных для государства результатов.
Известен такой, почти анекдотический в высокой государственной практике случай. По решению Политбюро предстояло разделить Наркомат угольной промышленности, которым руководил В.В. Вахрушев, на два наркомата: один – для западных районов страны, другой – для восточных. Руководить первым оставался Вахрушев, а второй должен был возглавить Онико. Разделение предстояло очень сложное, сотни возникающих спорных вопросов требовали уйму времени и сил. И вот Берия, которому было поручено всё это дело, предложил наркомам решить все проблемы самим, так сказать, полюбовно. Определил для них твёрдый срок, а когда он истёк, вызвал к себе обоих. Первым спросил о результатах Вахрушева. Тот ответил, что доволен, раздел произведён справедливо. Но Онико был настроен иначе, считая, что Вахрушев перетянул к себе лучшие кадры, забрал лучшие санатории (в западных-то, восстанавливаемых районах!) и т.д.
– Ясно, – сказал, загадочно глядя на них, Берия, – один недоволен. Тогда сделаем так: вы поменяетесь местами, Вахрушев будет наркомом восточных районов, а Онико – западных.
Не успели опешившие наркомы прийти в себя, как он закрыл на том совещание.
В требовательности к подчинённым Берия отличался мёртвой хваткой, не допуская никаких просьб «войти в положение, в обстоятельства», – так что часто шла на пользу дела его грозная, беспощадная властность, но, думаю, ещё чаще она выходила за тот предел, когда страх перед нею сковывал людей, травмировал души. Страх навевался не только Берией как личностью, но и его карательным постом. Это тоже нужно учитывать в понимании бериевщины как явления, во многом обусловленного историческими обстоятельствами страны, живущей во враждебном окружении. Как бы то ни было, в руководстве страны, да и в более широких партийно-государственных кругах, сложилось и было твёрдым убеждение, что успех любого дела обеспечен, если оно возглавляется Берией. И Сталин видел его несомненные способности и его успехи. Высоко ценил. А эти успехи были настолько важны и самодовлеющи, что Сталин, может быть, не считал обязательным уяснять, какими методами и средствами они достигнуты, какие человеческие драмы за ними стоят. Следует учесть, что основным каналом такой информации являлись органы внутренних дел, целиком подчинённые Берии.
Размышления обо всём этом приводят к одному из «вечных вопросов», ответ на который, казалось бы, ясен давно: благородная цель должна достигаться только подобными средствами. Но не так проста была данная истина в своём историческом применении, когда сама жизнь ставила перед нами жёсткие дилеммы: сумеем ли мы в короткие сроки индустриализовать страну или останемся безоружными перед неизбежной смертельной схваткой с фашизмом; победим ли в грядущей войне или погибнем; добьёмся ли военного паритета с США и остальным западным миром или подвергнемся смертельному удару в атомной войне, – они раздавят нас.
Когда речь идёт о жизни или смерти страны, тогда уже не до общих соображений о морали и гуманизме. Как бы нам ни хотелось обратного, но это так. Что такое заградотряды НКВД за спиной наших войск? Или приказ: сдавшихся в плен считать врагами Родины? А сознание каждым ответственным работником того, что за провал дела его ждёт расстрел? С какими правами человека всё это совместить? Подавляюще преобладало в тогдашней нашей жизни право государства – и мы тогда воспринимали это как вполне понятную нравственную норму. Время было и великим, и неповторимым, но с определённым основанием его можно назвать и жестоким, и беспощадным. А время и родину, как известно, не выбирают. Только всем, о чем я сказал, вместе взятым и можно объяснить загадочный феномен Берии.
Те, кто почему-то поверил, что весь тот период нашей истории сводится к истории «сталинского тоталитаризма», могут нетерпеливо возразить, что о Берии вообще нечего говорить, что с ним всё ясно: миллионы людей загнал в ГУЛАГ, и Сталин знал об этом, за что и должен нести полную ответственность.
Сталин доверил Берии святая святых послевоенной оборонной стратегии страны – работы по проекту создания советского атомного оружия и обеспечения их всем необходимым вплоть до сведений нашей разведки в этой области. Доверие отнюдь не случайное и вовсе не вопреки желанию специалистов – учёных, причастных к проекту, а по всем признакам и свидетельствам, как раз напротив. Назначенный 11 февраля 1943 года руководителем научно-исследовательских работ по использованию атомной энергии И.В. Курчатов, тогда профессор, смело выражал своё недовольство некомпетентностью и нераспорядительностью В.М. Молотова, который вначале осуществлял общее руководство советским атомным проектом. Показательно, что в сентябре 1944 года Курчатов обратился лично к Берии с письмом, где выражена необычайная острота вставших проблем. Вот письмо:
Заместителю Председателя
Совета Народных Комиссаров Союза ССР
товарищу Л.П. Берии
В письме М.Г. Первухина и моём на Ваше имя мы сообщили о состоянии работ по проблеме урана и их колоссальном развитии за границей.
В течение последнего месяца я занимался предварительным изучением новых весьма обширных (300 стр. текста) материалов, касающихся проблемы урана. Это изучение ещё раз показало, что вокруг этой проблемы за границей создана невиданная по масштабу в истории мировой науки концентрация научных и инженерно-технических сил, уже добившаяся ценнейших результатов.
У нас же, несмотря на большой сдвиг в развитии работ по урану в 1943-1944 годах, положение дел остаётся совершенно неудовлетворительным.
Особенно неблагополучно обстоит дело с сырьём и вопросами разделения. Работа лаборатории № 2 недостаточно обеспечена материально-технической базой. Работы многих смежных организаций не получают нужного развития из-за отсутствия единого руководства и недооценки в этих организациях значения проблемы.
Зная Вашу исключительно большую занятость, я всё же, в виду исторического значения проблемы урана, решился побеспокоить Вас и просить Вас дать указания о такой организации работ, которая бы соответствовала возможностям и значению нашего Великого Государства в мировой культуре.
И. Курчатов г. Москва 29 сентября 1944 г.
Можно не сомневаться, что столь принципиальному мнению, касающемуся действительно первоочередных, жизненных интересов государства, Берия дал ход и оказал всемерную поддержку. В начале 1945 года И.В. Курчатов написал ему и прямую жалобу на Молотова. И, конечно же, это должно было иметь последствия. Берия тянулся к главным рычагам управления государственной машиной, важнейшим из которых становился рычаг атомный. С приходом Берии к руководству атомным проектом в 1945 году дело получило тот «русский размах», с каким призвал вести его Сталин. Вопрос был поставлен «грубо и зримо»: успеть создать советскую атомную бомбу раньше, чем такая бомба, только американская, упадёт на территорию нашего Института атомной энергии.
Берия был мастер не только нажимать, торопить и подстёгивать людей, но и обеспечивать успех дела. Оперативнее, чем он, едва ли какой другой организатор смог бы снабжать учёных всем необходимым, доставать требуемое из-под земли – в прямом и переносном смысле. Он умел быть внимательным к мнению ученых, вплоть до веротерпимости. Так, когда Л.В. Альтшулера, как неблагонадёжного, из соображений его приверженности генетике, служба безопасности решила отстранить от работы на атомном объекте, академик Ю.Б. Харитон позвонил лично Берии и сказал, что это нужный и ценный работник. «Он вам очень нужен?» – спросил Берия. «Да, очень», – был ответ. И Берия спокойно подвёл итог: «Ну, ладно...». Не раз, когда после аварий или каких-либо неувязок на объекте службой безопасности учинялось следствие (не диверсия ли тут?), Берия внимал заступническим доводам И.В. Курчатова, «виновные» освобождались от подозрения...
Берия обеспечил сверхнадёжную охрану и предельный, какой только можно себе вообразить, режим секретности работ по атомному проекту. При известном «железном занавесе», да ещё за множеством стен и рядов колючей проволоки работы были абсолютно недоступны ни для одной из разведок. И когда 29 августа 1949 года грянул взрыв первой советской атомной бомбы, для американцев это было ошеломляющей неожиданностью. Быстро иссякли воинственные амбиции Трумэна, прекратился атомный шантаж. Соблазн лёгкой победы над нашей страной более не мог являться запалом для новой мировой войны. Значит, деятельность Берии и в этой области заслуживает доброго слова, ведь есть и его личная доля в исторической победе нашей нации. И здесь роль Берии не только как организатора, но и главы нашей разведки, работающей над секретами американцев в области атомного оружия, огромна.
Ветераны атомной отрасли, в частности и один из «отцов» советской атомной бомбы Ю. Харитон, утверждают, что если бы атомный проект страны был не в руках Берии, а оставался под руководством Молотова, то очень трудно было бы рассчитывать на столь результативный и быстрый успех в деле новом и поистине грандиозном.
Берия был председателем Государственной комиссии при проведении нашего первого атомного взрыва. Некоторые участники тех событий не боятся называть его «отцом советской атомной бомбы». Отцом – это, может быть, и слишком. Но вот роль повивальной бабки при рождении бомбы принадлежит ему.
В то же время не следует вдаваться и в другую крайность, забывать, что при всех своих несомненных заслугах и высоких организаторских способностях Берия оставался человеком жестоким и властолюбивым, переоценивающим свои реальные силы, нетерпимым к заслугам своих соперников. Но это была уже другая борьба, – тайная и коварная, за сталинское наследство власти. И потому он был опасен. Эта опасность возрастала по мере того, как он всё больше и больше завоёвывал доверие Сталина и всё больше использовал его для усиления своей личной власти в партии и правительстве. Во всем руководстве страны только он один решался дезинформировать вождя, тасовать перед ним факты, выстраивать их в выгодном для себя свете – главным образом для того, чтобы скомпрометировать неугодных ему людей, потенциально опасных для его личных целей, а таких было немало – тех, кто не желал угодничать перед ним или сопротивлялся его всевластию.
В числе его дел, ничем не оправданных, на его совести расправа над видным деятелем нашего государства, Председателем Госплана СССР Н.А. Вознесенским, возможным преемником Сталина. Личные свидетельства этого дела поведал мне Ю.И. Боксерман – человек умный и правдивый, не склонный к политическим преувеличениям.
Он, тогда ещё работая в наркомате, ведал вопросами развития газовой промышленности, и поэтому именно ему в 1945 году было поручено руководить проектированием газопровода Саратов-Москва. Газопровод строился, в основном, организациями, подведомственными МВД СССР. Возглавляли строительство генерал-лейтенант Л.Б. Сафразян и генерал-майор инженерной службы В.А. Панкин. Этот газопровод, как объект особой важности, находился под пристальным вниманием руководства страны. Несмотря на отсутствие опыта, строительство газопровода протяжённостью 800 километров было осуществлено в короткие, как и предусматривалось, сроки, – в течение года. Но были допущены и ошибки, главная из которых – опрессовка труб водой, на отдельных участках – грязной водой, в результате чего потом, когда стали качать газ, образовались гидратные пробки. Это вызвало большую тревогу Правительства. В декабре 1946 года И.В. Сталин, вернувшись из Сочи, где проводил отпуск, спросил встречавших его на вокзале руководителей:
– Как работает газопровод Саратов-Москва?
Секретарь ЦК партии, председатель Моссовета Г.П. Попов ответил:
– Плохо, с перебоями.
Сталин обрушился на Берию:
– Нашумели на весь мир об этом газопроводе, а теперь он не работает. В Сочи я получил рапорт строителей, собирался подписать приветствие, начал подписывать, и вдруг капнули чернила из ручки, образовалось пятно: плохая примета... И я решил подождать.
Сталин предложил Берии немедленно принять надлежащие меры по ликвидации недостатков. В тот же вечер Берия срочно собрал у себя всех руководителей МВД и Главгазпрома. На совещание были приглашены Н.А. Вознесенский, А.И. Микоян и Г.П. Попов.
Берия сидел мрачный, окидывая всех входящих быстрым, испытующим взглядом, и тут же сходу устроил крикливый разнос, начал громить строителей, всех и вся, и в гневе предложил министру внутренних дел Круглову тут же при всех сорвать погоны с Панкина.
Все сидели молчаливые, подавленные. А Берия продолжал громить и обличать. Наконец, Вознесенский, видимо, устав от пронзительного и однообразного крика, предложил заняться существом дела. Берия, не ожидавший такого вмешательства, казалось, весь позеленел и, не ослабляя крика, заявил, что следует помнить – он выполняет поручение Сталина. И всё же вскоре поутих и потребовал доклада о работе газопровода.
По предложению Попова слово предоставили Боксерману. Два часа подряд Боксерман докладывал о причинах аварии, но Берия нетерпеливо без конца перебивал его, одёргивал, обвиняя в том, что докладчик берёт под защиту строителей, которых надобно отправить в лагеря. Кое-как, с нервами на взводе, Боксерман закончил своё выступление.
Вся ночь прошла в утомительных спорах и обвинениях, пока, наконец, не подготовили решение, в котором были определены меры по устранению неполадок в эксплуатации газопровода. Ю.И. Боксермана назначили начальником Управления газопровода Саратов – Москва, сохранив за ним и прежнюю должность заместителя начальника Главгазпрома. На следующий день это решение было утверждено на заседании Президиума Совмина СССР, которое вёл Н.А. Вознесенский.
Более года ученые и специалисты, весь коллектив строителей и эксплуатационников трудились дни и ночи, не покладая рук, чтобы обеспечить бесперебойную подачу газа из Саратова в Москву. И вот летом 1947 года газопровод был выведен на проектную мощность. Работа оказалась настолько успешной, что наиболее отличившихся наградили орденами и медалями. А группа руководящих ученых и специалистов получила Сталинскую премию.
Кому хвала, как говорится, а кому была уготована кара. Нет, не забыл, не запамятовал не прощающий ничего Лаврентий Павлович резковатую, обидную, на его взгляд, реплику Вознесенского, посмевшего в присутствии подчинённых напомнить ему, вершителю человеческих судеб, о том, что надо заниматься делом. Такое Берия никому не прощал. С непоколебимым, как у ловчей птицы, хладнокровием терпеливо и зорко следил он отныне за Вознесенским в ожидании, когда тот «сорвётся» и «подставится» на своём посту Председателя Госплана, следил, чтобы осуществить свой коварный план.
Конечно, не только это двигало Берией. Были и иные, более важные причины. Берия, как известно, ревновал Сталина ко всем, к кому тот хорошо относился, выделял, прислушивался. Как раз в то время среди партийных и государственных кругов стало бытовать мнение, что Сталин, думая о преемниках, видел на посту Генерального секретаря ЦК Кузнецова, а на месте Председателя Совета Министров СССР – Вознесенского. Берию, разумеется, это никоим образом не устраивало. А потому, поскольку он был мастером интриг и подлогов, провести «операцию» против Вознесенского для него не составляло великого труда.
В качестве компромата была им использована докладная записка Председателя Госснаба СССР М.Т. Помазнева о занижении Госпланом СССР плана промышленного производства на первый квартал 1949 года. Для тех времен это серьёзное обвинение, хотя по сути дела сезонные колебания производства неизбежны. Так был дан сигнал для начала несправедливой и гибельной травли Вознесенского.
Назначенный в Госплан на должность уполномоченного ЦК ВКП(б) по кадрам Е.Е. Андреев в 1949 году представил записку об утере Госпланом СССР нескольких секретных документов второстепенного характера за 1944-1949 годы. А в записке на имя Сталина об утерянных документах, составленной Берией, Маленковым и Булганиным, было сказано: «Товарищ Сталин, по Вашему указанию Вознесенского допросили и считаем, что он виновен».
Обвинения были явно надуманными и совершенно неадекватными тому, что произошло на самом деле. Однако Сталин посчитал их достаточно серьёзными. «Госплан должен быть абсолютно объективным и на сто процентов честным органом», – сказал он. И это решило участь Н.А. Вознесенского.
Талантливого организатора и теоретика, руководителя экономического штаба страны не стало...
Сосредоточив в своих руках никем, кроме Сталина, не контролируемую власть, Берия самоуправно распоряжался судьбами не только отдельных людей, но и целых народов. И беда в том, что не всегда и не во всём контролировал его Сталин, доверял и не успевал вникнуть в детали многих, менее главных дел. Всё более наглея, Берия бесконтрольно расправлялся даже с теми, кому до этого лично доверял Сталин.
Об этом очень убедительно свидетельствует в своих воспоминаниях и маршал артиллерии Н.Д. Яковлев, бывший начальник Главного артиллерийского управления (ГАУ). Он приводит такой эпизод в пересказе маршала артиллерии Н.И. Воронова:
«Сталину бросились в глаза цифры: «Для НКВД – 50 000 винтовок». Он забросал нас вопросами, кто конкретно дал ему заявку, зачем столько винтовок для НКВД? Мы сказали, что сами удивлены этим, но Берия настаивает. Тотчас же вызвали Берию. Тот попытался дать объяснение на грузинском языке. Сталин с раздражением оборвал его и предложил ответить по-русски: зачем и для чего ему нужно столько винтовок!
– Это нужно для вооружения вновь формируемых дивизий НКВД, – сказал Берия.
– Достаточно будет и половины – 25 тысяч.
Берия стал упрямо настаивать. Сталин дважды пытался урезонить его. Берия ничего не стал слушать.
Тогда раздражённый до предела Сталин сказал нам:
– Зачеркните то, что там значится, и напишите десять тысяч винтовок.
И тут же утвердил ведомость.
Когда мы вышли из кабинета, нас догнал Берия и бросил злобно:
– Погодите, мы вам кишки выпустим!
Мы не придали тогда должного значения его словам, – пишет Н.Д. Яковлев, – считали их своего рода восточной шуткой. Только позже стало нам известно, что этот выродок и предатель обычно приводил свои угрозы в исполнение...
Угрозу Берии «выпустить нам кишки» я вспомнил уже после войны. Жаловался на меня Сталину и Мехлис за то, что я не слишком почтительно обходился с ним. После одной такой жалобы Сталин как-то сказал мне:
– Вас надо судить за неподчинение начальству.
Это или что-то другое сыграло свою роль, но в последние годы жизни Сталина я очутился в тюремной одиночке...».
Как видим, перед нами два совершенно однозначных эпизода, определивших судьбы двух людей. Бесспорно, Берия уготовил маршалу Яковлеву ту же судьбу, что и Вознесенскому. «Сотру в лагерную пыль!» – любимое изречение Берии. Немало моих личных друзей было отправлено в лагеря. Чем-то не понравился Берии и мой заместитель по наркомату Б.М. Рыбак, и его вскоре осудили...
В 1953 году Берия снял с работы начальника Главгаза Ю.И. Боксермана только за то, что то тот накануне был несколько часов на беседе в горкоме партии у Хрущева, которого Берия, как возможного претендента на ещё более высокий пост, ненавидел. Берия направил Боксермана на строительство завода по сжижению газа, оборудование для которого, по его мнению, было «вредительски» закуплено в США при участии Боксермана, и обещал сослать виновных в лагерь, но не успел, так как сам вскоре был арестован.
Рвался ли Берия к высшей власти в стране после смерти Сталина? Думаю, безусловно, рвался. Для этого он пытался смягчить в руководстве страны впечатление о себе как человеке жёстком и деспотичном.
Своё истинное лицо, своё подлинное отношение к Сталину Берия проявил уже на следующий день после смерти Сталина, на похоронах, не стесняясь поносить его пока ещё шепотком. Некоторые склонны утверждать, что это не так, но вот живое свидетельство дочери Сталина Светланы Аллилуевой:
«Дом в Кунцево пережил после смерти отца странные события. На второй день (подчёркнуто мной – Н.Б.) после смерти его хозяина – ещё не было похорон, – по распоряжению Берии созвали всю прислугу и охрану, весь штат обслуживающих дачу и объявили им, что вещи должны быть немедленно вывезены отсюда (неизвестно куда), и все должны покинуть это помещение.
Спорить с Берией было никому невозможно. Совершенно растерянные, ничего не понимающие люди собрали вещи, книги, посуду, мебель, грузили со слезами всё это на грузовики, – всё куда-то увозилось, на какие-то склады... подобных складов у МГБ – КГБ было немало в своё время. Людей, прослуживших здесь по десять-пятнадцать лет не за страх, а за совесть, вышвыривали на улицу. Их разогнали всех, кого куда: многих офицеров из охраны послали в другие города. Двое застрелились в те дни. Люди не понимали ничего, не понимали – в чём их вина? Почему на них так ополчились? Но в пределах сферы МГБ, сотрудниками которого они все состояли по должности (таков был, увы, порядок, одобренный самим отцом), они должны были беспрекословно выполнять любое распоряжение начальства».
Зачем был этот разгром? Явно не нужный ни с какой точки зрения, да ещё на следующий день. Ясно – начиналась посмертная борьба со Сталиным, одним из зачинщиков которой был Берия, конечно же, со своим вчерашним неприятелем Хрущёвым. Это косвенно подтверждает и сын Берии – Серго в своей книге, говоря, что Лаврентий Берия был всё время врагом «системы» (то есть сталинских порядков).
О том же, как неожиданно Берия повёл себя после смерти Сталина, я узнал из статьи Александра Фролова «113 дней из жизни верного ученика и ближайшего соратника, или Неизвестная перестройка», опубликованной в газете «Советская Россия» 11 апреля 1992 года.
Став первым из четырёх заместителей Председателя Совета Министров СССР Маленкова и возглавив одновременно новое, объединённое с органами Госбезопасности Министерство внутренних дел, Берия три с половиной месяца буквально фонтанировал различного рода инициативами.
«Зачем тебе МВД?» – спрашивал Берию Микоян, на что тот отвечал: «Надо восстановить законность, нельзя терпеть такое положение в стране. У нас много арестованных, их надо освободить и зря людей не посылать в лагеря». 24 марта он направляет в Президиум ЦК КПСС записку об амнистии, а уже 27 марта издаётся соответствующий Указ Президиума Верховного Совета СССР. Из 2,5 миллиона заключенных было освобождено 1,2 миллиона.
Затем наступил черёд политзаключенных. 4 апреля (эту дату многие люди старшего поколения считают началом «оттепели») в газетах было опубликовано «Сообщение МВД СССР». В нём говорилось, что МВД провело тщательную проверку всех материалов предварительного следствия и других данных по делу группы врачей, обвинявшихся во вредительстве, шпионаже и террористических действиях в отношении активных деятелей Советского государства. Выдвинутые против них обвинения являются ложными. Работники следственной части бывшего КГБ использовали недопустимые и строжайше запрещённые советскими законами приёмы ведения следствия. Берия обвинил в этом Сталина.
Стремление дискредитировать Сталина, развенчать культ его личности было поставлено в вину Берии рядом членов Президиума ЦК КПСС. Каганович, например, рассказал, как ещё во время похорон, стоя на трибуне Мавзолея, Берия оскорблял Сталина, понося его самыми неприличными словами. И всё это преподносилось под видом того, что нужно жить теперь по-новому. Берия враждебно относился к заявлениям о том, что Сталин – великий продолжатель дела Маркса – Энгельса – Ленина.
Берия явно не собирался ограничиваться «департизацией» одного только МВД. Его планы были значительно шире и нацеливались на перенос центра власти из партийных в государственные органы под предлогом «разграничения функций».
Для своих инициатив Берия безошибочно выбирал проблемы кардинальной важности и потому просто не мог пройти мимо межнациональных отношений. Он предлагал шире выдвигать национальные кадры, заменяя ими присланных из центра русских, принять меры к возвращению эмигрантов, не форсировать коллективизацию и выселение хуторов, добиваться взаимопонимания с местной интеллигенцией. Не меньшее внимание Берия уделял и международным делам. По свидетельству Микояна, он резко критиковал работы Совета Экономической Взаимопомощи, экономическую и военную политику стран народной демократии.
Берия высказывал предложение отказаться от строительства социализма в ГДР и взять курс на объединение Германии в миролюбивое, нейтральное буржуазно-демократическое государство. Это подтверждает и Серго Берия, что, мол, действительно хотел, как и сменить аппарат руководства (он им был недоволен), то есть шла, увы!, привычная борьба за власть, когда на побеждённого списывались все недостатки правления, все жертвы репрессий.
Созданная Хрущёвым и хрущёвцами легенда о Берии, как единственном после Сталина виновнике злодейств и репрессий, дожила и до сегодняшнего дня. Ведь, повторяю, ради правды архивы не захотели открыть.
Кто такой Берия и что такое бериевщина – мы вынуждены только догадываться. Даже обстоятельства его смерти до сих пор затемнены или искажены согласно хрущевской легенде «злодея до конца». Вот и зять Хрущева Аджубей писал: «Перед казнью Берия отправил письмо в ЦК Хрущёву – просил о пощаде, просил дать возможность искупить вину в каких угодно, пусть даже каторжных условиях».
Не думаю, что это было так, но подождём, когда откроются архивы, а они обязательно откроются. Хотя, конечно, «нет дыма без огня». Вот и сын Серго невольно признался:
«Но провозглашённая на весь мир перестройка оказалась всего лишь неудачной реализацией идей, выдвинутых им за три десятилетия до «исторического» Пленума 1985 года».
Если это так, если Берия намечал то, что сделано горбачёвской перестройкой, значит, вина Берии перед той системой была! Одно ясно мне, что и Хрущёв, и Берия в отношении прошлого, Сталина, были вольными и невольными единомышленниками, а Горбачёв продолжил дело Берии, вернее его замыслы.
Как видим – пути истории, судьбы, жизнь и смерть, ложь и правда обильно перемешаны, перепутаны, где намеренно, где случайно, но смысл всего совершенного и содеянного с каждым днём яснее. Но каковы люди – такова и эпоха.
Прочитав статью Фролова, воспоминания С. Аллилуевой, я задался вопросом опять: где правда? Был ли Берия действительно дальновидным человеком? Ведь получается так: многое из того, что он предлагал после смерти Сталина и до самого ареста, было реализовано впоследствии – реабилитация огромного количества заключенных и политзаключённых, восстановление дружеских отношений с Югославией, объединение ФРГ и ГДР (правда, на условиях нейтрального государства) в единое германское государство, признание преступлений Сталина перед народом, определённая суверенизация республик (свидетельство С. Берии). Что это? Желание реабилитироваться в глазах общества или прорыв к власти? Думаю, и то и другое. Одним они дышали, видимо, одним желанием жили: всё переиначить по-своему хотели и Хрущев, и Берия. На суде истории – они единомышленники.
