Текст книги "От Сталина до Ельцина"
Автор книги: Николай Байбаков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 25 страниц)
В феврале 1958 году в Большом Кремлёвском дворце состоялось совещание руководителей Совнархозов и Госпланов всех союзных республик. С докладом выступил Председатель Госплана СССР И. Кузьмин и, отметив положительную в целом работу совнархозов, высказал целый ряд критических замечаний, в том числе и в мой адрес за приверженность отраслевому принципу планирования, который якобы не соответствует проводимым реформам.
Затем выступили представители с мест, почти все одобряли создание совнархозов и отмечали их хорошую работу, а некоторые критиковали работу планирующих органов, особенно российский Госплан и его структуру. А ещё выступавшие сетовали на то, что при защите своих планов им приходится обивать пороги отраслевых отделов Госплана вместо того, чтобы решать все вопросы в одном сводном экономическом отделе.
Находясь в первых рядах зала, я заметил пристальный взгляд Хрущёва, он нервно передвинул на столе президиума какие-то бумаги и, не выдержав, крикнул в зал:
– Товарищ Байбаков, Вы собираетесь выступать?
– Да, я готов.
– Ну, тогда я Вам предоставляю слово.
Едва я начал свою речь, как Хрущёв, вдруг побагровев, яростно обрушился на меня за неправильные, как он выразился, действия Госплана РСФСР, тормозящие работу совнархозов, и прежде всего отметил непродуманную структуру Госплана. К явному удивлению Хрущёва, не привыкшего к возражениям, я твёрдо настаивал:
– Структура Госплана правильная, и она одобрена... Но он резко прервал меня:
– Кто создал такую структуру?
– Я предложил, а Совет Министров России утвердил. Мы также передали материалы в комиссию Оргбюро ЦК. И она тоже одобрила.
Тогда Хрущев повернулся к Микояну и, не сбавляя резкого тона, спросил:
– Ты, Анастас, почему утвердил такую негодную структуру? Ты же знал, что мы боремся с ведомственностью.
– Я считаю структуру правильной, – твёрдо сказал обычно дипломатично уступчивый Анастас Иванович.
В зале возникло оживление. По выражению многих лиц было ясно, что зал с интересом ждёт, чем закончится эта перепалка. Тут Хрущёв снова обратился ко мне:
– Кто же окончательна утвердил?
– Никита Сергеевич, Вы и утвердили, как председатель Оргбюро ЦК, – ответил я, ободренный поддержкой Микояна.
– Так что же, я что ли виноват? – развёл Хрущёв руками под весёлый смех зала.
– Нет, Никита Сергеевич, ни Вы, ни я, ни Анастас Иванович не виноваты. Структура правильная. Одно дело – отраслевое планирование, другое – отраслевое управление, и я его не предлагаю, хотя, как вам известно, был против ликвидации министерств.
Так, давая объяснения главе страны, я простоял на трибуне не менее сорока минут и сошёл в зал под дружные аплодисменты, не понимая, чем же могло так понравиться моё выступление. Но когда Хрущёв в своём заключительном слове вновь обрушился на меня с критикой той же структуры управления и раскритиковал даже Микояна, его речь также была встречена шумными аплодисментами. Я понял, что попал в немилость.
Так совещание в Кремле предопределило мою дальнейшую судьбу. Примерно через месяц моим первым замом был назначен В.Н. Новиков, при этом, конечно, не спросили о моем согласии. Впрочем, я знал Новикова как председателя Ленинградского совнархоза и был высокого мнения о нем.
Как-то за чашкой чая я спросил его:
– Володя, я знаю, что тебя «подсадили» под меня.
– Да, Николай, – не увильнул от прямого вопроса прямодушный Новиков, – так мне сказали наверху.
В начале мая 1958 года меня вызвали к секретарю ЦК А.Б. Аристову. Там находился Д.С. Полянский, только что назначенный Председателем российского Совмина. Состоялась деловая беседа, мне предложили должность председателя Куйбышевского совнархоза.
– Почему именно туда собираетесь меня направить? – не удивляясь превратностям судьбы, поинтересовался я.
–Ты ведь нефтяник, а там в этом плане большие перспективы. Мы помним, что ты активно создавал «Второе Баку».
– Нефть есть и на Сахалине. Я готов поехать туда.
– Ну, зачем же так далеко? – примирительно улыбнулся Аристов, отличавшийся доброжелательной мягкостью к людям.
А я уже настаивал, мне, в сущности, нечего было терять:
– Если есть право выбора, то просил бы назначить меня в Краснодарский край, с которым связана часть моей жизни.
Аристов задумался, а потом сказал, что у него нет иных указаний, но он доложит Хрущёву о моей просьбе.
На том разговор закончился, и я вернулся к себе в Госплан. Вскоре мне позвонил Полянский и сообщил:
– Никита Сергеевич удовлетворён Вашим согласием работать в совнархозе, хотя и ожидал, что будете сопротивляться, как иные министры. Хрущёв согласен с назначением Вас в Краснодар и считает, что это будет для Вас хорошей хозяйственной школой, поскольку, по его мнению, Вы несколько оторвались от жизни.
Через два дня на том же самолёте, которым доставили в Москву супругу и вещи Полянского, я вылетел к месту моей новой работы.
Нефть и сахар
В Краснодаре, в крайкоме партии меня приняли радушно и тепло, и в дальнейшем всегда помогали.
Поселился я на Красной улице, вблизи здания местного совнархоза. Среди его сотрудников я встретил много старых знакомых, людей, знающих своё дело, готовых помочь мне всем, чем могли.
Предстояла огромная работа по развитию производительных сил края, подъёму добычи нефти и газа, и особенно по строительству сахарных заводов. Мой предшественник Д.Д. Королев, бывший помощник Микояна, не скрывал своей радости, что его отзывают в Москву, где и удобнее, и меньше забот. Здесь же в совнархозе дел было невпроворот. Повседневные проблемы переплетались с перспективными, а решать те и другие приходилось одновременно.
Опираясь на опыт работы в нефтяной промышленности, когда приходилось строить промыслы на голом месте, я каждый день, часов с шести утра, с двумя-тремя специалистами, которые обеспечивали стройки людьми и оборудованием, выезжал на строительство сахарных заводов, держал связь со всеми участками работ, вместе со всеми изыскивал средства для ускорения работ. Потом возвращался на «пульт управления» в совнархоз, где ждали меня люди, запросы, телеграммы, необходимость быстро принимать решения.
Всемерное содействие в решении «сахарной проблемы» на Кубани оказал мне Михаил Алексеевич Яснов – первый заместитель Председателя Совета Министров России. С ним у меня был постоянный контакт.
Работа по строительству сахарных заводов чрезвычайно увлекла меня, – и я, и мои товарищи с утра до ночи находились на стройках. В результате всего за три года вступили в действие 13 сахарных заводов и два завода были полностью реконструированы. Возле них мы построили благоустроенные посёлки для рабочих. Таких рекордно коротких сроков создания целой отрасли в отдельном регионе ещё нигде не знали, причём затраты окупились тоже быстро.
Когда я приехал на Кубань, там два заводика выпускали всего 40 тысяч тонн сахара, а по окончании строительства ещё 13 заводов -800 тысяч, а затем и более 1 миллиона тонн в год. Вошли в строй за это время ряд машиностроительных заводов и других предприятий, возвели мебельный комбинат – один из лучших в стране.
Большое внимание пришлось уделять и социальной сфере: в крае строилось много жилья, детских садов, прокладывались асфальтированные дороги. Благоустраивались Краснодар, другие города и посёлки края. В общем, дел и трудных, и самых разных было хоть отбавляй.
Но основным являлось развитие нефтяной и газовой промышленности Кубани, разведка и разработка новых месторождений. В результате добыча газа за годы работы совнархоза возросла с 1 миллиарда до 25 миллиардов кубометров в год, что позволило экспортировать «голубое золото» в другие регионы страны по новому газопроводу Кубань – Ростов – Донецк – Москва – Ленинград.
За время работы в совнархозе пришлось заниматься и другими вопросами хозяйства; львиная доля моего рабочего времени здесь, в крае неоглядных полей, густых садов и виноградников, уходила на сельское хозяйство и развитие пищевой отрасли. Благодатная земля Кубани издревле славилась обильными урожаями зерновых и других культур, вот почему пищевой сектор края занимал свыше 50 процентов всего хозяйства. На территории нашего экономического района находилось более 60 совхозов различных специализаций: по виноградарству, по производству фруктов и овощей, свекольные, зерновые и т.д.
При благоприятной погоде богатый кубанский чернозём позволял собирать небывалые урожаи зерновых, свёклы, фруктов. Но при засухе – значительно меньше. Такие перепады и не позволяли нам реализовать знаменитый лозунг кубанцев: «Догнать и перегнать Айову по производству кукурузы!»
Суть дела заключалась в том, что кубанцы, борясь за высокие урожаи «королевы полей», не учли всех особенностей штата Айова, где урожаи кукурузы достигали 50-55 центнеров с гектара, а на Кубани – всего 25-30. По моей просьбе специалисты проанализировали причины такого разрыва в показателях. Оказалось, что качество почв Айовы и Кубани, количество вносимых удобрений, солнечный градиент – идентичны. Но по количеству осадков разнятся сильно, – в Айове их выпадает в 3-4 раза больше, чем на Кубани. Это и сказывалось на урожаях кукурузы в Краснодарском крае.
Учитывая это, я на одном из пленумов крайкома предложил заняться более активно мелиорацией земель под посевы, используя для этого водоёмы сахарных заводов и тонкостенные трубы, изготавливаемые на местных предприятиях.
К сожалению, на моё предложение отозвался лишь секретарь Малороссийского райкома. На следующий день он пришёл в совнархоз, и мы с ним обсудили, как и в какие сроки оросить 40 гектаров его угодий под посев кукурузы. Прикидывали и так, и. эдак, спорили, доказывали друг другу целесообразность использования тех или иных способов, а вскоре приступили к делу. Проложили водопроводы к этому участку от насосных станций сахарного завода, сделали два полива: сначала в феврале, когда завод закончил переработку свеклы, затем в августе, перед началом переработки. И что же? К удивлению скептиков, урожай кукурузы оказался очень хорошим: на контрольном участке – 27 центнеров с гектара, а на нашем, орошаемом – 83 центнера, то есть в три раза больше!
Американский фермер Росуэлл Гарот отнёсся к успехам кубанских кукурузоводов с недоверием и приехал на Кубань, чтобы своими глазами убедиться, как всё обстоит на самом деле. Во многих местах он побывал здесь: на полях – взвешивал на руках весомые кукурузные початки, в конторах – дотошно выспрашивал цифры и сверял их со своими; встречался с крестьянами, с начальством, побывал и на наших 40 орошённых гектарах. Не знаю, убедили ли Гарота наши результаты в чем-нибудь, но опыт в Малороссийском районе выявил огромные возможности мелиорации земель. Оказывается, у нас, на Кубани, можно получать урожаи даже больше, чем в штате Айова.
Почти во всех южных районах страны кукуруза прижилась и давала стабильные урожаи в 60-80 центнеров с гектара; в средней же полосе страны, где климатические условия были хуже, лето короче, земли беднее – по 40-60 центнеров. Всё это способствовало тому, что табунов коней и овечьих отар становилось больше.
К сожалению, кукурузу решили сеять и на Севере, где лето короткое и кукуруза не успевала вызревать. Этим не в меру ретивым радетелям кукурузы говорили:
– Кукуруза – южное растение. Какой толк от неё на Севере? Не успевает вызреть и идёт на корм.
– Эге! – отвечали они. – Кукуруза – гордость Хрущева. Ну и что, если заваливаем ямы силосом? Так требуют. Не знаете, что ли, анекдот, что нашего узнали на Луне по тому, что посеял там кукурузу.
Внедрение этой культуры везде, во всех районах страны, нередко за счёт проверенных культур, вызвало в народе насмешки, пошли «кукурузные» анекдоты, самого Хрущёва стали звать «кукурузником».
В Краснодарском крае по существу заново были созданы газовая и сахарная отрасли, расширилось машиностроение, обновилась пищевая промышленность, заработали предприятия искусственной кожи, хлопчатобумажных изделий, значительно увеличилось производство шампанских вин.
Но в тот период выявились и крупные недостатки в деятельности совнархозов: они тянули «одеяло» экономики каждый на себя. Это и было то самое «местничество» – порождение децентрализации, ведущей к хаосу, а позднее, в ельцинское время – и к распаду.
К чести Хрущёва надо сказать, что он довольно быстро понял свою ошибку, «рассыпав» единое хозяйство на составные элементы: экономика стала «делиться» на отдельные отрасли, отрасли – на отдельные производства.
И вот в 1962 году ЦК КПСС и Правительство приняли решение об укрупнении совнархозов. Так, на Северном Кавказе, где находилось шесть совнархозов, стал один – Северо-Кавказский совнархоз с центром в Ростове-на-Дону, и я им должен был руководить.
Опять новое назначение, снова снимай семью с обжитого места, снова в путь. В общем, чем не кочевье? Никто мне не звонил, никто меня не спрашивал, хочу ли я работать в этом совнархозе? Но я согласился. Мне очень нравилось трудиться в совнархозе. Почти за пять лет работы на Кубани я многому научился, и что особенно важно – принципу управления сразу несколькими отраслями.
Помню, когда я впервые в 1958 году приехал на «Абрау-Дюрсо», этот завод высококачественных шампанских вин производил 1,2 миллиона бутылок в год. С директором подробно обсудили, как расширить производство. Директор сказал, что самое главное, по его мнению, это построить подземный туннель, где можно выдерживать вино при 14-15 градусах Цельсия. Помогли метростроители Москвы. И завод стал выпускать 3,5 миллиона бутылок в год. Шампанское «Абрау-Дюрсо» считалось лучшим в мире. И не случайно королева Англии заказывала и покупала шампанские вина именно этого завода. (При Горбачёве этот уникальный завод стал выпускать лимонад и «шипучки» – так шла борьба с пьянством!)
Я и ныне с теплотой вспоминаю этот благодатный край, яркое его солнце, зелёные с обильными плодами яблоневые и грушевые сады, добросердечных людей. Здесь прошли мои зрелые годы.
За работу в Краснодарском крае, за несомненные успехи меня наградили орденом Трудового Красного Знамени, а за открытие и разработку газоконденсатных месторождений я был удостоен Ленинской премии.
Опыт работы на Кубани, непосредственно на месте, в столкновении с ежедневными мелочами, суетой, всей жизненной конкретикой впоследствии очень пригодился мне в период деятельности в Госплане СССР.
А пока я наскоро собрался и вместе с небольшой группой работников, которых хорошо знал как честных людей и отличных специалистов, прибыл в Ростов-на-Дону руководить Северо-Кавказским совнархозом.
В марте 1963 года мне в Ростов позвонил П.Н. Демичев – тогда он был председателем Бюро ЦК по химии:
– Срочно возвращайся в Москву. С тобой хочет побеседовать Никита Сергеевич.
– По какому поводу?
– Я не могу тебе сказать... – замешкался он.
Летел я и думал, зачем меня так спешно вызывают, с чем это связано, ведь и трёх месяцев не прошло, как меня назначили председателем Северо-Кавказского совнархоза.
Надо признать, что Хрущёв при всём своём максимализме умел признавать свои ошибки и считаться с фактами и, как я уже писал, в 1962 году пошёл на значительное укрупнение совнархозов. Теперь Северо-Кавказский совнархоз объединял шесть совнархозов этого региона, равного по своей территории Франции. Понятно, что мне предстояла более сложная и трудная работа, чем раньше, о чём я никогда не забывал.
Хорошо мне запомнились приезды Хрущёва на Кубань. Встречи были мимолётными, разговоры – на ходу, два-три вопроса, все мельком, походя. Он окружён хлопотливой толпой сопровождающих его высокопоставленных лиц.
Запомнился его пристальный, со стальной прищуркой взгляд, а то искоса внимательно взглянет, словно пытается определить, не держу ли я на него обиды.
Запомнилась и настороженность Полянского в его первый приезд в Краснодар, и нескрываемая радость при последнем посещении.
– О-о-о, Николай Константинович! – радостно пожимал он мою руку. – Какую большую работу провели. Знаете, как Никита Сергеевич этим доволен!
Значит, Хрущев интересовался моей работой, моими делами. Так зачем же он меня вызывает?
...Хрущев поднялся из-за стола и, чуть переваливаясь, сделал несколько шагов навстречу мне. Простодушная улыбка тронула его губы, приветливо протянул мне руку – вся его коренастая фигура излучала добродушие и простоту. Присели.
– Вы проделали большую работу, – с внушительным, государственным выражением лица произнёс он. – Хотел бы назначить Вас председателем Госкомитета по химии.
Это было так неожиданно для меня, что я даже растерялся – химией я никогда не занимался, и я проговорил, не очень выбирая слова:
– Никита Сергеевич, не трогайте меня, мне там нравится, тем более что мы организовали региональный совнархоз.
Хрущев пытливо посмотрел мне в глаза:
– Вы что, обиделись, что ли, на меня, когда я Вас освободил тогда от Госплана и послал на Кубань?
– Наоборот, спасибо Вам! – искренне, как мог, отозвался я. – За пять лет я очень многому научился. Никита Сергеевич, не трогайте меня, – повторил я опять. – До этого я знал только газ и нефть, а теперь я знаю, как варить сахар, делать шампанское, как сеять кукурузу и пшеницу.
– Нам Ваши заслуги известны, – сухо перебил он меня. – И что Вы принципиальны тоже знаем. Мы же с Вами не расставались... Вас назначили Председателем Госплана России, но Вы повели себя не так, как нужно.
– Я вёл себя так, как подсказывала моя совесть, – в тон ему, в объяснение его упрёка, сказал я.
– Вы что? – спросил с некоторым раздражением Хрущев. – Думаете, что ли, отказаться!?
Хрущев начал сдаваться – был он всё же отходчивым человеком. И я, поблагодарив его за лестное предложение, сказал:
– Нет, я не могу отказаться. Если я нужен здесь, то остаюсь. Но председателем Госкомитета по химии? Увольте, я же не химик!
– Но Вы же нефтяник и занимались добычей нефти и газового конденсата, а это – ценное сырье для химической промышленности.
(Конденсат – действительно прекрасное сырьё для производства бензина, ксилола, этилбензола, из которых вырабатываются пластмассы, капрон и другие синтетические материалы.) Как выяснилось, Хрущёв внимательно следил за моей работой в Краснодарском крае. Читал он и мою статью в одной из центральных газет, в которой я доказывал настоятельную необходимость создания нефтеперерабатывающего комбината на Кубани, где стоимость нефтепродуктов будет в два-три раза ниже, нежели в других регионах.
Поговорили о совнархозах, – это долгое время была любимая тема Хрущёва, – о том, что они разбудили инициативу на местах. Полтора часа длился разговор. В кабинете было душно. Хрущёву уже четыре раза приносили соки, и он жадно утолял свою жажду. Мне же даже чашку чая забыл предложить. Знаменательная деталь, говорящая о «народности» вождя...
Итак, в марте 1963 года я приступил к исполнению обязанностей Председателя Государственного комитета по химии при Совмине СССР, а в 1964 году по моей просьбе был назначен Председателем Государственного комитета по нефтедобывающей промышленности при Госплане СССР.
Работа в Госкомитетах представляла для меня большой интерес, так как теперь я стоял ближе к делу своей жизни – к нефти и газу и вплотную мог заняться внедрением новых технологий в этих отраслях.
Главным направлением деятельности Госкомитета по химии был контроль за химизацией народного хозяйства, о чём постановил ещё майский пленум ЦК в 1958 году, развитие производства минеральных удобрений и химических средств защиты растений... Но были и другие проблемы.
В центральные органы стали вдруг всё чаще поступать жалобы об отсутствии реактивов и реагентов, необходимых для изыскательских работ. Нашему Госкомитету надо было подготовить предложение по решению этого вопроса, чтобы помочь производству. Собрал я специалистов и обратился к ним с просьбой: «Подумайте и скажите, что здесь можно сделать?». Все почти в один голос – ведь вопрос давно наболевший! – стали объяснять: «Чтобы создать базу расширенного производства, нужно 19 совнархозовских предприятий отдать нашему Госкомитету!».
Наше предложение поддержали все инстанции, и я внёс его в Президиум ЦК КПСС.
Никита Сергеевич на том заседании Президиума был чем-то очень недоволен, даже взвинчен, а когда дошли до нашего вопроса на его широком лице появилась гримаса:
– Ну, что будем делать с предложением Байбакова? – И он обвёл взглядом членов Президиума.
– Правильное предложение! – поддержали почти все меня. – Так и нужно!
Но вдруг Г.И. Воронов, председатель Совмина РСФСР, резко вскинул голову:
– А я считаю, что это недопустимо!
Воронов был из тех людей, кто не молчал и всегда имел своё мнение. Он явно был заинтересован, чтобы эти 19 предприятий оставались в его ведении. И потому был не только против передачи их нашему комитету, но и обвинил, с расчётом на реакцию Хрущёва, меня в том, что я веду подкопы под совнархозы.
– Это безобразие! – возмущался он, глядя в сторону Хрущёва просительно и цепко. – Это начало развала совнархозов! Сегодня заводы по производству реактивов этому Комитету, а завтра своего потребуют и другие Комитеты.
Хрущев изменился в лице и перебил выступавшего:
– А мы что, не знаем, чьих рук это дело? Вот сидит товарищ Байбаков! Его телега переехала, но не задавила. Вот он и продолжает разрушать совнархозы, ведя работу по их дискредитации.
Трудно передать словами, что чувствует человек, когда на него возводят напраслину. В такие моменты очень нужна поддержка честных единомышленников. Но члены Президиума, только что бурно поддерживавшие меня, молчали, как воды в рот набрали, все старательно отводили глаза в сторону. А Демичев – один из активнейших сторонников этого проекта, протолкнувший его «наверх», теперь как бы отстранился от меня, отгородился непроницаемой маской на лице, мол, он-то к этому делу не причастен.
– Пал Нилыч, что же вы? – спросил я его, на что-то ещё надеясь.
Но Демичев молчал и в испуге покосился в сторону Хрущёва, боясь, что тот увидит, как я с ним переговариваюсь. Что-что, а в числе моих единомышленников ему теперь никак не хотелось оставаться. Это уже начинал действовать «хрущёвский стиль» руководства.
Наше предложение не прошло. На том обсуждение и закончилось. Может быть именно тогда с особой силой был явлен мне этот новый стиль руководства: как скажет вождь – так и ты ему вслед говори.
Я хорошо понимал: после того, что произошло на этом заседании, да и учитывая мои взгляды, подходы и характер, мне вряд ли сработаться с Хрущёвым, примириться с его сумасбродством и бестолковой стихийностью действий.
По тому, как затем менялись мои взаимоотношения с секретарями ЦК и членами Президиума, я чувствовал, что вокруг меня опять сгущались чёрные тучи. Хрущёв считал, что я упорно веду прежнюю политику возврата к старой, ведомственной системе. Ведь переход хозяйственных предприятий в подчинение Госкомитету означал бы возрождение министерства, – значит этот «плановик Байбаков» тянет назад, к «ведомственной экономике» (был в те годы и такой термин!). Не забыл я и язвительно-грубую фразу: «Его телега переехала, но не задавила!».
И теперь всё чаще и чаще стали вокруг поговаривать о разделении нашего Комитета на два: по химической промышленности и по нефтяной. Подумал: «Наконец-то предложение сочли целесообразным!». Но на всякий случай предупредил супругу, что Хрущёв обязательно «вышибет» меня и нам следует готовиться (решил по наитию) в Западную Сибирь в «Главтюменнефтегаз». Но ошибся! Меня назначили председателем Комитета нефтедобывающей промышленности. Я со спокойной душой взял отпуск и поехал с женой в Сочи.
Как-то в санаторий, где мы отдыхали, позвонил Николай Григорьевич Игнатов – он был тогда Председателем Верховного Совета России – и пригласил к себе на дачу, мол, нужно повидаться перед его отъездом в Москву.
Я познакомился с ним ещё в 1939 году, когда он был секретарём Куйбышевского обкома партии, а я – начальником объединения. При встречах Игнатов всегда интересовался нашими разработками, связанными со строительством нефтеперерабатывающего завода в Куйбышеве. Как человек, привыкший жить в гуще событий, он не терпел кабинетных людей и всегда был полон новых идей. Он первым поддержал бригадный подряд, договорные отношения с колхозами и совхозами, – тогда он руководил Госкомзаготовок СССР.
В Краснодаре мне рассказывали: когда проходил субботник на трамвайных линиях ул. Красной, Игнатов, будучи секретарём крайкома, тоже пришёл в рабочей спецовке и весь день работал наравне со всеми, что, конечно, понравилось многим.
Итак, я пришёл на этот раз один, без жены, в гости к Игнатовым; здесь уже были секретарь Краснодарского крайкома Воробьев и председатель крайисполкома Качанов. Словом, пришли люди, которые когда-то работали в Краснодарском крае, так или иначе были связаны с ним.
Разговор сразу пошёл о делах насущных, волнующих край, – об урожаях кукурузы, свёклы, о причинах «охлаждения» кубанцев к кукурузе. Игнатов вспомнил, как по жёсткой команде из Москвы их заставили растить хлопок и во сколько это обошлось государству. Краснодарцы, смеясь, вспоминали:
– А что делать? Николай Григорьевич только и спасал край «партизанскими» методами. Цены на рынке держал под контролем. Не позволял драть с жителей «три шкуры».
Каждому было что вспоминать. Дела, дела... Даже наши жены давно привыкли к тому, что мы только о производстве и говорим. Спохватившись, уселись за стол.
Утром следующего дня Воробьёв и Качанов поехали в Пицунду, где в то время отдыхал Хрущёв.
А.И. Качанов после рассказывал мне:
– Хрущёву доложили: «Приехали, мол, Качанов и Воробьев, привезли индюшат», а он никак не принимает. Два часа сидели на первом этаже особняка, все ждали приёма, не зная, что и подумать. А когда Хрущев спустился вниз, не пожал руки ни мне, ни Воробьеву. Туча тучей, смотрит на нас:
– Где вы вчера были?
– Были в Сочи у Игнатова. Он приглашал нас на ужин в связи с отъездом.
– А кто был ещё?
– Ну кто? Сам Игнатов, Байбаков...
– А-а-а, тогда всё ясно. Ну и что там болтали обо мне?
– Мы ничего там не говорили о Вас, Никита Сергеевич.
– Увиливаете. Проваливайте к черту!
Вот и теперь, спустя более тридцати лет, задаю себе вопрос: почему Хрущёв думал, будто я что-то плохое против него замышляю?...
С Николаем Григорьевичем Игнатовым мы встречались нечасто. В последний раз видел его года за два до сочинской встречи. Он, как Председатель российского Верховного Совета, приехал в Краснодар вручить правительственные награды. Его тогда очень интересовало, сколько получили кубанцы на трудодень. Обычно люди такого ранга не спрашивали о таких «пустяках». Мой ответ его обрадовал. Удивило его и то, что мы за короткий срок построили 13 сахарных заводов. Чувствовалось, что это не «дежурные» вопросы, а глубоко волнующие Игнатова, так как беседа была частной, на даче за столом для гостей. И я, «вдохновленный его вниманием», рассказал о том, как мы построили в Новороссийске нефтеналивной причал, что Аджиский газобензиновый завод сооружается с большими трудностями – не хватает средств и материалов. Игнатов обещал помочь (и помог!).
Больше мы не виделись, но я сохранил навсегда к нему симпатию за прямоту, за отзывчивость и умение держать слово. И вот – Сочи... Разве мог я, хоть и «опальный», отказаться от такой встречи?
Потом, гораздо позже я узнал, что Хрущёв на основании каких-то известных ему слухов и сведений, полученных от коменданта санатория «Россия», где отдыхал Игнатов, распорядился начать против нас следствие. Как-то не верилось в такую мелочную злобность, ведь Хрущёв казался мне широкой натурой. Да и тот факт, что он разоблачил на XX съезде «подозрительность» Сталина, должен был свидетельствовать о том, что сам Хрущёв осуждает подобное, как и всяческие доносы. Так я думал.
Однако все оказалось иначе. В публикации «Огонька» (№ 40-43 за 1988 год) «Пенсионер всесоюзного значения» сын Хрущева – Сергей подробно описывает, как бывший начальник охраны Игнатова Голюков звонил на квартиру Хрущёва и, попав на сына, заявил: «Мне стало известно, что против Никиты Сергеевича готовится заговор! Об этом я хотел сообщить ему лично. Это очень важно. О заговоре мне стало известно из разговоров Игнатова. В него вовлечён широкий круг людей».
И вот в автомобиле Сергея Хрущёва Голюков информирует его о встрече в Краснодаре: «Вечером того же дня приехали Байбаков, Качанов, Чуркин и другие руководители...».
А вот информация бдительного «слухача» о другой встрече: «Чуть позже приехал Байбаков. Все вместе сели завтракать. После завтрака Байбаков заторопился по делам и уехал, а остальные пошли гулять в парк».
Как видим, здесь несколько раз упоминается моё имя. Скажу прямо, я был далёк от этого, даже из приведённого текста видно. Если и организовывался заговор, то на самом высоком уровне – Президиума ЦК, а я к тому времени был выведен из состава ЦК. Некоторые считают, что, поскольку я был у Хрущёва в опале, то должен был быть настроен резко отрицательно к нему. Но это не так. Несмотря на то, что он меня «не только переехал телегой», я по-прежнему считаю его во многом смелым и активным руководителем страны, не путаю плохое с хорошим. Он искал новые пути и формы хозяйствования, подчас сумбурно и поспешно, но никто его не остановил, не объяснил, а напротив, иные непродуманные решения его принимались на Президиуме ЦК единогласно. По-моему, он стал в чём-то заложником собственного стиля руководства, когда соединил в одном лице все главные посты государства, забыв, что за то же самое он уже критиковал Сталина.
Спустя много лет, в приватной беседе с министром обороны Д.Ф. Устиновым я напомнил ему, как Хрущёв, указывая на меня перстом, сказал о телеге, ещё не задавившей меня. На что Устинов сочувственно заметил: «Э-э-э, да ты, видимо, не знаешь всего... Против вас было затеяно дело. Вроде ты вместе с Игнатовым готовишь заговор против Хрущёва».
Не знаю, было ли такое дело, меня никогда никуда не вызывали, а вот Устинов, оказывается, знал. Он в то время был первым заместителем Председателя Совета Министров СССР. Как выяснилось позже, не Игнатов и Шелепин были основными фигурами, устранившими Хрущева от власти, а Брежнев и Подгорный, – люди ближайшего его окружения, друзья, бывавшие у него дома как свои. Поддакивающие «первому» соратники толкали его на неверные шаги, оставаясь при этом в тени.
Сейчас, когда шахтерам по полгода не выплачивается зарплата, когда они выходят и перекрывают Транссибирскую железнодорожную магистраль или, как на Воркуте, спускаются в забой от отчаянья и объявляют бессрочную голодовку, я поражаюсь терпению шахтеров, работающих в тяжелейших и опасных условиях за «ничто».
