332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Николай Асанов » Катастрофа отменяется » Текст книги (страница 24)
Катастрофа отменяется
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 01:53

Текст книги "Катастрофа отменяется"


Автор книги: Николай Асанов






сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 29 страниц)

3

Офицеры, ждавшие назначения на должности, разместились в бывшем помещичьем имении Озолмуйж, в тридцати километрах от передовой. Устроились они хозяйственно. Под начальством толстенького, очень подвижного и всегда веселого артиллерийского капитана Власова заделали все пробоины, заколотили фанерой разбитые окна, повесили маскировочные шторы. Несмотря на то что комнат в помещичьем доме хватило бы на целую роту, все спали в одной, словно не могли обходиться друг без друга. Только для столовой была выделена еще одна комната – бывшая гостиная, в которой сохранилась даже мебель. Капитан Власов, писавший какую-то работу по баллистике, устроил себе отдельный рабочий кабинет, в котором, впрочем, сидел лишь по утрам.

Эти места были освобождены несколько дней назад, и жители еще не успели вернуться, отсиживались в лесу, ожидая, когда фронт продвинется подальше.

Сибирцева офицеры встретили радостно. Новый человек, да еще из Москвы, с курсов, – значит, предстоит долгая, интересная беседа.

Появление Сибирцева показалось старожилам резерва примечательным. Все они прибыли из госпиталей, некоторые уже недели две назад. Опытные в понимании всяких военных примет, они огорчались, что никаких надежд на крупные события пока не было. Приезд же Сибирцева, направленного из Москвы, прямо с курсов, был первым намеком на возможные перемены…

Сибирцеву любопытно было наблюдать, с какой ревностью следили офицеры за успехами на других фронтах. Получив газеты, они немедленно углублялись в изучение сводок. Они побывали на разных фронтах, помнили наизусть двухверстки своих бывших участков и потому могли безошибочно определить по скупому перечню освобожденных населенных пунктов удачи войск. Возле карты начинался длительный спор с упоминанием высоток, хуторов, фольварков, причем выяснялось, что каждый из спорщиков имел свой собственный план наступательных действий. Так продолжалось часа два, а иногда и больше. Затем начинались сожаления, почему они застряли здесь, а не попали к Рокоссовскому или Коневу, смотря по тому, кого из командующих фронтами упоминали в приказах. Но Сибирцев видел: все они были страстными патриотами своего 2-го Прибалтийского фронта. Целыми днями они изучали действия его войск. Казалось, дай им один только полк, или, как говорил Власов, полчок, и они в пять дней возьмут Ригу и закончат операцию по освобождению Прибалтики, а то и прямо ринутся на Германию.

Вечером зажигали керосиновые лампы со смешными стеклами – маленький круглый пузырек с длинной и тонкой трубкой в полтора раза длиннее, чем у русских стекол. Время перед ужином было посвящено разным занятиям. Власов вычерчивал какие-то данные для своей будущей книги по баллистике, решал сложные задачи по стрельбе с закрытых позиций. Старший лейтенант Ворон, двадцатидвухлетний украинец, высокий, прямой – «як тополь», дразнил его Власов, – по два часа сидел над учебниками английского и немецкого языков, ежедневно чередуя их. По окончании войны он собирался в академию.

Лейтенант Подшивалов писал письма. У него была самая обширная корреспонденция. Находясь в госпитале, он как-то обратился в радиоредакцию с просьбой помочь ему разыскать семью. Однако попытка эта ни к чему не привела. Родные, видно, погибли. Зато лейтенант Подшивалов получал теперь множество писем. Он возил их с собой и давал заимообразно всем, кто писем не получал. Иногда он раскладывал их и начинал читать по порядку, приглашая знакомых офицеров для сочинения ответов.

Писал он и своим коллегам по профессии. До войны Подшивалов был известным доменщиком и до сих пор хранил письма академика Бардина и мастера Коробова.

Танкист Яблочков с утра уходил в соседний танковый батальон и там отводил душу, принимая горячее участие в ремонте и осмотре машин. До войны он был шофером московского таксомоторного парка. Офицерское звание получил на фронте. Славился отчаянной храбростью, о чем явственно свидетельствовали многочисленные ордена, которые он надевал только в самых парадных случаях, да еще в те дни, когда друзья делегировали его для переговоров с начальником административно-хозяйственной части или в военторг. В такие экспедиции он ходил с удовольствием и всегда успешно.

Из пехотных офицеров Сибирцеву понравился капитан Серебров, бухгалтер по профессии, уже немолодой человек, призванный из запаса, очень тихий и покладистый, всегда готовый помочь товарищу. Целыми днями он читал все, что попадалось под руку. Сибирцев видел его то с томиком исследований о Пушкине, то с церковным календарем, то с романом, найденным на чердаке помещичьего дома.

Но однажды Власов попросил у капитана какую-то «черную» тетрадь. Серебров, смущенно покашливая, выполнил его просьбу. Власов быстро перелистал несколько страниц. Сибирцев из-под его руки увидел тщательно выполненные чертежи местностей, где, по-видимому, протекали операции роты Сереброва. На обороте этих точных зарисовок были перечислены фамилии бойцов, отличившихся в боях, указаны имена раненых и убитых, а ниже, под толстой жирной чертой, чем-то похожей на итоговую, подведены результаты боя: указано количество подбитых танков, обезвреженных мин, убитых гитлеровцев, записаны свои потери. И всегда сальдо этой своеобразной приходо-расходной книги было в пользу капитана Сереброва.

Этот, казалось бы, незначительный факт вызвал у Сибирцева особый интерес к капитану. Позже он имел случай внимательней изучить «кассовую» книгу Сереброва. И он убедился – капитан воевал прекрасно! В бой он вступил командиром взвода во время Курско-Орловской операции, а теперь это был смелый, думающий командир, который справился бы наверняка и с обязанностями командира полка.

Но сам Серебров, ожидая, что его назначат командовать батальоном, говорил об этом с боязнью. Сибирцев спросил его, почему он боится повышения. Серебров ответил:

– А как же, товарищ майор, ведь батальон – это уже сложное войсковое подразделение! А если я не справлюсь? Подумайте, сколько людей под моей ответственностью!

– Ничего, – успокаивал его артиллерист Власов, – справимся! Теперь-то мы научились воевать! Мне вот тоже дают батальон, а уже полчок получить хотелось бы, все-таки можно больше дел наделать…

Серебров испуганно помахал маленькой, сухой рукой.

– Что ты, что ты, ведь это батальон! – Он поднял палец к уху, помахивая им и как бы прислушиваясь к звучанию слова, и вновь проговорил: – Батальон! Это надо понять. А ведь я до войны только и учился, что на летних лагерных сборах! Как же я буду командовать?

– Ну, знаете, капитан, – засмеялся Сибирцев, – вы такую военную академию прошли, что с вами ни один штабной не сравнится…

– Вы это серьезно говорите?

– Вполне.

Серебров подумал немного, потом вздохнул и сказал:

– Нет, все равно боюсь… – И ушел из комнаты, маленький, сухонький, склонив голову к правому плечу.

А на следующий день он был срочно вызван в штаб армии и уехал на фронт принимать батальон. Понятие «приказ» заставляло его, исполнительного человека, напрягать всю волю, и тут уже не могло быть речи о боязни.

На другой день после ухода Сереброва старший лейтенант Ворон тоже добился, чтобы его отправили на передовую, и именно в батальон Сереброва. А вечером бывший шофер-лихач, а нынче отважный командир танковой роты, старший лейтенант Яблочков доложил остающимся, что за ним пришла машина – пора и ему на фронт.

4

Все разговоры о том, чтобы пойти «в полчок» или командовать батальоном, кончились. Начальство, решило, что майор Сибирцев, знающий язык врага и специально обученный штабной работе, должен пойти в один из отделов штаба армии. А начальству виднее – как оно решило, так и будет.

Одно утешение осталось у Сибирцева: на этой работе он окажется ближе к Марине. Теперь, казалось ему, немедленно и из первых рук получит он сведения о жене.

Внешность начальника разведки, в распоряжение которого поступал Сибирцев, несколько разочаровала его. Майор предполагал увидеть хотя и немолодого, но представительного офицера, а им оказался не только пожилой, но и чрезвычайно усталый человек, с лысинкой, похожей на большую медную монету, с брюшком, откровенно выпиравшим из-под мундира, очень похожий на какого-нибудь начальника маленького треста, кабинетного деятеля, вся дорога которого – от стола до автомобиля. А Сибирцев уже был наслышан, что Масленников много работал за границей, знает четыре языка, во время войны не однажды совершал прыжки с парашютом в тыл противника… И это несоответствие между делами Масленникова и его обликом поразило Сибирцева.

Выслушав короткий рапорт молодого офицера и расспросив его о прошлой службе, Масленников вдруг сказал:

– Вижу, наслушались баек о нашей работе! Так вот, запомните, все байки забыть, начинать с азов! За линию фронта вас не пошлют, и разоблачать вражеских шпионов будут тоже другие! Ваше дело будет тихое: получать собранные другими людьми данные и суммировать их. Тут вот в характеристике ваши преподаватели расщедрились, сообщают, что у вас развито аналитическое мышление. Вот и докажите, как оно развито…

Подполковник сел за стол и, как-то нечаянно задев локтем, повернул к Сибирцеву стоявшую на столе фотографию в рамке. На фотографии был изображен юнец лет семнадцати, вооруженный кавалерийским карабином, с двумя гранатами-лимонками у пояса, в какой-то двухэтажной папахе. Сибирцев невольно уставился на фотографию. Подполковник, перехватив его взгляд, усмехнулся, спросил:

– Не узнаете? Я таким в юности был… Для человека с аналитическим складом ума этот снимок – диаграмма роста…

Сибирцев смиренно принял урок. Да, диаграмма была выразительной, Сибирцев сейчас именно такой несмышленый юнец, какой изображен на фотографии. Но в то же время у него не было никакого желания стать впоследствии похожим на Масленникова, пусть он и трижды прославленный разведчик.

Разговор как-то оборвался, и несколько минут оба молчали. Подполковник сделал вид, что очень занят раскуриванием трубки, а Сибирцев соображал, что делать, если новые обязанности придутся ему не по сердцу.

Но вот трубка наконец раскурилась, и подполковник совсем другим тоном, как-то по-домашнему, принялся рассказывать Сибирцеву о его будущей работе. И тот невольно замер.

Каждую ночь линию фронта то тут, то там переходили разведчики. Иногда они не возвращались. Но те, что приходили обратно, приносили бесценные сведения о минных полях, системе обороны, резервах противника. И все эти данные скапливались здесь, в центре, анализировались, перепроверялись, заносились на карты, становились точками зеркального изображения всей оборонительной системы противника.

С немецкой стороны время от времени появлялись перебежчики. Теперь, когда обещания фюрера лопались одно за другим, как мыльные пузыри, неверие постепенно подтачивало воинский дух немецкой армии, и наиболее умные начинали думать о будущем… Показания перебежчиков тоже поступали сюда, но они требовали особо тщательной проверки. Только после того, как не оставалось никаких сомнений в правильности этих показаний, они становились дополнительными данными на зеркальном изображении обороны противника.

Летала воздушная разведка. Аэрофотоснимки перепроверялись здесь наземной разведкой и постепенно прибавляли новые данные к сумме ранее собранных.

В тылу действовала дальняя разведка. Редкие радиограммы – за каждой неизвестной рацией немцы охотились с большим остервенением, чем за подпольными группами сопротивления, – еще более увеличивали глубину видения обороны, настроений, резервов и намерений противника…

Подполковник извлек из сейфа последние документы, карты, сводки и предложил Сибирцеву приступить к работе по суммированию этих материалов, что будет совсем нетрудно.

– Особенно, если у вас действительно развито аналитическое мышление! – добавил он.

Георгий несколько стушевался.

– У вас есть еще вопросы, майор?

Сибирцев вытянулся, как-то глухо сказал:

– Простите, товарищ подполковник, может быть, я и не имею права… Но моя жена служит в армейской разведке, и я хотел бы знать, когда смогу повидать ее?

Масленников испытующе глядел на новичка. Он не мог не признать, что у этого молодого майора есть выдержка. Он ждал этого вопроса с первого мгновения встречи, но офицер молчал, и Масленников подумал даже, что это просто однофамилец мужа Стрельцовой, а если и тот самый Сибирцев, то, может, не знает, где теперь служит жена, и даже собирался задать наводящий вопрос. Но нет, офицер знал и молчал. Сильный характер!

Тем более не следует ослаблять его волю.

И подполковник спокойно спросил:

– Фамилия?

– Лейтенант Стрельцова.

– Вспоминаю. Хорошая разведчица. В настоящее время находится на задании. Я извещу вас, как только она вернется.

– Разрешите идти, товарищ подполковник?

– Да. Приступайте к работе.

Когда Сибирцев вышел, подполковник еще долго сидел за столом, подперев голову руками. Потом открыл нижний ящик стола, вынул оттуда заброшенный стилет, посмотрел на него и с нескрываемым отвращением швырнул обратно. Перед столом подполковника снова словно бы стояла Стрельцова, такой, какой она явилась к нему в последний раз за инструкциями. Красивая светловолосая женщина с синими глазами, смотревшими так, словно она запоминала все, что видела, запоминала навечно, чтобы потом когда-нибудь вспомнить и описать с точностью исследователя.

Подполковник тогда спросил ее о «людях Гейнца».

– О, они знали меня под другим именем и в другом месте! – равнодушно ответила Марина Николаевна.

– По у них, видимо, есть ваши фотографии?

– Несомненно! Но ведь и они – люди. Теперь им пришла пора думать только о собственной шкуре.

– А те, кто организует «вервольф»? Ведь они-то не уйдут до конца!

– Не думаю, чтобы у них что-нибудь вышло из этого «вервольфа»! Для партизанских действий нужны люди, верящие в свою правоту и пользующиеся полной поддержкой населения. А фашизм подорвал эту веру бессмысленной жестокостью. И потом, фашисты собираются применить тактику «выжженной земли» даже на собственной территории. Думаю, что при такой тактике у них не останется ни одного человека, который пожелал бы защищать фашизм…

– Я все-таки советую вам действовать осторожнее. Пока что фашисты не верят в наше скорое наступление. Значит, они тем более поддерживают свой хваленый порядок в ближнем тылу.

– На вулкане танцевать я не собираюсь, – усмехнулась Марина Николаевна. – Но если я должна быть в городе Дойчбурге, значит, там я обязана легализоваться. А это, несомненно, приведет к знакомству с полицией. Но «люди Гейнца» с полицией не сотрудничают. Только с гестапо. И потом, после покушения на самого Гитлера у них слишком много работы среди военных. Вряд ли их заинтересует безвестная беженка – немка из Риги… У них на подозрении слишком много генералов…

«Пожалуй, Марина Николаевна права, – размышлял подполковник. – После генеральского заговора против Гитлера гестапо проверяет чуть ли не все офицерство. Документы у Марины отличные. А поездка в Дойчбург просто необходима… И пожалуй, женщине легче побывать там…»

Он уже понемногу забывал о своем извечном недоверии к женщине.

Да, подполковник сочувствовал подчиненному, но, случись отправлять разведчицу при майоре, он все равно послал бы ее, – вот к какому выводу он пришел в результате своих рассуждений.

Подполковник встал из-за стола и долго ходил по кабинету, думая уже о том, что надо перебазировать авиационную разведку на дальние подступы, где выявлены какие-то неизвестные ранее рокадные дороги, идущие с севера на юг, параллельно линии фронта. И человек, который обсуждал сам с собой эти обстоятельства, был уже совсем не тот, который только что беспокоился о судьбе мало знакомой ему женщины.

Приняв молодого майора в свой отдел, Масленников, уже не забывал о нем. Он часто вызывал Сибирцева к себе для бесед. И когда майор обобщал собранные за сутки разведывательные данные, склеротическое, с красными прожилками на щеках лицо подполковника оживлялось, тонкие и бледные губы трогала улыбка. Это означало, что подполковник доволен – майор работал отлично.

Через несколько дней Сибирцев знал почти все, что относилось к его прямым обязанностям. Часы вечерних собеседований становились короче, и однажды подполковник многозначительно пообещал молодому офицеру какие-то перемены…

Что это за перемены, майор не знал, но понимал, что речь идет о чем-то большом и важном. Он видел, что через его руки проходят лишь разрозненные данные, которые потом сопоставляются со многими другими, неизвестными ему. Может, теперь его допустят к более важным материалам, и тогда он наконец узнает, где находится Марина…

А она, несомненно, находится где-то на самом краю этой орбитальной системы разведки, проникающей к особо охраняемым центрам вражеской обороны.

Ее не было на переднем крае, откуда поступали данные визуальной разведки, материалы о результатах ночных поисков, протоколы допроса пленных и перебежчиков. Не принимала она участия и в разведывательных полетах над территорией врага, которые давали тысячи метров фотопленки, требовавшей тщательной расшифровки. Но в руки Сибирцева все чаще попадали материалы дальней разведки, и он незаметно для себя утвердился во мнении, что в числе этих данных, авторы которых скрывались под номерами, могли быть и такие, которые добывала Марина. Особенно удачливым разведчиком считался номер 2-Зет, передававший сведения из глубокого тыла противника. И Сибирцев с каким-то странным трепетом ожидал данных этого неведомого разведчика, перемещавшегося по вражеской земле.

Однажды радиостанция этого разведчика замолчала. Сибирцев трое суток не ложился спать, ожидая позывных, но их не было. Масленников, вызвав майора на очередное собеседование, взглянул на него и отослал спать.

Однако майор пошел не домой, а к радистам. Всю ночь он провел в аппаратной, надеясь на чудо – вдруг 2-Зет заговорит в неурочное время.

Но волна была мертва, хотя один из аппаратов был все время настроен на нее. Утром в аппаратную зашел Масленников, увидел Сибирцева и отругал за невыполнение приказания. Однако даже в гневном голосе подполковника Сибирцев неожиданно уловил сочувствие.

Следующие три дня Сибирцев самозабвенно работал. Подполковник почти не встречался с ним. От него приходил ординарец, забирал данные и исчезал.

Однажды утром ординарец перехватил Сибирцева у входа в штаб и пригласил к подполковнику. Сибирцев вдруг почувствовал, как у него ослабли ноги. Он прислонился к косяку двери, постоял немного и последовал за солдатом.

Когда он вошел в кабинет, Масленников молча протянул ему расшифрованную сводку из квадрата 39Г. Этим шифром обозначался район города Дойчбурга, находившегося далеко в тылу немецкой оборонительной линии. Район этот неизменно интересовал штаб, но до сих пор, кроме сводок авиаразведки, никаких данных оттуда не поступало.

Еще не дочитав сводку, Сибирцев взглянул на позывные разведчика. 2-Зет! Сибирцев покачнулся и, забыв спросить разрешения у подполковника, косо сел в кресло. Масленников нахмурил кустистые брови, но промолчал. И это молчание почему-то еще больше утвердило предположение Сибирцева, что в его руках шифровка Марины. Она жива.

– Немедленно проанализируйте данные! – строго приказал Масленников. Но даже за этой строгостью Сибирцев почувствовал искреннюю радость.

Он бросился к себе. Снова и снова перечитывал слова сводки и видел за ними опасности, страдания, полные тревог дни и ночи. Видел лицо Марины. Теперь он знал, что она жива и здорова.

Позже Сибирцев понял, как много значило для него это незримое присутствие жены в те дни, когда он делал первые шаги на новом своем поприще.

Подполковник доложил начальнику штаба, что майор Сибирцев подходит для работы в отделе, и вечером, когда другие сотрудники уже ушли отдыхать перед напряженными часами ночного дежурства, Масленников вызвал к себе Георгия.

Вот когда Сибирцев выяснил, что такое таинственное обещание Масленникова. Это было что-то вроде посвящения в главную суть работы.

Подполковник осторожно открыл тяжелый сейф, стоявший за его спиной и всегда скрытый портьерой, достал карту восточной Германии с нанесенной обстановкой и разложил на столе. Едва взглянув на карту, Сибирцев уже не мог оторвать от нее взгляда. Он отчетливо понял, что, если бы гитлеровцы знали о существовании такой карты, они не пожалели бы дивизии, лишь бы уничтожить ее. Трудами и жизнями многих людей были добыты те сведения, которые занес на карту подполковник Масленников. Штрихи красного карандаша на зеленых равнинах даже без усилия воображения могли быть сочтены за капли крови погибших разведчиков, потому что многие из них не вернулись обратно, и только эти данные остались как памятник их мужеству. Но у тех, кто уцелел, было великое упорство, заставлявшее их вновь и вновь идти туда, уточняя то, чего не успели узнать погибшие товарищи.

На карту были нанесены пограничные укрепления третьи и четвертые пояса оборонительных и опорных сооружений врага, его резервы, рокадные и подъездные дороги с их мостовыми сооружениями, дамбами по берегам рек, шлюзами на каналах, указаны данные о пропускной способности мостов и шлюзов, минные поля, прикрывавшие подступы к населенным пунктам, сведения о количестве оборонительных сооружений в хуторах, местечках и городах.

Сибирцев молча смотрел на эту карту и думал о тех людях, что прошли сквозь огонь для того, чтобы добыть необходимые сведения и помочь уничтожить врага. Он понял Марину. Разве сам он не пошел бы на этот подвиг?

Масленников искоса взглянул на Сибирцева, затем медленно свернул карту и спрятал в сейф.

– Садитесь, майор, – сказал он. – Поговорим…

Сибирцев сел напротив подполковника, спросил разрешения закурить.

За окном была темная осенняя ночь. Где-то рядом работала временная электростанция, лампа в кабинете помаргивала от неравномерной подачи тока. Масленников устало откинулся на стул, провел по лицу рукой, сказал:

– Вот, Георгий Константинович, уточнение этой карты будет отныне вашей заботой. Теперь вы понимаете, как укрепили фашисты свою оборону. Мы проделали пока только первую половину работы. Предстоит еще установить, какие части и с каким количеством оружия стоят на защите оборонительных рубежей. Сейчас уже можно сказать, что одновременно с ликвидацией приморской группировки противника мы повернем фронт на юг. Наша армия будет нацелена на город Дойчбург. Вот ваш участок работы. Кто защищает этот город? Как обеспечить захват мостов через реку Нордфлюсс? Вы обратили внимание на то, что все плотины на каналах в этой части страны заминированы? Значит, район подготовлен к затоплению. Как сорвать этот план противника? Вот те вопросы, которым вы должны будете отдать все ваше время и терпение…

– Понимаю и сделаю все, что смогу. Но у меня есть просьба, товарищ подполковник…

– В чем дело?

– Я очень прошу вас, – тихо начал он, не смея поднять взгляда, – очень прошу, когда начнется наступление, направить меня в одну из частей, нацеленных на Дойчбург…

– Похвальное желание, – суховато сказал Масленников. – Между нами говоря, такое же стремление есть и у меня, и еще у многих. Но нельзя забывать того, что кто-то должен организовать будущее наступление.

– Я ведь говорю о самой операции.

– Не спорю, не спорю, – согласился подполковник. – Но и во время операции кто-то должен наблюдать за нею и направлять ее. Впрочем, – строгие морщинки на его лице вдруг разгладились, он улыбнулся и неожиданно закончил: – впрочем, не исключена возможность, что ваше желание сбудется, хотя и не таким способом, как вы надеетесь. Все зависит от того, как вы лично подготовитесь к будущей операции. Возможно, что в этих  н о в ы х  у с л о в и я х, – он особенно подчеркнул последние слова, – нам придется направить некоторых работников непосредственно в части прорыва…

Сибирцев потянулся к нему через стол с таким просительным выражением, что Масленников рассмеялся.

– Ну хорошо, хорошо, я вас понял. Но это будет посложнее, пожалуй, чем командовать батальоном.

Подполковник помолчал, словно обдумывая что-то, затем спросил:

– Хотелось бы вам участвовать в захвате моста через Нордфлюсс?

Сибирцев вспомнил все, что стало ему известно об этом объекте. Мост в Дойчбурге обладал огромной пропускной способностью. Он обеспечивал четыре шоссейные и три железные дороги, расходившиеся веером. Какой же мощи готовится удар, если речь идет о захвате столь удаленного города в первые часы наступления!

Он утвердительно кивнул головой.

– Вот и хорошо. Разведывательная группа, базирующаяся в лесах восточнее Дойчбурга, уже две недели назад получила задание добыть сведения, которые нам нужны в ближайшее время. Ежедневно в восемь ноль-ноль вы должны передавать мне полученные от них данные для нанесения на карту. У меня все.

Вернувшись к себе, Сибирцев долго еще сидел над картой фронта.

Из освобожденных районов Эстонии и Латвии к линии фронта подходили новые дивизии и корпуса. Это движение Сибирцев наблюдал еще по пути к фронту. Небо было очищено от немецких самолетов. За каждым одиночным разведчиком шла настоящая охота. Командующий фашистской группой северных армий генерал-полковник Шернер пытался остановить отступающие немецкие войска. Он отдавал приказы и выступал с обращениями, утверждая, что в Риге решается судьба Германии. Но все было напрасно.

Дойчбург. Сибирцев как будто видит этот первый немецкий город, в который он должен войти во что бы то ни стало. Видит узкие древние улицы, высокие здания с тонкими готическими башнями, с окнами, похожими на бойницы. Этот город был немецкой крепостью на землях литовского племени пруссов в течение долгих семисот лет. И вот теперь к нему шло возмездие…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю