332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Николай Асанов » Катастрофа отменяется » Текст книги (страница 22)
Катастрофа отменяется
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 01:53

Текст книги "Катастрофа отменяется"


Автор книги: Николай Асанов






сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 29 страниц)

21

Как только прорыв у Светловидова был замкнут частями дивизии Скворцова, танки Городанова прошли через «котел», как нож сквозь масло. К этому времени, на третий день боев, немецкие панцирные бригады остались без горючего, и экипажам пришлось спешиться. Закопанные в землю, а кое-где даже не замаскированные, танки противника превратились в простые железные коробки. Правда, они еще могли стрелять, но неподвижный танк сам становился беззащитной мишенью.

К половине дня двадцать девятого марта танки Городанова были уже на правом берегу Днестра. Там корпус задержался на несколько часов: танковые батальоны были переформированы, заправились горючим, пополнились боеприпасами и к вечеру того же длинного весеннего дня вошли в прорыв, направляясь к Батушани. Надежда Ауфштейна на то, что его панцирные войска, даже оказавшись отрезанными, послужат сдерживающей силой против русских танков, не оправдались. Фельдмаршал узнал об этом ночью двадцать девятого.

Тридцатого продвижение частей армии Мусаева на Батушани продолжалось. Следом за танками Городанова, а кое-где и обогнав их, наступали легкие моторизованные части. Каждый мотоциклист вез в коляске и на заднем сиденье пехотинцев-десантников. При попытке противника оказать сопротивление, десантники с ходу бросались в атаку, и гитлеровцы, сбитые с толку молниеносным прорывом русских, нарушением связи, паническими донесениями, из которых явствовало, что части Красной Армии оказались чуть ли не на всем правобережье сразу, оставляли занимаемые позиции, отходили.

Но с юга прорыв на Батушани задерживался.

Войска генерала Владыкина увязли в затяжных боях на кишиневском направлении. Там немецкие войска отчаянно сопротивлялись. Генерал Хольцаммер, проанализировав обстановку, пришел к выводу, что неудача Ауфштейна ему лично не грозит ничем. Потеря же Кишинева может стоить карьеры и даже жизни. И он бросил против Владыкина лучшие части.

Вернувшись в штаб армии, Мусаев передал командующему фронтом сдержанную телеграмму. Он не столько обвинял Владыкина в невыполнении согласованного плана, сколько недоумевал, зачем этому храброму полководцу нужно было ввязываться в затяжные бои? Ведь ясно, что в случае захвата Батушани вся группа советских войск нависнет над позициями Хольцаммера и ему придется думать только о том, как вывести свои потрепанные части из-под удара, и Кишинев будет освобожден без тяжелых потерь…

Копию этой телеграммы Владыкину доставил Суслов.

Все было как и в первое его посещение. Едва поздоровавшись с посланцем, Владыкин брезгливо швырнул письмо Мусаева на стол, сказал:

– Ответ будет через два часа.

– Разрешите на словах доложить, товарищ генерал, что ворота на запад остались открытыми. Немцы беспрепятственно уходят в сторону Прута. Войска Ауфштейна могут пополнить силы Хольцаммера…

– Вы что, командуете фронтом, капитан?

– Я передаю предположение генерал-лейтенанта Мусаева, товарищ генерал.

– Передайте генерал-лейтенанту, если он так любит дискуссии, я с удовольствием побеседую с ним… после войны.

– Боюсь, что тогда будет поздно, товарищ генерал…

Капитан понимал, что в гневе Владыкин может быть страшен. Но ему вдруг стало горько от того, что так хорошо начатая операция может провалиться из-за упрямства одного человека. И было жаль, что усилия и мужество Мусаева уперлись в зазнайство этого старика. Суслов отлично понимал, чем могут окончиться для него пререкания с этим самолюбивым и несговорчивым человеком. Владыкин был на отличном счету в Ставке Верховного Главнокомандующего, и одного его слова было достаточно, чтобы какой-то капитан Суслов никогда не вернулся к месту своей службы. Но молчать он не мог.

К его удивлению, Владыкин только внимательно взглянул на него и задал новый вопрос:

– А солдаты так же уверены в Мусаеве, как и вы?

– Да, потому что после трех дней боев нам не пришлось даже разворачивать новых госпиталей…

На этот раз Суслов ударил в самое больное место. Но Владыкин только фыркнул в усы:

– Подумаешь, бои… – И вместо того чтобы накричать на капитана, как с ним бывало порой, проворчал: – Идите.

Прождав ровно два часа, Суслов снова явился в штаб. Ответа не было.

Тот же Петровский, испугу которого перед своим начальником дивился Суслов прошлый раз, коротко сказал:

– Генерал-лейтенант отдыхает…

– Разрешите мне передать через ваш узел связи телеграмму в штаб нашей армии.

– Идите передавайте!

Вернувшись в приемную Владыкина, Суслов устроился в уголке, расслабив все тело, словно собирался вздремнуть. Петровский взволнованно сказал:

– Сядьте попрямее, капитан. Наш не любит расхлябанности..

Суслов подчинился, хотя и подумал, что хуже расхлябанности, чем та, которую проявил Владыкин, задерживая свой ответ, быть не может…

В приемную вошел невысокий генерал-полковник, которого Суслов не знал. Но по внезапной перемене настроения у всех присутствующих капитан понял: подуло свежим ветром.

Плотный, крепко сбитый генерал-полковник держался как-то совсем просто, даже несколько не по-военному. Наперекор общему мрачному настроению он улыбался, здороваясь с офицерами. Выслушав рапорт Суслова о том, что он прибыл сюда с поручением генерал-лейтенанта Мусаева, генерал-полковник заметил:

– Расскажете мне после, как там у вас дела…

Он прошел в кабинет Владыкина, сопровождаемый начальником штаба.

Суслов тихонько спросил Петровского:

– Кто это?

– Член Военного совета фронта Карцев, – с какой-то неожиданной гордостью сказал Петровский.

По-видимому, Владыкину уже доложили о прибытии Карцева. Генерал-лейтенант тяжело, по-стариковски протопал по приемной, никого не замечая, будто шел в пустоте.

Вслед за ним пришел начальник отдела связи, разыскал глазами Суслова и вручил ему телеграмму: Мусаев приказывал немедленно вернуться, не ожидая ответа.

С самолета он увидел несколько войсковых колонн. Они шли на север, шли днем, шли плотными порядками. И Суслов понял: то, ради чего он прилетал, началось… Карцев явился сюда для того, чтобы сломить непонятное сопротивление Владыкина, и уже сделал это…

Утром тридцать первого марта фельдмаршал Ауфштейн понял, что его психологические прогнозы о характере советского военачальника Владыкина не оправдались, а вот предположение о том, что его соотечественник и однокашник генерал Хольцаммер скорее сдохнет, чем поможет ему, сбылось… Из сводки верховного командования, полученной в восемь часов утра, Ауфштейн узнал, что войска генерала Хольцаммера отбили все атаки на кишиневском направлении и настолько обескровили противника, что советские войска вернулись на исходные позиции…

Но верховное командование еще не знало того, что уже знал Ауфштейн: армия под командованием Владыкина развернулась фронтом на север, оставив на прежнем направлении лишь небольшие сдерживающие группы. А Хольцаммер, радуясь внезапной передышке, даже не подумал о контрударе, который мог бы расстроить стратегический замысел противника. Отныне Ауфштейн оставался один со своими потрепанными войсками перед опасностью полного окружения…

Лучшие его части, отрезанные от Липовца, еще сражались. Но плотное кольцо вокруг них ничем нельзя было разомкнуть, да и не до того было сейчас Ауфштейну. Прежде всего надо было остановить прорвавшегося в тыл противника, удар которого действительно оказался нацеленным на Батушани, как несколько дней назад пророчески предсказал покойный теперь полковник Крамер…

Железная дорога Батушани – Краснополь – Липовец, которую так героически защищал покойный полковник, еще действовала. Еще поступали подкрепления, направленные верховной ставкой в тот день, когда Ауфштейн затеял это трижды проклятое теперь им самим наступление. Переполненными были составы, уходившие и в обратном направлении, в сторону Румынии. Из возможного «котла» бежали все, кто хоть как-нибудь разбирался в том, что происходит: бежали «отпускники», генералы и полковники из отделов пропаганды, бежали коммерсанты и инженеры-строители армии Тодта, бежали, наконец, солдаты и офицеры из частей союзников Германии, бежали нагло, без пропусков, с оружием в руках. Полевой жандармерии при попытке проверить документы приходилось порой вступать с ними в перестрелку. Ауфштейн был вынужден перебросить свой штаб в Краснополь, а части, с таким блеском защищавшие Липовец, перевести на правый берег Днестра, где они с ходу вступили в бой с наступавшими русскими войсками.

Сражение неожиданно развернулось в ста километрах в тылу. К первому апреля для выхода из «котла» оставался лишь узкий проход в двадцать – тридцать километров, над которым днем и ночью висела авиация русских.

Только к концу дня первого апреля верховная ставка Гитлера уяснила наконец размеры возможного поражения. И тогда Ауфштейн получил такой же приказ, какие в свое время получали Паулюс, Манштейн и десятки других генералов: «Держаться до последнего солдата…» Еще в приказе говорилось, что войска Ауфштейна являются форпостом на пути к румынской нефти, к захвату которой стремятся русские, и что фельдмаршал Ауфштейн должен удержать и разгромить противника на подступах к этой нефти, ибо от его упорства и настойчивости зависят многие далеко идущие планы фюрера… В заключение было сказано, что фюрер жалует фельдмаршала Железным крестом с мечами и благословляет его на великий подвиг во славу великой Германии.

Все это звучало, как реквием по погибшим…

22

Второго апреля радиостанция «Галька» передала в эфир сообщение о том, что большинство соединений армии Ауфштейна покинуло Липовец. Соединения перечислялись тщательно, с подробным описанием состава и состояния войск. Этот радиоперехват Ауфштейн прочитал уже в Краснополе и с некоторым страхом подумал о том, что могло случиться с ним, если бы он задержался в Липовце еще на один день. Он понимал, что Мусаев, перед которым тоже лежит эта радиограмма, уже готовится к занятию Липовца. Начальник отдела разведки фон Клюге находился под следствием, спрашивать за так и не обнаруженную подпольную радиостанцию было не с кого…

Перед началом наступления на Липовец капитан Суслов обратился к Мусаеву с просьбой разрешить ему принять участие в бою за город.

– Что это значит, капитан? – сухо спросил Мусаев. – Если я разрешу всем офицерам, подавшим рапорты, перейти в действующие части, в штабе никого не останется! Даже снабженец Тимохов заявил о своем непременном желании участвовать во взятии Липовца…

– Я не знаю причин, которые побудили майора Тимохова подать такой рапорт, – сказал Суслов, – но у меня в Липовце осталась жена…

– Простите, капитан, – совсем другим тоном произнес Мусаев. – Можете обратиться к генералу Скворцову. Я позвоню ему.

Видимо, Мусаев сказал Скворцову, чем вызвана просьба капитана. Скворцов принял Суслова сочувственно и не задавал лишних вопросов. Он тут же позвонил в приданную ему танковую часть и приказал взять Суслова башенным стрелком…

В четырнадцать часов танкисты неожиданно напоролись на артиллерийский заслон противника перед Липовцом. Гитлеровские артиллеристы, выполняя приказ фюрера, дрались до последнего солдата. К тому времени, когда артиллерийский заслон противника был разгромлен, в Липовце уже шел уличный бой. Командир танкового батальона, тоже, видно, понимавший, что капитана Суслова зовет в город какое-то неотложное дело, неуклюже пошутил:

– Выходит, с пехотой вы были бы в Липовце быстрее…

– Теперь это уже не имеет значения, – с непонятной грустью сказал Суслов.

Он открыл башенный люк и высунулся из него по пояс, будто хотел осмотреть место боя, хотя по танкам продолжали вести огонь вражеские артиллеристы. Командир батальона хотел приказать капитану закрыть люк, но у Суслова было такое отрешенное лицо, что комбат лишь неопределенно махнул рукой…

В четырнадцать тридцать танки ворвались в город.

Пехотинцы уже прочесывали улицы. Саперы с миноискателями осматривали дома, обезвреживали оставленные противником мины. Небольшие группки истощенных, плохо одетых, но все же празднично настроенных местных жителей спешили на центральную площадь.

В центре городка Суслов вылез из танка и медленно пошел по улице Ленина. Его вдруг окликнули. Он оглянулся и увидел Тимохова. Майор, торопливо козырнув, спросил:

– Вы ведь знаете город? Где тут улица Ленина?

– Мы стоим на улице Ленина.

– На улице Ленина?.. – В голосе Тимохова было столько удивления, будто он предполагал, что эта улица должна находиться где-нибудь на Марсе, а уж никак не у него под ногами. – А в какую сторону порядковые номера?

– Какой дом вам нужен?

– Двадцать девять!

– Вот этот дом… – с трудом, будто спазмы сдавили горло, ответил Суслов.

– Этот! – со вздохом облегчения произнес Тимохов. – А я-то думал… – Но того, о чем он думал, не сказал. – Может быть, войдем вместе, капитан? Мне сказали, что в этом доме была конспиративная квартира наших разведчиков… Может, она уцелела?

Суслов вдруг подумал о том, как мало бывает случаев, чтобы уцелела конспиративная квартира. Сколько разведчиков пришлось им вычеркнуть из списков за эти три тяжких года войны.

– Идемте! – негромко произнес он.

Тимохов заглянул в бумажку и пошел вперед.

Они миновали разбитый взрывом снаряда подъезд и начали подниматься по исковырянной пулями лестнице. Пробоины были старые, еще от тех времен, когда Липовец брали гитлеровцы.

Суслов замер, когда Тимохов остановился на третьем этаже и постучал. Он, собственно, слышал не столько стук в запертую дверь, сколько удары собственного сердца.

За дверью послышались робкие шаги. Потом тихий голос спросил:

– Кто тут?

Раньше, чем Тимохов успел что-нибудь сказать, Суслов отстранил его и ответил:

– Ната, открой, это я…

За дверью послышался стон, потом еще чьи-то шаги, и дверь распахнулась. В проеме показалась Галина, поддерживавшая бледную – ни кровинки в лице – женщину и смотревшая остро, опасливо на того, кто довел эту женщину до обморока.

– Кто вы? – спросила Галина.

Суслов шагнул вперед, взял на руки потерявшую сознание женщину и понес по коридору куда-то в глубь квартиры, ступая уверенно, как может идти только хозяин дома.

– Так это вы? – тихо не то чтобы произнесла, а скорее выдохнула Галина и только тогда подняла глаза на Тимохова. – Вы почему здесь?

– Идемте, Галина Алексеевна, вас ждут в штабе, – с усилием ответил Тимохов. – Я за вами…

– Но как же Ната? Как они? – растерянно спросила Галина. И вдруг с удивлением добавила: – А ведь она ждала! Ждала! Она даже на улицу не пошла, боялась, что разминется с ним! Но кто бы мог подумать, что это капитан…

– Но ведь пришел же я! – тихо напомнил Тимохов.

– Да. И вы пришли, – все еще удивляясь чему-то, только ей понятному, сказала она. – Что же мы стоим? Помогите мне взять вещи… – Она прошла в первую комнату налево, опустилась на колени, пытаясь поднять плитки паркета и в то же время настороженно прислушиваясь к тому, что происходит в соседней комнате. – Дайте мне стамеску, она в среднем ящике стола. Ах, какой же вы неловкий, – все быстрее говорила она, отковыривая плитку за плиткой, словно пытаясь заглушить те неясные слова Суслова, что доносились сюда. – А вы знаете, я ведь десять дней не выходила на улицу! Подумать только – десять дней! Почти как гауптвахта! Я ведь сидела однажды на гауптвахте за нарушение формы. Впрочем, это было еще до того… до того, как мы с вами встретились… – Она выпрямилась, держа в руке маленький чемодан с радиостанцией. – Ну вот я и готова… Надо бы проститься. Впрочем, ведь мы еще встретимся с ними… Правда?

– Да, конечно встретимся! – подтвердил Тимохов.

Галина услышала в его словах что-то понятное лишь ей одной, потому что горячо заговорила снова:

– А какая это женщина! Вы только подумайте, ведь она сама вела почти всю разведку! Ну конечно, подпольщики помогали нам, но она даже военную разведку вела! И какой человек! – Голос ее вдруг погас, как будто все ее мужество исчезло. Она оперлась на руку Тимохова, почти прошептала: – Идемте, товарищ майор, идемте! – И с трудом, как только перенесшая тяжкую болезнь, зашагала к открытой двери.

А по коридору вслед им доносились тихие слова любви, благодарности судьбе и удивления счастью, которое бывает возможно даже среди бед, боли и горя войны. К голосу Суслова уже добавился слабый, едва слышный голос женщины, и это был голос жизни, противостоящий войне и смерти.

Москва – Малеевка

1944—1963

СВЕТ В ЗАТЕМНЕННОМ МИРЕ

1

Подполковник Масленников строго придерживался мнения, что женщинам не место в армии, особенно в действующей.

– Не женское это дело – воевать, – убежденно говорил он.

И не удивительно, что в возглавляемом им отделе разведки не было ни одной женщины. Даже за пишущими машинками здесь восседали усатые старшины, а почтой ведал высокий широкоплечий и малоразговорчивый фельдъегерь.

В первый период войны это, пожалуй, было оправдано. Когда случалось, что через оборонительный рубеж прорывались вражеские танки, отдел Масленникова немедленно превращался в боевое подразделение, вступал в бой и частенько выручал штаб из беды. Все работники отдела хорошо знали различные виды оружия: метко стреляли из винтовок, автоматов, противотанковых ружей, уничтожали гитлеровцев и их технику гранатами, а при особой нужде становились и пушкарями, тем более что при прорывах противника вести огонь чаще всего приходилось прямой наводкой.

Но теперь шел четвертый год войны, и в подобное положение попадали лишь штабы немецких войск. Тем не менее точка зрения подполковника Масленникова на женщин-военнослужащих не менялась.

Сам он отдал разведывательной работе всю свою сознательную жизнь, лет этак двадцать пять. И все эти годы, едва заслышав о какой-нибудь неудаче у товарищей по отделу, не без сарказма повторял известную французскую поговорку: «Cherchez la femme!»

У него лично неудач не случалось. Разве что незначительные. Репутация опытного разведчика установилась за ним давным-давно. Никто из сослуживцев уже и не помнил, с чего она началась. Да и служили с ним теперь люди молодые, не очень оперенные.

Докладывая о результатах какой-нибудь операции по начальству или делясь опытом с молодыми сотрудниками, полковник заканчивал свою речь всегда одинаково:

– Женщины в деле участия не принимали…

Над ним втихомолку посмеивались. Вслух же никто не решался упрекать подполковника – человек он был весьма уважаемый. Но некоторые из молодых офицеров отдела при случае, с этакой задумчивостью на лице, спрашивали:

– А может, подполковник и прав? Было же такое правило на флоте: не брать на корабль женщину. Или у горняков: не пускать женщину в забой.

Вольнодумцы принимались опровергать эту домостроевскую точку зрения. Но так как женщин в отделе не было, спор превращался в схоластическую болтовню, похожую на спор теологов о том, сколько бесов может уместиться на острие иголки. А ссылаться на работу других отделов почиталось неприличным. Известно, тот штаб, в котором ты служишь, является самым лучшим из возможных…

Уже то, что подобные споры могли возникать, что на них хватало времени, показывало: дела в армии шли отлично! И это было действительно так: армия вышла к границам Германии…

Масленников, конечно, догадывался, что ехидные разговоры за его спиной ведутся, но чужим мнением не интересовался. Он-то знал, о чем говорил! Один раз в него стреляли – и это была женщина; другой раз пытались отравить – и тоже женщина. В зарубежных разведках все шло в дело: соблазн, шантаж, убийство. А он предпочитал, чтобы трудное дело разведки было в мужских руках.

Сегодня Масленников был в отличном расположении духа. Он только что вернулся с передовой, где полковые разведчики проложили тропу через линию фронта и показали ему в стереотрубу Германию. Багровая земля за шестью рядами колючей проволоки, поля бурого цвета, с которых так и не убрали урожай, разбитые здания мызы Гроссгарбе, а дальше, за скатом, колокольня маленькой кирхи и монастырь – то, что осталось от бывшей крепости крестоносцев, которая именовалась Раппе… Из исторической справки подполковник знал, что когда-то это был страшный замок крестоносцев, о стены которого многократно разбивались волны восстаний литовского народа, в ворота которого уже трижды в истории вступали русские. Теперь готовились вступить в четвертый раз.

Так вот она какая Германия!.. Еще совсем недавно ее фашистский правитель гордо провозглашал, что она завладеет всем миром и что солдаты вражеских армий ступят на ее землю только плененными, жители других стран – только рабами…

А подполковник Масленников смотрел в стереотрубу и раздумывал о том, как перебросить за линию фронта своих разведчиков, чтобы они облегчили предстоящий поход армии. Все в мире меняется, пришло наконец время, когда шквал войны переменил направление. И фюреру уже не до чужих земель, а гитлеровцам не до владычества над миром.

Масленников провел все утро на наблюдательном пункте, а в девять часов, когда наблюдатели противника начали завтракать, двинулся обратно. Он и сопровождающий его офицер спокойно прошли простреливаемый участок, и только вдогонку услышали разрывы нескольких мин, затем снова углубились в ходы сообщения. К десяти подполковник уже вернулся в штаб.

Линия фронта на границе Германии, говоря штабным языком, стабилизировалась еще весной. С той поры все военные сводки касались южных фронтов. Здесь же шли только мелкие действия по «выравниванию» линии фронта, по «вклиниванию» в расположение противника, «разведка боем», то есть все те операции, из которых, в сущности, и состоит позиционная война, не дающая осязаемого успеха.

И лишь недавно начальник штаба фронта спросил Масленникова, готов ли его отдел к дальней разведке, а потом добавил, что отдел решено усилить…

Это могло означать только одно: на участке, занимаемом армией, готовится крупная операция.

А вчера начальник штаба сообщил, что направляет Масленникову обещанных офицеров – они прибудут в отдел к одиннадцати ноль-ноль.

Масленников отпустил машину, прошел в левое крыло помещичьего дома, где разместился штаб.

Дежурный по отделу, толстенький, малорослый капитан Хмуров, почтительно поднялся, коротко сообщил, что за время отсутствия подполковника никаких происшествий не было, что Масленникова никто не вызывал, что сводки получены и лежат на столе, а приехавшие офицеры, которым надлежит явиться к подполковнику, завтракают, из столовой вернутся к одиннадцати часам. После доклада Хмуров выжидательно замолчал. Лишь на мгновение по его лицу скользнула улыбка. Она могла означать и бодрое настроение капитана, и надежду на близкие перемены, и, наконец, привычную приязнь к своему начальнику. Масленников молча выслушал рапорт и прошел к себе.

Он бегло просмотрел почту, сводки, разведывательные данные с разных участков фронта и, закончив эти неотложные дела, вызвал дежурного.

– Офицеры пришли?

– Так точно, товарищ подполковник.

– Пригласите.

Хмуров откозырял и вышел. И опять подполковник заметил на его лице слабую тень улыбки.

Подполковнику это не понравилось. Хотя дела на фронте шли хорошо, в отделе все было «в ажуре», все равно, по мнению Масленникова, не к лицу разведчику рассеянно улыбаться. Придется, кажется, этого капитана отправить недельки на две на какой-нибудь наблюдательный пункт…

Он не успел продумать до конца свой оригинальный метод «лечения» молодого улыбающегося офицера, как дверь открылась и в кабинет, твердо печатая шаг, вошел новенький, четко отдал честь, щелкнул каблуками, представился:

– Капитан Демидов. Прибыл с парашютно-десантным батальоном для дальнейшего прохождения службы.

Подполковник любил лихость и четкость движений, немногословную категоричность уставных докладов и не без удовольствия рассматривал капитана. Был капитан молод, лет двадцати пяти, воевал, должно быть, хорошо – об этом свидетельствовали орденские планки.

Масленников взял у офицера сопроводительные документы и принялся не спеша перелистывать их.

– Садитесь, – любезно предложил он, искоса поглядывая, как офицер устраивается в кресле.

У подполковника была своя манера исследовать человека, определять его достоинства и недостатки. Капитан Демидов, по его мнению, держался отлично: и скромно, и в то же время уверенно. Он не развалился в кресле, но и не присел на краешек. Сидел спокойно, но мог и вскочить на ноги без лишних усилий и промедления. Одет отлично, все чисто, подогнано, но в меру, без щегольства, которое на фронте ни к чему и только отнимает время. Глаза на смуглом лице серые, глубокие, в них виден интерес. Оно и понятно – не всякому удается попасть в такой отдел…

Так… В парашютно-десантных частях капитан с первого дня войны. Принимал участие… Отлично. Участвовал в организации партизанского движения в тылу врага в Белоруссии. И сам родом из Минска. Понятно.

Дальше шли данные о новой части, которую привел капитан Демидов. Идея затребовать десантников-парашютистов принадлежала подполковнику. Ему же придется подготовить парашютистов к той роли, которую им предстоит выполнить. Если судить по капитану, то батальон должен быть обстрелянным.

– Где расположили ваше хозяйство, капитан?

Демидов ответил.

– Меры к охране порядка и секретности приняты?

Демидов изложил перечень принятых мер.

– Отлично, – похвалил подполковник. Ему очень хотелось сказать что-нибудь приятное этому молодому офицеру.

Он встал, открыл сейф и вынул оттуда обычный альбом в сафьяновом переплете, в каких тысячи семейств хранят фотографии. Но по тому, с какой осторожностью подполковник держал альбом, было понятно, что он очень дорог начальнику отдела.

– Здесь собрано все, что мы знаем о том участке, на захват которого будет нацелен ваш батальон. Нас больше всего интересует мост. Хозяйство ваше расположено в месте, которое очень похоже на интересующий нас участок. Река близко. Завтра вы займетесь строительством полигона, макетов, начнете учебные занятия и тренировки. А пока просмотрите этот альбом.

Подполковник заметил, как напряглось и отвердело лицо офицера. Он взглянул на его руки: пальцы бережно отстегивали бронзовые пряжки переплета. Вот капитан увидел первую фотографию, и взгляд его словно бы застыл в неподвижности, как фотообъектив, вбирая в себя то, что требуется запечатлеть.

Демидов действительно запечатлевал.

Перед ним была фотография мирного городка с островерхими крышами, со множеством вывесок. Узкая, старинная улочка переходила в мост, вписанный в городской пейзаж своими древними башнями сторожевых ворот. Тут, должно быть, размещалась когда-то рыцарская охрана, собиравшая пошлины за проезд по мосту и охранявшая его от нападений. Мост был длинный, поэтому две сторожевые башни на его противоположной стороне выглядели на снимке совсем крошечными. Снимок был старый, из тех, что делаются для туристов, но сильно увеличенный в современной фотолаборатории.

На снимке неподвижно замерли бюргерские пары: мужчины в котелках и дамы в длинных юбках; извозчики с плоскими пролетками, неуклюжие автомашины начала века; и эту старинную фотографию подполковник Масленников вручал как документ, как план к действию. Капитан невольно задержал дыхание, затем медленно выдохнул и весь как-то расслабился.

Масленников наблюдал.

Нет, этот парень все-таки не промах! Вот он опять напружинился, быстро вынул фотографию из альбома и перевернул ее. На обороте было чисто. Даже название фирмы, выпустившей эту carte postale, и название города были тщательно счищены, очевидно, бритвой.

Демидов взял другой снимок.

Это был тот же мост, но уже современный. Вместо брусчатки улицы залиты асфальтом, сам мост тоже заасфальтирован, а башни те же, даже ракурс снимка тот самый. Вон и похожие вывески. Только на иных готический шрифт заменен новогерманским да извозчиков не видно, зато много машин, застывших в своем прерванном движении.

Теперь Демидов листал альбом безостановочно, стараясь сразу охватить все. Это правильно. Для изучения деталей времени у него вполне достаточно: потом подполковник даст ему все возможные справки.

Но вот Демидов покончил с фотографиями и перешел к другому разделу: печатным данным. Он понимал, что названия реки и городка успеет установить по карте. Как ни много за линией фронта таких городков и таких мостов, понять, какой из них интересует штаб армии, можно. Демидов интересовался главным: глубиной реки, длиной моста, населенностью города, тем, что могло помочь или помешать при выполнении задачи, которую ему предстоит решать. Отдел Масленникова потратил много сил, чтобы собрать эти данные, и Масленников относился к этому альбому как к самому дорогому детищу. Он недовольно крякнул, когда Демидов вдруг сказал:

– Да, но все эти данные, надо думать, устарели!

Вот всегда так, эти молодые люди не умеют ценить скрупулезность! Они еще долго не научатся понимать, что разведка начинается там, где учитываются все мелочи. И Масленников довольно хмуро ответил:

– Для создания полигона этого достаточно…

– Может быть, на полигоне рассчитывать вместо танков противника на этих вот извозчиков? – спросил Демидов и снова открыл первый снимок.

– Группа разведчиков специально займется изучением этого объекта! – резко оборвал неуместную шутку Масленников. Он понимал, что́ хотел сказать капитан: вы, мол, опять опаздываете! По кто мог заранее представить, как сложится конфигурация фронта в результате сложных затяжных боев? По ту сторону фронта тысячи таких городов и мостов. Только когда линия фронта определилась, стало ясно, что наше командование могут заинтересовать лишь три или четыре из них. Но об этом знали и немцы! И уж они, конечно, подумали об укреплении этих объектов! Теперь надо было обмануть врага, выбрать как раз один из трех или четырех возможных…

Нет, этот капитан положительно перестал ему нравиться. Он требует слишком многого…

– Где я получу необходимую документацию? – вежливо, но суховато спросил капитан.

– У меня, – ответил подполковник.

Он передал подготовленный заранее пакет. Демидов тут же вскрыл его. В нем были те же самые фотографии, но, к изумлению Демидова, мост выглядел как макет – ни одной фигурки! «Заретушировали! – догадался капитан. – Ну и правильно». Интересно, как стал бы его помощник лейтенант Голосков строить полигон, если бы извозчики и бюргеры остались на снимках? Из своей любви к острой шутке он, чего доброго, нарочно поставил бы чучела на мосту в котелках и широкополых сюртуках, а уж для женских манекенов подобрал бы самые длинные юбки!

– Когда вы сможете закончить строительство полигона?

Капитан подумал и твердо сказал:

– Через шесть дней!

– Ого! – подполковник усмехнулся. Капитан опять начал нравиться ему. – Вы прямо как господь бог, на все строительство нового мира отводите шесть дней!

– Мои люди имеют достаточную саперную практику, – сухо сообщил капитан.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю