Текст книги "Публичное одиночество"

Автор книги: Никита Михалков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 76 страниц) [доступный отрывок для чтения: 31 страниц]

Какой бюджет у картины?

Пока этого невозможно сказать.

Нам нужны немецкие партнеры с их технологиями, актерами, техникой, костюмами, оружием. Просчитать их участие пока трудно. Для того чтобы начать подготовительную работу без капитальных затрат по строительству декораций, нам нужно полтора миллиона долларов. А дальше – переговоры с французскими, итальянскими и, главное, немецкими партнерами определят, кто возьмет на себя какую часть матобеспечения картины, которая потом будет обсчитана как реальные деньги.

Как только спакетируем проект – бюджет «Утомленных солнцем – 2» будет объявлен.

Вам не обидно, что не мы открыли эту серию военных картин, а тот же Спилберг или Жан-Жак Анно во «Враге у ворот»? В результате мне с пеной у рта приходится доказывать своим заграничным сверстникам, что именно мы понесли самые страшные потери и победили фашизм. Безуспешно, между прочим, доказывать. Никто уже не помнит!

Ужасно обидно! Мы столько просрали всего, включая достоинство собственное, поэтому что уж там о заграничной молодежи говорить, если наша собственная ничего не помнит!

Зачем непременно было оживлять умерщвленных в первой части Котова и меньшиковского Митю?

У меня есть невероятное преимущество: я могу использовать кадры с семилетней Надей сейчас, когда ей восемнадцать. И потом, Шерлока Холмса тоже оживили, и Остапа Бендера. Если будет интересно смотреть, то какая разница?

Раскройте секрет: что спасло Котова от смерти в сталинских застенках?

В то время часто приходили извещения о расстрелах людей, которые на самом деле были живы. Так произошло и с ним. Лагерь, где его содержали, разбомбили в первые дни войны. Сбежав, он оказался в штрафбате. Человек без имени и звания. Никто из его семьи не знает, что он жив… (I, 116)

(2005)

Интервьюер: В одном из интервью Вы сказали, что, снимая продолжение «Утомленных солнцем», Вы будете стремиться избавиться от груза идеологии и постараетесь выработать новый взгляд на ситуацию войны. Расскажите поподробнее.

Извините, поподробнее сейчас не могу, с некоторых пор перестал отвечать на этот вопрос…

Сценарий написан.

Я хотел бы уже в этом году снять несколько кусков, связанных с Надей, с довоенным временем… Предстоит тяжелейшая работа, ведь дилогия «Утомленные солнцем – 2» – это две полнометражные картины: «Предстояние» и «Цитадель». С другой стороны, у меня руки чешутся, ведь я соскучился по режиссуре еще больше, чем по актерскому ремеслу.

И все же Вы уже как-то определили свою режиссерскую позицию?

Самое главное для меня, чтобы молодые люди от пятнадцати до двадцати пяти лет высидели в зале первые двадцать минут. Уверен: потом они уже сами не уйдут. Это те зрители, которые представляют, что такое война, по фильму Спилберга «Спасти рядового Райана». Они ни эстетически, ни патриотически, ни душевно не могут воспринять военные картины, которыми прославилось советское киноискусство.

Для них этого кино не существует.

Поэтому нужно создать некий образ происходящего, после которого человек, выходя из кинотеатра, вставая на эскалатор в метро, открывая дверь своей машины, просто возрадуется… что он живет, и слава тебе господи.

То есть через простые вещи – разговор о важном. Через очень простые вещи – об основополагающем. Как говорил Толстой: «Бытие только тогда и есть бытие, когда ему грозит небытие».

Когда собираетесь закончить съемки?

По идее картина должна быть готова в 2008 году, очень уж большой объем работы. (II, 48)

(2005)

Интервьюер: Как у Вас развивается ситуация с «Утомленными солнцем – 2»? Там все непросто, и сценарий тяжелый, судя по тому, как долго Вы его писали.

Тяжелый. Четыре года писали.

Вы хотели к съемкам и немцев привлечь – удалось с ними конкретно договориться?

Ну, в стадии пакетирования проект.

От немцев нам не столько деньги нужны, сколько технология, актеры, костюмы, оборудование, техника.

Была такая версия, что Вы специально не стали торопиться к 60-летию Победы, чтоб ваш голос не пропал в общем хоре.

Да… Но тут есть и меркантильный интерес. Вон, например, сто пятьдесят машин-полуторок сделали к параду Победы – мы надеемся снять их в нашем фильме.

Какая у Вас в этом фильме задача?

Это кино – попытка разобраться в том, почему мы выиграли эту войну…

Как это могло быть? Как получилось, что в результате гигантская, мощнейшая немецкая армия была разгромлена?

Я не верю в то, что без Божьего промысла была возможна такая победа. (II, 49)

(2006)

Вопрос: Вы на пару дней уезжали из Канн искать натуру. Для чего – для «Утомленных»?

Искать-то искал, только ничего не нашел.

В «Утомленных» есть морские сцены, но здесь снимать не получится. Больно синее море. А нам нужно свинцовое. Балтика. А может быть, и даже скорее – Азов.

Будет много детей в воде, это опасно.

Каких детей?

Там по сюжету немцы разбомбили баржу, на которой перевозили детей, и они тонут. В общем, вода должна быть достаточно теплая.

Какие планы по «Утомленным»?

Сейчас мы должны побыстрее снять «довоенную» Надю – это довольно большой эпизод. Зимой, надеюсь, закончим «12» и с весны влезаем в плотную работу.

Сколько она будет длиться?

Год.

Можно узнать, что будет дальше с комдивом Котовым?

Не-а…

Ну хоть что-нибудь, пожалуйста!

Хо-ро-шо! Все будет хорошо!.. Сердючка расскажет вам все остальное… (I, 124)

(2007)

Это очень большая картина. Очень тяжелая.

Вообще должен вам сказать, что я никогда не предполагал, что может так измениться представление о том, чему учили, когда ты погружаешься в историю Великой Отечественной войны. Я посмотрел около сорока часов хроник и прочитал огромное количество воспоминаний, не исторических исследований, а воспоминаний людей. Невозможно понять, как это происходило. Почему идет по лесу восемь человек, один отошел пописать, семеро прошли дальше, упала мина, и никого не осталось в живых? Почему именно он отошел? Почему он остался в живых? Или пятьдесят шесть ранений. У мальчика, молодого солдата, его выхаживали всем госпиталем восемь месяцев, через восемь месяцев он в новой форме едет на фронт и на глазах всего госпиталя в машину, в которой он едет, попадает снаряд, и он гибнет. Или человек, который бежит в атаку и в него попадает три осколка: один срезает на пилотке звезду, другой пряжку ремня, а третий каблук. Или человек, у которого осколок распорол живот, кожу, но не задел внутренние органы, и у него вывалились кишки, и он сорок километров в чемодане перед собой несет эти кишки. Всю требуху свою. И доносит в госпиталь. Причем он абсолютно здоров, он теряет кровь, но не так, как если бы это было внутреннее ранение. Он доходит. Почему? Почему судьба решала именно так? И в какой-то степени в фильме мы пытаемся на это ответить. И это очень увлекательно и очень сложно. Хотя вообще более-менее хорошо делать что-то сложно, а по уровню, я думаю, этот фильм должен быть помощнее, чем «Сибирский цирюльник». (XI, 3)

(2008)

Это очень личная история на фоне страшной войны.

Я отсмотрел шестьдесят часов материала хроник и прочел огромное количество литературы, особенно мемуаров. Чем больше я смотрел и читал, тем больше изумлялся, каким образом можно было выиграть эту войну?..

Немецкая армия – была великая армия, которая покоряла за считаные дни европейские страны. Она была потрясающе организована. Немецкую форму создавал знаменитый дизайнер Hugo Boss, и эта форма, как считают психологи, на тридцать процентов помогала психологически раздавливать население стран, куда фашисты входили. До сих пор Германия не отказалась от этой формы. Монокль у офицера – не очки, это часть формы. Хлыст – это часть формы, сапоги-бутылки – это часть формы, кожа – это часть формы.

Недаром в 1943 году в феврале в Красной армии было введено обмундирование, которое практически повторяло «правильную» форму Белой армии – золотые погоны, кожа, лампасы, пуговицы. Но когда я смотрел хроники 1941 года – это страшно. Тысячи людей, сдающихся в плен, и как они одеты! Я психологически понимал отношение к русскому солдату немецкого солдата, который был в полном порядке.

В нашей картине мы пытаемся все это дать понять, объяснить. Что победа была одержана не над слабым, глупым, пьяным врагом, а над лучшей армией в мире. И вот тогда заслуга русского солдата имеет действительно огромное значение.

Что осталось снять?

Несколько эпизодов: две недели в павильонах в Праге и четыре дня в Таганроге.

Пока снимаешь, чувствуешь себя как в подводной лодке – выход только через торпедный аппарат. А когда заканчиваешь, начинается страшная ломка. Оказываешься лишенным того, к чему привык за три года, а это ежедневная работа по восемнадцать часов.

Какая у Вас дальняя цель?

Два фильма и пятнадцать серий – там будут сцены, которые снимались специально для телевидения.

Мы хотим попытаться принять участие в восстановлении того, что называется «Большой стиль». То, чем занимались Сергей Бондарчук и Юрий Озеров. «Большой стиль» – это вершины, на которых воспитываются миллионы и которые необходимы для существования кинодержавы.

Пришло время конкурентной борьбы, когда должно выжить реальное сильное кино. (II, 60)

(2009)

Вопрос: У Кирика с Марусей в «Утомленных солнцем – 2» чей ребенок? Кирика или Мити?

Приходите в кино – узнаете! (XV, 41)

(2009)

Вопрос: На какой стадии работа?

Монтаж. И дней семнадцать съемок в Праге для компьютерной графики. Потом, Бог даст, за три дня снимем в Таганроге то, что не смогли осенью – детей в воде, – было холодно.

Кто из артистов потряс Вас?

А меня они все потрясают.

Толстоганова, которой Вы Дапкунайте заменили, справилась?

Толстоганова – большая актриса. Очень большая! (I, 136)

(2009)

Интервьюер: «Утомленные солнцем – 2» – тема глобальная… Однако многие видели проморолик в Сети и возбудились при виде фашистских танков, ползущих под алыми парусами. Стихи даже возникли глумливые про бронепарусную дивизию СС…

Судить о фильме по четырехминутному ролику – значит проявить глупость, тенденциозность и вдобавок звенящую безграмотность.

Военных консультантов много работало на картине?

Много. Целая бригада занималась сбором архивных материалов, мы просмотрели шестьдесят часов хроники – нашей, трофейной, американской, японской. Я прочитал тысячи страниц воспоминаний, писем, документов, в том числе ранее закрытых.

С первых дней войны на территории России фашистами совершались множественные акты психологической агрессии. Кавалеристы в чудовищно страшных противопыльных масках. Мало того, и лошади в таких же масках. Что чувствовал солдатик, который сидел в окопе и видел этих монстров? А над танками действительно были огромные красные полотнища со свастикой.

Какой в этом смысл? Они же замедляют ход.

Не так важна скорость, как психологическое давление. Немцы разыгрывали грандиозную постановку. Какой смысл сбрасывать на наши позиции пустые бочки с дырками? Но они издавали такой звук, когда летели, что люди в окопах сходили с ума от страха. А дырявые алюминиевые ложки с надписью: «Иван, иди домой, я скоро приду»? Они никого не убивали, но это унижение, это порабощение, попытка сломить дух человека. Что ты должен чувствовать, когда на тебя вместо бомбы с неба падает дырявая ложка: иди домой, козел бездарный… К тому же мы не снимали документальную картину. На экране – моя война. Война моих соавторов, актеров, оператора, всей нашей группы. Меня интересует психологическая правда характеров в предлагаемых обстоятельствах. Война – дело сугубо индивидуальное. Если в ней принимали участие сто миллионов человек, значит, было сто миллионов войн…

Когда-то во ВГИКе Вы сняли дипломную картину «Спокойный день в конце войны». По настроению там уже угадываются «Утомленные солнцем – 2». Почему Вас волнует военная тема?

Потому, наверное, что для единения нации в безбожной России требовались, к сожалению, великие катаклизмы, которые ставили страну на грань небытия… А это актуально всегда. Человек посмотрит нашу картину, выйдет из кинотеатра, купит мороженое и хорошо бы при этом подумал: «Какое счастье, что я могу купить мороженое и просто пойти домой…»

Вы действительно верите, что на войне Бог решает, кому жить, кому умереть? И нет глобальной несправедливости, ни роковой случайности?

Я верю абсолютно. Бог индивидуален, Он для всех и для каждого. Но это не «или – или», это «и – и». И Божий промысл, и боль за каждого погибшего солдата…

Меня удивляет, что фильм уже называют антисталинским. Там есть масштаб личности Сталина, есть осознание гигантской ответственности этого человека – все это по нынешним временам, скорее, повод обвинить режиссера в просталинской позиции.

По-моему, в фильме нет ни «про», ни «анти». Вычеркнуть Сталина из истории страны, из истории Великой Отечественной войны невозможно. Во многих воспоминаниях я читал: «Никогда, идя в атаку, мы не кричали: «За Родину, за Сталина!» Не сомневаюсь, что человек говорит правду. У них не кричали. А в четырех километрах от того места кричали.

Дела Сталина, его пробы, ошибки – это же не шутка. Все набело пишется, и в какой книге… Что стоит на кону – страна, народ. Сталин – трагическая, страшная фигура. Облеченная невероятной властью, тотально одинокая – иначе и быть не могло.

Я говорил однажды с президентом среднеазиатского государства из числа наших бывших республик. Мы встретились на чьем-то дне рождения, он выпил и сидел такой несчастный. Я ему сказал: «У меня ощущение, что Вы очень одинокий человек». Он ответил: «А как Вы думаете – вот передо мной лежит список людей, приговоренных судом к высшей мере. Я поставлю свою подпись, и их казнят. А у них есть родственники, дети, родители. Все эти люди будут меня ненавидеть. Добавятся еще сто-двести человек, которые когда-то обрадуются моей смерти…»

«Предстояние» выйдет в прокат ко Дню Победы?

Не знаю. Может быть, и в конце апреля – чтобы захватить длинные праздники.

Каким количеством копий?

Надеюсь, картина будет достойна того, чтобы напечатать пятьсот копий. Если не тысячу.

В августе на Фестивале российского искусства мэр Канн Бернар Брошан выразил надежду, что «Предстояние» будет представлено на следующем Каннском кинофоруме…

Это решать отборщикам.

Но как же тогда быть с прокатом? Ведь Каннам нужны первые показы.

Не совсем так. Канны берут в конкурс фильмы, которые вышли в прокат, но только в стране-производителе. То есть сначала «Предстояние» не смогут увидеть нигде, кроме России. Даже страны СНГ исключаются. Посмотрим, что скажут об этом наши дистрибьюторы.

Вы хотите «Золотую пальмовую ветвь»?

Какой же русский ее не хочет? Но дело не в этом. Канны – очень мощный рыночный стимул. А вообще, Господь сейчас наверху сидит, слушает наши расчеты и думает: ну считайте, считайте…

Мы сняли кино, теперь самое главное – довести его до ума без того усталого равнодушия, когда глаз замыливается и кажется: ну хватит уже, и так хорошо… (I, 140).

(2010)

Интервюьер: Очень многие спрашивают, как обстоят дела с «Утомленными солнцем – 2».

Я закончил снимать все Божьей милостью. Смонтирована первая часть. И я надеюсь, что мы покажем ее, даст Бог, в апреле и начнется прокат. И где-то в конце года – начале следующего выйдет вторая часть. Плюс к этому через какое-то время будет готово пятнадцать серий для телевидения. Но это не те серии, как бывает – что все, что не вошло в кино, вошло туда. Мы отдельно снимали сцены, огромные эпизоды специально для сериала.

Почему Вы разделили «Утомленные солнцем – 2» на две части? Не опасно ли это с точки зрения даже зрительского интереса?

Опасно, опасно.

Но, с другой стороны, когда мы погрузились в этот материал по-серьезному, когда я начитался вместе с коллегами, соавторами воспоминаний, писем, то стало понятно, что хочется сказать о большем. Вложить все в одну картину невозможно. Сделать картину в шесть часов длиной тоже невозможно. Работать только на сериал – не хочется, потому что другой масштаб. Поэтому собственно…

В принципе мы не первые в этом вопросе. Уже, скажем, успешная картина Тарантино – она шла именно так. Важно, чтобы в конце первой части люди захотели посмотреть вторую.

Вот это – самое главное. (V, 24)

(2010)

Интервьюер: О чем все-таки ваше кино по большому счету?

О войне: о героизме маршалов и солдат, о танках и самолетах, жизни и смерти, вере и надежде…

Но! Воевали тридцать миллионов человек, и было на самом деле тридцать миллионов войн. У каждого была своя война – со своими воспоминаниями, запахами, страхами, неожиданностями… И Божьим промыслом в результате…

История со спасением на мине – это реальный случай?

Жизнь бывает намного богаче, невероятно страшней и прекрасней, чем любой вымысел.

Скажем, черная пехота, о которой почти никто не знает… Ведь Сталин отдал распоряжение вооружить черенками мужчин, которые оказались на оккупированной территории! Пятнадцать тысяч человек были пущены в атаку на немцев с черенками от лопат! Немцы обалдели! И объяснение было чудовищное – вы что хотите, чтобы вернувшиеся фронтовики резали тех, кто остался? Логика чудовищная… Но это правда. Каждый эпизод картины рожден из реальных событий. Я пытаюсь понять психологию людей на войне… Вот Сталинград, лютая зима – и наши солдаты выкладывают бруствер из замерзших трупов… Из убитых солдат… Строить невозможно, материала нет… И к людям уже не относятся как к людям, а просто как к охранительным заграждениям от пуль… И это не зверство, а случай, когда война становится привычкой, частью жизни, когда понятия жизни и смерти смещаются…

Кстати, о морозах. Конечно, история не терпит сослагательного наклонения, но опять же… А что, если бы в 1941-м была такая зима, как сейчас? Восемь градусов тепла. Где бы немцы остановились? Как бы они прошли? Нам помогли эти страшные, невероятные морозы…

Вы изменились после этой работы?

Когда погружаешься в этот мир, появляется иной взгляд на то, что происходило. Понять быт войны вообще трудно. Ежесекундно жить в состоянии человека, которого могут убить. Это дает совершенно иное ощущение реальной действительности сегодня…

Вы предпочтете премьеру картины 9 Мая в Москве или показ ее в Каннах?

Вопрос актуальный. Мы сейчас уточняем регламент. Кажется, у нас есть шанс: картина не должна выйти за границей. Если мы покажем ее только здесь, то, возможно, она окажется в Каннах – если ее возьмут, конечно…

Но если это не так, то просто предложим посмотреть… (I, 142)

(2010)

Интервьюер: Есть информация, что первая часть «Утомленных солнцем – 2» будет открывать или закрывать Канны, а вторую часть покажут в Венеции?

В незавершенном виде мы демонстрировали картину дирекции Каннского фестиваля. Конечно, как люди вежливые, они сказали, что фильм им понравился. Но пока не обсуждалось ни открытие, ни закрытие, ни конкурс. Сказать откровенно, мне бы было важно показать картину в Каннах. Причем дело даже не в конкурсе. В свое время с этим фестивалем было связано много надежд. Сейчас я уже к нему поостыл, и меня интересует чисто прагматическая сторона вопроса. Картина приобретена компанией Wild Bunch, которая имеет права на прокат в мире, и, конечно же, им, может быть, даже больше, чем нам, нужно, чтобы картину посмотрели в Каннах, будь это гала– или какой-то специальный показ, где фильм посмотрят журналисты, деятели кино. Надеюсь, что все случится, а уж в каком виде – не принципиально.

О Венеции я впервые слышу от Вас. Я вообще никогда не готовил картины к фестивалям, в том числе и фильм «12» – к Венецианскому фестивалю. Притом что за год до этого приезжал Марко Мюллер и просил картину, но она была не готова. На следующий год мы ее дали. Не было никогда тайного умысла подготовить картину к какому-то фестивалю. Может быть, поэтому у меня достаточно много «нечаянных радостей» и наград фестивалей.

А показать дилогию в Каннах и Венеции – было бы красиво. Но уж как Бог даст. (XV, 45)

(2010)

Интервьюер: Ваш фильм называется «Утомленные солнцем – 2». Как правило, любой сиквел – заведомый расчет на аудиторию, на ее ожидания. И огромная опасность – обмануть эти ожидания…

Те двадцатилетние, которые придут на мой новый фильм, были маленькими детьми, когда выходили «Утомленные солнцем»…

Было бы заблуждением делать картину только в расчете на тех, кто смотрел первый фильм. Мы намеренно ушли от этого. Меня возбуждало другое: во флешбэках может оказаться та же девочка из «Утомленных солнцем», которая теперь тащит раненых. Это должно эмоционально влиять на зрителя.

А сидеть, бояться, что будут сравнивать с первым фильмом…

Вы не боитесь сделать хуже?

Нет.

Страх есть всегда, но перед проектом, а не перед прошлым. Страх не найти правильного пластического языка, ошибиться в расстановке акцентов. Многие считают, что каждую картину надо снимать как последнюю, а я считаю, что как первую! Все начинаешь сначала!

А бояться – не сделать бы хуже «Механического пианино»… Снял, выпустил и пошел дальше.

Вы сделали безумно сложную, многофигурную картину. Каково было еще и играть в ней главную роль?

Страшно, конечно, было, но глаза боятся, а руки делают. Куда деваться?

Ну, например, убить комдива Котова и сделать фильм о его дочери.

В этом случае пропало бы самое главное – невероятная, пронзающая связь и любовь двух людей, отца и дочери. Была бы просто какая-то санитарка, которая вспоминает отца, но в этом случае история потеряла бы для меня интерес. Интересна-то метафизика того, что Бог их спасает, чтобы в какой-то момент объединить.

Вообще, я только в одной моей картине сам снимался по доброй воле и с удовольствием. Это был «Свой среди чужих». Я ездил верхом, мы хулиганили, все нам было по фигу. А дальше я снимался уже по необходимости: актер заболел или не смог приехать – пришлось мне. В «Утомленных солнцем» я снимался только потому, что мне была нужна Надя. Мою роль лучше меня мог бы сыграть любой хороший артист – Гостюхин, например. Но он играл бы папу, а Надя играла бы дочку, не было бы абсолютного слияния, которое невозможно симулировать. Так что я должен был сыграть Котова и здесь. Без этого не было бы движения героев друг к другу! Надя не знает, где папа, но она убеждена – он жив. В финале картины это приведет их к некоей точке…

Почему на плакате вашего фильма, который еще никто не видел, написано, что он «великий»?

Я делаю картины, а другие люди их продают. Дистрибьюторы должны зарабатывать на моем фильме и делают это так, как считают правильным. Меня даже не спрашивают.

Я бы представлял узкомедицинский интерес, если бы сидел и придумывал, как бы назвать свой фильм «великим».

Это коммерция, это не я. (I, 143)

(2010)

Интервьюер: Семнадцатого апреля в Кремле пройдет премьера первой части долгожданного продолжения «Утомленных солнцем» – «Предстояние». Первоначально планировалось приурочить это событие ко Дню Победы. Но Вы решили сдвинуть премьеру на более ранний срок.

«Предстояние» заканчивается 1941 годом – тяжелейшим в истории Великой Отечественной войны, кровавым, трагическим, когда казалось, что фашистов не победить. Поэтому и представить картину мы решили в самом начале празднования 65-летия Победы.

Сейчас, за неделю до официальной премьеры, Вы можете сказать, что довольны результатом, или подождете первой реакции зрителя?

Не могу быть недовольным по одной простой причине: в сегодняшней действительности поднять такой проект от начала до конца – это подвиг. Говорю даже не про себя, а про людей, которые не бросили, не остановились. Ведь были и такие, кто не выдерживал, сходил с дистанции.

Уверен, на «Утомленных солнцем – 2» выковалась команда, которая сегодня может снять все, что угодно, преодолевая любые условия. Мы проделали адский труд, назад даже страшно оглядываться. Такие титанические усилия не могут оказаться бесплодными. Ну не должно быть так! Не должно!

Вы все время повторяете слова «адский», «смертельно», «титанический», «ужасающий»…

Этот фильм – целая веха в моей жизни. Пройдя через эти десять лет и осознав, что все позади, я вдруг почувствовал невероятное опустошение. Кажется, что такого сложного материала мне никогда не попадалось. Мы изучили невероятное количество хроник и архивных, закрытых для широкого доступа материалов. Работали в буквальном смысле на износ, без передышки. Все – без исключения. Уставали действительно смертельно и, что называется, валились с ног. Помню, как в один из вечеров меня, безумно вымотанного, везли в машине со съемок. Захотелось пить. Взял бутылку воды, открыл – и… уснул, пока подносил бутылку к губам! Проснулся уже оттого, что весь облился…

За время съемок бюджет фильма сильно увеличился?

Да нет, не скажу. К началу съемок мы планировали бюджет в тридцать пять миллионов долларов. Но работа над третьей частью и 15-серийным сериалом еще не закончена. В такого рода проектах заранее все предусмотреть невозможно. Запланируешь съемки на девять дней, а сидишь два месяца из-за неподходящей погоды. И каждый день идет дождь, каждый день… Тут ведь очень важен «терпёж». Ни в коем случае нельзя сказать: «Ах, идет дождь – значит, не поеду!» Господь тут же наказывает. Не едешь – выходит солнце. Только успел собраться – опять дождь. Так что каждый день группа выезжала на съемки ждать просветления, и каждый день мы платили гонорары. В итоге эпизод, который называется «Рига» – рига как амбар, – обошелся в огромные деньги, хотя, в общем, того не стоит.

Думаю, картина такого масштаба, с многотысячной массовкой, техникой, таким количеством спецэффектов, съемочных дней и пленки в Штатах стоила бы миллионов сто шестьдесят, а в Европе – миллионов сто двадцать. Можно было снять и дешевле – за счет актеров, за счет их удобств. Вагончики предоставлялись один на двоих-троих, а не каждому, еду горячую – только «генералитету», а не всей группе. Но я категорически против такой экономии. Чем больше ты даешь, тем больше права имеешь спросить.

Часто приходилось спрашивать?

Ситуаций, когда невозможно было обойтись без серьезных выводов или непечатных слов, было немало. Тут ведь не приходится никого жалеть. Бывал и сам не прав. Если человек считает себя оскорбленным несправедливо и может это доказать, ты извиняешься: «Прости, видишь, ситуация какая». А если он встает в третью позицию, мол, ах так? Я ухожу! Ну и уходи! У нас ведь не богадельня, мы сами были как на фронте. А на войне как на войне.

Как-то до конца и не верится, что эта многолетняя эпопея закончилась. Ведь как говорят: «Лезешь наверх – не оборачивайся!» Иначе до конца не дойти. Поэтому и осознаешь весь масштаб содеянного только на финише. После последнего дубля с Надей и собственной фразы: «Спасибо Надежде Михалковой. Съемки «Утомленных солнцем – 2» закончились» вдруг почувствовал такую пустоту…(II, 61)

(2010)

Интервьюер: Можно раскрыть какие-то подробности завтрашней премьеры в Кремле?

Пять с лишним тысяч зрителей. В фойе установлены экраны, на которых будет демонстрироваться полуторачасовая нарезка о фильме – making of, как это делалось. Премьера назначена на семнадцать ноль-ноль, но люди начнут собираться с трех – с половины четвертого, так что у них будет возможность это увидеть. К пяти часам по московскому времени «Утомленных солнцем – 2» уже посмотрят Дальний Восток, Хабаровск, Красноярск, Новосибирск… И по мере приближения часа московской премьеры на экранах появятся прямые включения из тех городов, где зрители уже выходят из кинотеатров. Наверху, в фойе бельэтажа, будет стилизована выгородка а-ля довоенный парк культуры, со скамейками, с «Рио-Ритой»…

Что касается страны, речь идет о премьерных показах?

Конечно. Прокат везде начнется с 22 апреля.

Какой экран в Кремлевском дворце?

Тридцатиметровый, привезенный из Италии.

Специально для «Утомленных»?

Специально для Кремля, но наш фильм будет первым, показанным на новой аппаратуре. Я прошел по всем углам зала – видно и слышно вроде бы везде хорошо.

Почему все-таки ГКД? Точнее, почему 17 апреля и ГКД, а не 9 Мая и Красная площадь?

Так решил Оргкомитет по празднованию 65-летия Победы. И я думаю, правильно. Все-таки устраивать премьеру «Предстояния» в День Победы… Эта часть фильма не заканчивается победой. Картина о том, через что пришлось пройти людям в первые месяцы войны. Победа будет впереди. В общем, решили показывать в рамках празднования, но в самом начале.

Съемочная группа прибудет на премьеру в полном составе?

Надеюсь. Хочется донести до зрителя наглядно, сколько людей должны отдавать время и силы, любовь и энергию, чтобы поднять такое кино. У нас только барабан финальных титров идет более шести минут.

Какие высокие гости ожидаются?

Истеблишмент, от дипломатического корпуса поступило много заявок, приедут наши коллеги, которые участвовали в работе над картиной, из Чехии, Франции…

А первые лица?

Премьер обещал быть, если успеет вернуться со Шпицбергена.

На какую кассу для «Утомленных» Вы рассчитываете?

Я ни на какую кассу не рассчитываю. Не в том смысле, что меня это не интересует. Просто есть проекты, которые сегодня не могут гарантировать возврата денег, однако должны делаться.

«Утомленные» относятся именно к этой категории? Да. Такие картины должны выходить, иначе мы потеряем «Большой стиль» в кинематографе. В России сейчас две тысячи кинотеатров. Когда их будет пять тысяч и билет будет стоить не больше двухсот рублей, такие проекты, как наш, смогут окупаться…

Не боитесь, что «сарафанное» радио будет передавать: фильм очень тяжелый, не ходи – наплачешься…

Но я же не могу сделать начало войны другим?..

Этой картины так долго ждали – я сам ее так долго ждал, мы делали ее в общей сложности почти десять лет… Тешу себя надеждой, что это не может быть впустую. Но я не загадываю. Мне дорого, что все члены съемочной группы готовы продолжить работу со мной на таких же крупных проектах. Что актеры, звезды не разбежались после съемок, проклиная день и час нашего знакомства… Молодой оператор Опельянц поднялся на этой картине на совершенно новый уровень, а маститый композитор Артемьев написал одну из лучших партитур для кино.

Мне все это дорого.

Значит, будут и следующие проекты с той же командой – может быть, более успешные, может быть, менее. Главное – нельзя останавливать процесс большого дыхания, «Большого стиля» в русском кино…

Когда зритель встречает картину, режиссер с ней прощается. Как Вам дается разлука?

Тяжело. Чувство опустошения пока сильное…

Но ведь Вы монтируете «Утомленные солнцем – 2: Цитадель». Полтора часа уже собрано.

Конечно. И все-таки заканчивается перезапись, понесли на кодирование, и ты понимаешь: все, по звуку точно ничего нельзя изменить. И сразу начинается: вот тут можно было лучше сделать и вот тут… Конечно, эти секунды пролетят – никто не заметит, но я-то знаю.