Текст книги "Сын помещика 15 (СИ)"

Автор книги: Никита Семин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

– Ну-с, показывайте, что наработали.

Я развязал папку и выложил листы. Самарин взял их, пробежал глазами сперва по верхам, потом вчитался. Некоторое время в комнате было слышно только, как он переворачивает страницы да потрескивает фитиль лампы.

– Добротно, – сказал он наконец. – Местами сыро, но остов уже держится. А где же саратовские сводки по грамотности? Вы же хотели учесть и этот момент.

Вот оно. Я ждал этого вопроса и все же, когда он прозвучал, почувствовал, как по спине проходит нехороший холодок.

– Тут я должен признаться, Юрий Федорович, – сказал я, глядя ему прямо в лицо. – Часть документов утрачена.

Он поднял бровь.

– Как утрачена?

– Случай, – ответил я осторожно, – то, что нельзя предугадать. Во время работы отвлекся, дернул рукой, и чернильница опрокинулась на листы. Увы, так вышло. Восемь листов со статистикой по Саратовской губернии пришли в негодность. Остальное цело. Я восстановил, что смог, по памяти и по другим выкладкам, но точных цифр по грамотности у меня нет.

Я сознательно не назвал истинной причины. Это не то, что выносят в свет или делятся даже с родными. А вот небрежность, случайность, оплошность – дело привычное и понятное, пусть и бросает на меня легкую тень. Главное, чтобы он не думал, будто я пытаюсь скрыть саму утрату.

Самарин помолчал, постучал пальцами по краю стола. Он был из тех людей, что не тратят слов на упреки, а сразу считают, как выправить дело.

– У меня копии нет, – произнес он наконец. – Своей не снимал, понадеялся, что бумаги в одних руках и так сохранятся. Значит, придется снова делать запрос в Саратов.

Я ждал, что он добавит что-то о задержке, о том, что проект и без того затянулся, но он вдруг оживился.

– Впрочем, не все так скверно. Полных сводок мы ждать не обязаны. Те цифры, что нужны для расчетов, можно запросить через телеграф – пусть передадут строкой, без всяких сопутствующих витиеватостей. Выйдет затратно, телеграмма нынче дорога, зато быстро: за два-три дня все будет у нас. Все-таки, это не полные данные передавать с сопроводительными пояснениями.

Я почувствовал, как отпускает узел в груди, который я даже не замечал, пока он был стянут.

– Стало быть, дело можно продолжать, не дожидаясь почты, – сказал я.

– Именно. Напишите, какие данные вами были утеряны, и я сегодня же дам телеграмму в Саратов. Только составьте перечень точно, по пунктам, – он потянулся за чистым листом и придвинул мне чернильницу. – Чтобы не платить дважды.

Я сел тут же, при нем, и стал писать в столбец – необученные грамоте, малограмотные, умеющие лишь считать и читать, закончившие приходскую школу, гимназию, иное учебное заведение, завершившие домашнее обучение. Самарин изредка заглядывал через плечо, поправлял формулировку, чтобы на телеграфе не вышло путаницы. Через четверть часа перечень был готов.

– Завтра отправлю, – сказал он, пряча лист в папку. – А вы продолжайте. Работы впереди много, и государь ждать не будет.

Я поднялся, поблагодарил и откланялся. На душе было легко, почти весело. Утрата, еще утром казавшаяся почти бедой, обернулась задержкой в два-три дня – досадной, но не гибельной. Я вышел из Михайловского дворца в морозный полдень и зашагал домой, прикидывая, как перекрою недостающие места в черновике, пока не подоспеют цифры.

К дому я добрался уже в сумерках. Свет в окнах нашей квартиры горел тускло, из-за занавесок пробивался теплый желтоватый огонь. Покинув карету, я дошел до подъезда, взялся за ручку двери и вдруг остановился.

На углу, у фонаря, стоял человек. Не из наших дворовых, не лавочник, не извозчик, поджидающий седока. Одет небогато, но аккуратно, в длинном темном пальто, в шапке, надвинутой пониже. Он смотрел прямо на меня, пока не заметил мой взгляд. Затем отвернулся и сделал вид, будто ждал кого-то. Но в том, как он стоял, было то особое, нарочитое безразличие, которое не спутаешь со случайным ожиданием. К тому же очень уж показательно он не косился в мою сторону, когда я его засек. А ведь на улице кроме нас никого нет. Вспомнился Царицын и те цыгане, что проникли ко мне в комнату там. Почему-то от этого человека я почувствовал ту же опасность в свою сторону, что и от тех бандитов.

Долго задерживаться на улице я не собирался. Постоял еще мгновение, делая вид, будто отряхиваю снег с воротника, а сам краем глаза вглядывался в темную фигуру у фонаря. Человек не уходил и выглядел немного чужеродно в окружающей обстановке.

Тогда я толкнул дверь и вошел в подъезд, чувствуя, как к вечерней усталости примешивается другое, знакомое и неприятное чувство – холодное, как сквозняк из щели, ощущение, что за мной следят. Когда я вошел в квартиру и разделся, поприветствовав Настю и Александру, то быстрым шагом прошел к окну. Выглянув за шторку, я заметил, что этот человек так и стоял на углу и смотрел прямо на мое окно. Увидев мой взгляд, он снова поспешно отвернулся, но уходить не спешил.

– Кто же ты такой? – прошептал я себе под нос. – И что тебе нужно?

Глава 13

8 – 9 января 1860 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Весь вечер я ловил себя на том, что прислушиваюсь к звукам за окном. Настя с Александрой, кажется, почувствовали мою настороженность, но расспрашивать не стали – только Александра разок окинула меня внимательным взглядом, когда я в третий раз подошел к занавеске. Я сделал вид, что смотрю на снег, и отошел.

Мысли не отпускали. Кто мог за мной следить – и так явно? Если это воры, ждущие удобного случая, то выбрали они себе на удивление неудобный способ: торчать у фонаря на пустой улице, ловить мой взгляд и не уходить. Воры так не работают. Воры прячутся.

Если это шпион – тогда чей? За мной в Петербурге тянулось достаточно хвостов, чтобы теряться в догадках. Отто фон Бисмарк мог попытаться меня так «прощупать», не зря ведь снова встретился мне в салоне Одоевского, а может, это кто-то из друзей или сочувствующих Чернышевскому – это первые, кто приходит на ум. Мало ли, кого мои слова могли задеть на диспуте. Может, и сам Чернышевский не прочь был узнать, чем дышит оппонент за стенами своего дома.

Но гадать было бессмысленно. Важно было другое: человек не боялся быть замеченным. Значит, его задача – не столько узнать, сколько дать мне понять, что за мной смотрят. И от этого становилось особенно скверно. Меня пытаются запугать? Но простое запугивание без требований бессмысленно. И если это так, то скоро ко мне подойдут и озвучат эти требования. А потому – пока просто надо быть настороже.

Утром, после похода в церковь на воскресную службу, я снова сел за черновик. Работа не шла с прежней легкостью – то и дело я отвлекался, подходил к окну, высматривал на углу знакомую фигуру. Когда ходили к церкви, народа было много и там не разобрать – шел кто за нами или нет. А сейчас улица была пуста, но это ничего не значило: наблюдатель мог смениться, мог встать в подворотне, мог следить из проезжающего экипажа. Я запретил себе смотреть в окно и заставил вернуться к цифрам.

К полудню набралось еще с полдюжины исписанных листов. Покончив с расчетами по одной из глав, я собрался к Самарину. На этот раз решил не брать карету – хотел пройтись, развеяться, а заодно и проверить, не покажется ли за спиной тот же силуэт.

До Михайловского дворца путь неблизкий, и почти всю дорогу я шел, то ускоряя шаг, то замедляясь у витрин. Дважды мне мерещилось движение сзади, но оборачиваться я не стал. А на углу Малой Морской, у аптеки, все же глянул через плечо – и успел заметить, как человек в сером пальто остановился у тумбы с афишами, будто изучая объявления.

Человек был уже другой. Вчерашний, у фонаря, носил шапку, надвинутую пониже, и держался грузно. Этот был выше, суше, в шляпе с опущенными полями. Но манера та же: он не прятался, он просто обозначал себя. Когда я пошел дальше, он не тронулся с места – по крайней мере, я этого не увидел.

В Михайловском дворце меня провели к Самарину без задержки. Юрий Федорович сидел у лампы, перед ним лежали вчерашние листы с моими поправками.

– Вам повезло, Роман Сергеевич, – начал он, поднимая взгляд. – Я уже собирался покончить на сегодня с работой и немного развеяться, – тут он заметил что-то в моем взгляде, и прежнее расслабленное состояние у него сменилось обеспокоенностью. – Что-то вы напряжены, Роман. Что стряслось?

Я опустился на стул, не раскрывая папки.

– За мной следят, – сказал я прямо. – Второй день подряд. Вчера у моего дома, сегодня по дороге к вам. Люди разные, но ведут себя одинаково – не скрываются, только делают вид.

Самарин нахмурился.

– Вы уверены? Может, показалось? Город большой, мало ли кому оказалось с вами по пути.

– Вчера человек стоял у фонаря и смотрел на мое окно. Когда я выглянул, он отвернулся, но не ушел. Сегодня другой – остановился у афишной тумбы и тоже не прятался. Такое совпадением не бывает.

Юрий Федорович откинулся на спинку стула. Видно было, что новость ему не понравилась.

– Это скверно, – проговорил он. – И я, признаться, не знаю, чья это может быть работа. За вами нет вины, за которую берут под наблюдение. Впрочем, – он помолчал, – есть и другие, кому вы поперек горла.

Он не стал развивать мысль. Вместо этого потянулся к стопке на краю стола и вынул два журнала.

– Пока вы искали на улице своих соглядатаев, вот что принесли ко мне. Взгляните.

Он придвинул ко мне первый журнал – из тех, что потоньше и построже на вид.

– Этот принадлежит нашим ревнителям старины и «исконной русскости», – пояснил мне Самарин, указав на журнал. – Здесь вас разносят за артель. И не за саму артель даже, а за право крестьянина выйти из нее. Пишут, что вы ломаете исконную русскую общину, тот самый круг, что веками держал мужика, не давал ему пропасть и отрывал от земли только по смерти.

Я взял журнал, перелистал. Статья была обстоятельная, с выписками из моих же тезисов и с выводами, от которых у меня заходили желваки. Автор писал, что община – это не хозяйственное учреждение, а душа народа, и что я, сам того не понимая, рублю по этой душе топором западных выдумок. Были даже пассажи, что без общины мужик или сопьется, или станет блудливым, или же и вовсе отринет веру христианскую. Мол, в общине за каждым пригляд, где мудрые старцы наставляют молодежь, а когда мужик уходит из общины, то сразу срам начинается и безбожие. И в качестве подтверждения своих мыслей автор приводил в пример городских рабочих с фабрик и заводов. И статистику полиции даже где-то взял, в которой упоминалось – сколько рабочих было задержано в нетрезвом состоянии, а сколько в деревнях за то же. Вот только я-то понимал, что в деревнях пьют не меньше, просто большинство случаев в эту статистику не попадает – люди сами, своим кругом, наказывают такого любителя выпивки. Тут не от общины зависит, а от того, в каком окружении живет человек и в каких условиях.

– А это, – Юрий Федорович положил сверху второй журнал, отвлекая меня от мыслей, – «Русский вестник». Читайте с начала, там все по-другому.

Я раскрыл. Здесь меня не обвиняли в разрушении общины – здесь ругали за то, что лишаю помещиков их исконных прав. И еще, что являюсь либералом, который решил покуситься на основы государства российского, давая мужику право выбора. Мол, нет у мужика ни образования стоящего, ни разумения, чтобы этим выбором верно воспользоваться. А потому – он обязательно чудить начнет, в вольнодумцы подастся или разбойником станет. Слово «либеральный» было упомянуто несколько раз с той интонацией, с какой произносят приговор.

Я дочитал и поднял глаза на Самарина.

– Это же бред, – сказал я, имея в виду статью «Вестника». Тут я посмотрел на даты выпуска статей – разница всего в один день. Это меня насторожило. – А вам не кажется, что кто-то решил против меня устроить направленный удар с разных сторон? – Самарин вопросительно поднял бровь, и я тут же пояснил свою мысль. – Смотрите. Эти статьи вышли одна за другой, хоть и в разные дни, и бьют строго по одному – по реформе, над которой я работаю. Это чей-то умысел.

Вот только Юрий Федорович со мной не согласился.

– Не торопитесь искать везде заговор, Роман Сергеевич. После того как вы озвучили тезисы в журнале Краевского, подобные статьи уже выходили – правда, не столь ярые. Писали и славянофилы, и люди консервативного толка, и либеральная оппозиция. И у всех были свои претензии к вам. Но потом стало широко известно о вашем диспуте с Чернышевским, и все затихли. Ждали, чем дело кончится. Пока висела неопределенность, никто не хотел выскакивать вперед: вдруг вы после диспута подниметесь так, что спорить с вами станет себе дороже. Или наоборот – обрушитесь вниз, и тогда никакого смысла обсуждать вашу работу и не будет.

Он сделал паузу, давая мне додумать.

– И вот теперь, когда стало ясно, что после диспута никто из людей у власти отодвигать вас не собирается, – продолжил Юрий Федорович, – но и явной поддержки от них вы на публике не получили, на вас и обрушилась волна. Не потому, что сговорились, а потому, что пропал страх. И это еще не конец. Будут еще статьи, и чем ближе к представлению проекта, тем злее.

Он помолчал, посмотрел на меня внимательно.

– Собственно, Елена Павловна примерно этого и желала, когда просила Краевского задать вам тот вопрос о вашем варианте реформы. Она хотела увидеть, как люди отнесутся к вашей работе и за что станут ее критиковать. Вот – увидела. И вы теперь увидьте.

Самарин постучал пальцем по журналам.

– Прочтите все, от корки до корки. Не для того, чтобы огорчаться, а чтобы понять: какие аргументы вам придется отбивать, когда вы будете защищать реформу перед государем. Каждая из этих статей – готовое возражение, которое рано или поздно прозвучит в высоком кабинете. Вам надо не злиться на авторов, а готовить ответы.

Он откинулся в кресле и впервые за весь разговор позволил себе легкую усмешку.

– Если сумеете убедить императора, что реформа жизнеспособна, тогда ее и вынесут на обсуждение перед Государственным советом. А до того все эти статьи – только ветер. Держитесь. И развейтесь сегодня, право слово. Не все же вам над бумагами чахнуть. Последуйте моему примеру, я вот собираюсь в ресторан с дамой сегодня вечером. А у вас ведь невеста есть. Возьмите ее, ее компаньонку, и поменьше накручивайте себя.

Не скажу, что слова Юрия Федоровича меня обрадовали. Ведь фактически меня выставили всем на обозрение и растерзание. Может, и слежка оттуда же? Смотрят за мной. Может, хотят улучить момент, когда удастся заглянуть в бумаги, над которыми я работаю? Или накопать какой-нибудь компромат, чтобы потом подать на стол в имперскую канцелярию со словами «и вот такой человек работает над будущим нашего государства? Разве это не возмутительно?»

В итоге я забрал оба журнала и вложил в папку рядом с черновиком. На душе было странно: злость на безымянных авторов и такую «подставу» со стороны Великой княгини не утихала, но все же, если отринуть чувства, в словах Юрия Федоровича было здравое зерно. Меня прощупывали со всех сторон, как крепость, в которой ищут слабое место. И пока я сам не знаю своих слабых мест, их найдут за меня, а мне нужно быть готовым и укрепить свои позиции перед докладом. Так что этот негатив в журналах можно и нужно обратить себе на пользу.

Выходя из Михайловского дворца, я снова невольно оглядел улицу. Серого пальто не было. Но это ничего не значило.

* * *

Петербург. Набережная Фонтанки

На следующий день после того, как было велено собрать досье, адъютант явился в кабинет князя Долгорукова с тонкой папкой. Сведений набралось немного, и князь, взяв бумаги, сразу это почувствовал по весу. Он не стал откладывать и кивнул адъютанту начинать.

– По Вашему приказанию за Винокуровым Романом Сергеевичем установлена слежка, – доложил тот, стоя у края стола. – Юношей она замечена, явных признаков беспокойства этим фактом он не выказывает. В основном сидит дома, один раз посещал Михайловский дворец. По самому Винокурову: молодой дворянин, сын помещика из-под Царицына. В Петербург прибыл незадолго до Рождества, но не ради реформы. Его привез контр-адмирал Краббе.

Василий Андреевич поднял глаза.

– Краббе? – переспросил он. – Заместитель морского министра вез в столицу провинциального дворянина?

– Не совсем вез, ваше сиятельство. Караван шел из Царицына, Винокуров ехал при нем. Причина приезда – выступление перед Великим князем Константином и офицерами флота с патриотическими песнями. Позже Великий князь организовал выступление для Винокурова перед самим государем в Дворянском собрании. При нем была труппа: музыканты, певчие, а также невеста с сестрой. Все это известно из документов, что подавались по прибытии.

Князь перелистал несколько листов, пробежал глазами по строчкам.

– С Великой княгиней Еленой Павловной он, стало быть, сошелся уже здесь, – сказал он не то спрашивая, не то рассуждая вслух.

– Да. Кроме нее и связи с контр-адмиралом Краббе, других сколько-нибудь заметных покровителей у него в столице не обнаружено. Сама Великая княгиня его работу если и читает, то без присутствия юноши. В основном он видится с Самариным в Михайловском дворце. С прочими – отдельных встреч, которые выходили бы за рамки обычных визитов, пока не отмечено. Впрочем, мы пока только начали работу, возможно, позже появится больше деталей.

Долгоруков откинулся в кресле и сложил руки на груди.

– А труппа? Что говорят его люди? Вы их опросили?

– Так точно, ваше сиятельство. С членами бывшей труппы успели переговорить, – адъютант раскрыл свою записную книжку. – Музыканты в один голос твердят: прибыли в столицу лишь для выступления. Ни о какой реформе, ни о делах с великой княгиней, по их словам, до приезда и речи не было. Сам Винокуров, с их слов, ехал как артист – с песнями, с барабанной установкой, которую сам и придумал.

Князь помолчал, пожевал губу. Выходило складно, но он слишком хорошо знал, как гладко выходят наружу первые показания.

– Слишком уж в один голос, – заметил он негромко. – Впрочем, это может быть и правда. Провинциал ехал петь, а по дороге въехал в большую политику. Такое бывает. Но бывает и так, что песни – только прикрытие, а под них уже подложена работа на несколько месяцев вперед. Странно, что вообще Ее Императорское Высочество заинтересовалась этим провинциалом в таком деле. Или… через него она продвигает чьи-то чужие идеи? Выяснить!

Он вернул папку адъютанту, который при последнем слове князя щелкнул каблуками, подтверждая, что приказ принят к исполнению.

– Пока не будем спешить с выводами. Соберите еще сведений. Меня интересует, с кем Винокуров общался до отъезда в Петербург, кто ему писал, кто навещал в первые дни. Отправьте запрос в Царицын. И проверьте, не всплывал ли он где-нибудь прежде – в донесениях по Царицыну, в жалобах, в делах о беспорядках. Пусть даже мелочь. Обычно на мелочах-то бунтовщика или врага скрытого и можно подловить.

Адъютант поклонился.

– Слушаюсь. Когда прикажете доложить?

– Как наберется, – ответил Долгоруков. – Не подгоняйте. Мне нужны не догадки, а факты, помните об этом. Мы должны знать, кто эту дурь с вольным мужиком продвигает на стол к Его Величеству.

Мужчина кивком отпустил адъютанта и снова остался один. За окном все так же мело. Князь посидел с минуту, глядя в снежную крупу, потом пододвинул к себе чистый лист и сделал на нем две короткие пометы. Одна значила «Краббе», другая – «Царицын». И то, и другое следовало копнуть глубже.

* * *

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Я решил последовать совету Самарина и позвал Настю с Александрой в ресторан. И пока ждал, когда девушки соберутся, внезапно меня навестил старик Завадский. За окном уже сгустились синие сумерки, и в комнате горела одна только лампа над столом, когда в дверь постучали. Тихон впустил его, не спрашивая разрешения – старика в доме знали и о моих теплых с ним отношениях ведали, хоть и виделись мы с ним нечасто.

Ульян Игоревич вошел осторожно, стащил с головы старую флотскую шапку, оббил снег с валенок еще в прихожей и только потом переступил порог. Я поднялся ему навстречу. Вид у него был такой, что я сразу отодвинул черновик: не тот случай, когда гость заходит выпить чаю.

– Присаживайтесь, Ульян Игоревич. Что случилось?

Он не сел сразу – постоял, переминаясь, как человек, который еще не до конца определился в своем поступке. Потом все же опустился на краешек стула, словно ненадолго, и посмотрел на меня из-под седых бровей.

– Роман Сергеевич, я к вам с тревожными вестями. Люди к нам приходили.

– Какие люди? – насторожился я.

– Из третьего отделения. Жандармы. Не в мундирах, а по-граждански, но я их сразу признал – у меня на таких глаз с флота наметан. Ходили по нашим, по труппе. Спрашивали.

Я почувствовал, как внутри все разом подобралось. Сел напротив, упер локти в колени.

– О чем спрашивали?

– О вас. Для чего в Петербург приехали, кто приглашал, что мы про вас знаем. Сначала будто бы о выступлении перед государем, а потом все сворачивали к вам. С кем вы водитесь, чем заняты, давно ли с великой княгиней сошлись. Мы, понятное дело, отвечали просто: приехали петь, а Роман Сергеевич наш – артист и сочинитель, других дел его мы не ведаем.

Завадский замолчал, покатал шапку в ладонях. Видно было, что ему не по себе.

– Вы уж простите, Роман Сергеевич, что так вышло. Врать мы не умеем, да и правду сказали, как есть. Но не к добру это.

Я встал, прошелся к окну. За шторой, на той стороне улицы, у фонаря никого не было – но теперь у меня был четкий ответ, кто там стоял вчера и ходил за мной весь день. Жандармы. Наружное наблюдение. Теперь все вставало на свои места: и человек в темном пальто, и второй, в сером, у афишной тумбы. Не воры, не люди Чернышевского, не кто-то из подчиненных Бисмарка. Своя полиция.

– Спасибо, что пришли, – сказал я, оборачиваясь. – Вы мне очень важную вещь сказали.

– Я вот и пришел предупредить, – Завадский поднялся, подошел ближе, но встал не рядом, а в шаге. – Вы будьте поосторожнее, Роман Сергеевич. Если уж третье отделение вами занялось, значит, что-то им не так. Сами подумайте: может, заподозрили вас в связях с кем неблагонадежным? С кем из их списков вы за последнее время видались?

После вопроса Ульяна Игоревича, в моей голове перед глазами тут же встало лицо Федора Михайловича – его кабинет, пахнущий табаком и свечным воском, его глухой, торопливый голос.

Достоевский. Вот кто сразу пришел мне ум. И не я один мог о нем подумать: слишком уж заметно было, что я к нему езжу, слишком часто мое имя стало звучать рядом с его именем. Он сам не раз говорил мне, что его прошлое – каторга, петрашевцы, приговор – тянется за ним, как тень, и что всякого, кто с ним слишком близко сойдется, эта тень рано или поздно коснется плеча.

– Наверное, есть о ком подумать, – ответил я уклончиво. – Спасибо, Ульян Игоревич.

Старик надел шапку, но уходить не спешил. Постоял еще, глядя на меня с той упрямой заботой, какая бывает у старых служивых к младшим.

– Вы уж держитесь, – сказал он наконец. – И помните: эти люди умеют ждать. Им главное в начале – не поймать, им главное – нагнать страху, чтобы вы потом сами во всех грехах покаялись. И настоящих, и мнимых. А вы страха не показывайте.

Я проводил его до двери, пожал сухую, жесткую ладонь. Когда за ним закрылась дверь, в квартире стало очень тихо. Я вернулся к столу, но за перо не взялся. Сел и долго смотрел на разложенные листы реформы, не видя в них ни цифр, ни строк.

Достоевский. Выходит, наша дружба, которой я так радовался, обернулась тем самым хвостом, что теперь висел за мной у фонаря. Но винить Федора Михайловича язык не поворачивался: он предупреждал, и не раз. Я сам выбрал не слушать. И вины за собой я тоже не вижу. Осталось решить – говорить ли ему о том, что за мной завели слежку, или не беспокоить лишний раз?