Текст книги "Сын помещика 15 (СИ)"

Автор книги: Никита Семин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Перечитал и усмехнулся. Профсоюзной складчиной это, конечно, не назовешь, но пахнет ею отчетливо. Здесь это слово никто не знал, а за его подобие могли бы и по шапке дать. А вот «капитал артели» – звучало невинно, по-хозяйски, и, если повезет, пройдет.

«Все новое, – подумал я, – протаскивают под старым именем. Так и живем».

В итоге у меня получалась не просто реформа о способе получения крестьянством свободы, а некий кадавр перехода части крестьянства в рабочие. Плавный переход, который еще и должен подстегнуть индустриализацию страны.

Я писал, не замечая времени. Солнце за окном перевалило за полдень и поползло к закату, в комнате стало зябко, но я дописал главу до конца, перечел и остался доволен. Шероховатостей хватало, но скелет стоял.

В дверь постучал Тихон – звать к обеду.

За столом Настя села напротив и почти сразу придвинулась с расспросами. Как концерт, как публика, что говорили.

– Нормально, – сказал я, намазывая хлеб. – Спел, никто не кинул подсвечником, и не освистали.

Она не улыбнулась.

– А Чернышевский? Я читала, что он опять написал. Это же гадость, Роман.

– Гадость, – согласился я. – Но польза тоже есть. Теперь меня хотя бы никто не назовет оппозиционером.

Настя вздохнула и принялась ковырять вилкой. Было видно, что ее гложет что-то еще, и она не знает, как подойти.

– Пока тебя нет дома, – начала она наконец, – я совсем не знаю, чем себя занять. Александра так ловко поделила заботы по дому, что у меня теперь полдня свободны. Я сижу и не понимаю, куда себя деть.

Она подняла на меня глаза, и в них было то самое выражение, какого я не любил: не жалоба, а растерянность.

Я не знал, что ей предложить. С ходу ничего толкового в голову не шло, и я не стал выдумывать наспех.

– Давай так, – предложил я. – Сделай список. Просто напиши все, что тебе нравится: вязание, вышивка, ювелирка, прогулки, что угодно, даже если кажется пустяком. А вечером посмотрим вместе и придумаем, из чего вырастить занятие.

Она помолчала, потом кивнула, и в лице ее что-то отпустило.

– Хорошо, – сказала она. – Список так список.

Глава 3

1 января 1860 года

Петербург. Набережная Фонтанки

В обед первого января, когда Николай Гаврилович вовсю трудился над новыми статьями для журнала «Современник», ему принесли записку. Ее передал какой-то парень, по виду – слуга, и замер, дожидаясь ответа. Покосившись на него, Николай Гаврилович неторопливо развернул лист и пробежал глазами по тексту. Писал Винокуров.

Почерк у юноши оказался ровный, почти ученический, без единой кляксы, и от этого дерзость письма выходила еще заметнее. Он не оправдывался, не жаловался, не просил прекратить. Он предлагал открытый диспут – лицом к лицу, при свидетелях, на нейтральной территории. И добавлял, что готов ответить за каждую свою строку так же прямо, как Чернышевский их разбирал в своей статье.

Николай Гаврилович дочитал до подписи и фыркнул.

– Ишь ты, – сказал он негромко, не то слуге, не то самому себе. – Перчатку бросил.

Удивление было почти приятным. Он ждал, что мальчишка отступит в тень, отсидится, а там, глядишь, и вовсе притихнет. А вышло наоборот – сам лезет на открытый спор. Значит, либо совсем не понимает, с кем связался, либо до того уверен в своей правоте, что готов биться при людях. И то и другое Чернышевского устраивало.

Он придвинул чистый лист, обмакнул перо. Отвечать следовало быстро, не давая вызову остыть.

«Милостивый государь, – начал он. – Вызов ваш принимаю».

Дальше Чернышевский остановился, прикидывая условия. Диспут на нейтральной территории – очень расплывчатое заявление. В ресторане, что ли, им диспутировать? Там соберется несколько любопытных, и спор рассыплется в перебранку, а газетам достанется одна грязь. Нужна публика, которая сумеет рассудить. Нужно место, где умеют слушать, и где слово не уходит в песок.

Князь Одоевский. Его четверги – самое то.

Мужчина вписал: «Предлагаю встретиться в салоне князя Одоевского шестого числа». И, чуть подумав, добавил, уже не без яда: там соберутся люди, способные отличить поэта от переписчика.

Письмо к Винокурову он запечатал и передал дожидавшемуся ответа слуге.

– Можешь ступать, – произнес Николай Гаврилович и, когда за парнем закрылась дверь, тут же сел за второе – самому князю.

«Ваше сиятельство, – писал Чернышевский. – Один молодой сочинитель вызывает меня на публичный спор. Вам известно, что я не охотник до пустых препирательств, но в этом случае считаю отказ неуместным. Прошу вас предоставить право для диспута в вашем салоне».

Дописав, мужчина перечитал строки и остался доволен. Вышло сухо и вежливо – как раз так, как пишут человеку, у которого просят одолжения, но не хотят выглядеть просителем. Отказа Чернышевский не боялся – князь Одоевский был известен тем, что принимал у себя гостей невзирая на их политические взгляды и наоборот – поощрял к диалогу на своей территории.

К вечеру пришел ответ. Короткий, как и следовало ожидать от князя: тот не любил длинных писем.

«Извольте, – было в записке. – Салон к вашим услугам».

Чернышевский сложил записку пополам и сунул под пресс-папье, рядом с черновиком статьи, которую пока так и не отправил в набор. Его мысли уже крутились вокруг предстоящего диспута. Требовалось набросать тезисы, опираясь на которые публично втоптать наглого мальчишку в грязь, да и забыть об этом эпизоде. Зато враги не забудут и будут понимать, что и их также могут растоптать – походя, не напрягаясь, как бы между делом. Чернышевский уже растоптал юношу в газете. Теперь дело за гостиной салона. И это было даже лучше. Тогда разгром будет полный, что покажет настоящим врагам, что не стоит и пытаться вступать в полемику с мужчиной.

Николай Гаврилович усмехнулся и поднял лампу повыше.

– Посмотрим, юный поэт, – пробормотал он, – как вы теперь запоете.

* * *

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

После разговора с Настей надолго дома я не задержался. Собрал листы в папку, оделся и вышел, отправившись в Михайловский дворец. Снег подморозило, и под сапогами он теперь не скрипел, а хрустел, точно битый фарфор. День стоял серый, без солнца, и ветер с Невы пробирался под воротник, заставляя поплотнее кутаться прохожих. Я в который раз порадовался, что еще дома оборудовал себе карету обогревом и сейчас сидел в тепле, смотря на проплывающие за окном пейзажи столицы.

До Михайловского дворца я добрался быстро. Часовой у входа оглядел меня с тем особенным равнодушием, каким солдаты оглядывают штатских, но пропустил, едва я назвался. Меня здесь уже знали и видимо имели распоряжение не задерживать, даже если приду без предупреждения.

Юрий Федорович принял меня в кабинете, где пахло табаком и бумагой. На столе громоздились папки, в углу стоял неразобранный ворох газет, а сам он сидел в расстегнутом сюртуке, без привычной строгости, и сразу протянул руку, стоило нам поздороваться.

– Давайте, – сказал он, – посмотрим, все ли исправлено или найдутся еще пробелы в вашем труде.

Я выложил листы. Он читал молча, не поднимая головы, и лишь изредка водил карандашом по краю стола, точно отбивал какой-то неслышный такт. Первые страницы прошли легко – правки, которые он сам же надиктовал, он одобрил коротким кивком. Потом дошел до новой главы и задержался.

Тут я напрягся. Про артели я писал без его подсказок, по своему разумению, и не знал, как он это примет.

Самарин дочитал до конца, перевернул лист и начал заново, уже медленнее. Карандаш его задвигался, оставляя на полях короткие пометки.

– Набор по согласию, а не по разнарядке, – произнес он, не глядя на меня. – Это хорошо. Только вы забыли прописать, что крестьянин, вступивший в артель, не теряет при этом права ее покинуть. Иначе выйдет, что артель – та же кабала, только на новый лад.

Я кивнул, запоминая.

– И вот это ваше «право учиться», – он постучал карандашом по строке. – Оставьте, но уточните: учение не снимает с работника его доли работы. Выучиться можно, но пахать за него никто не станет. Иначе к вам в артель пойдут не за знанием, а за тем, чтобы от работы отвертеться.

– Я полагал, что это очевидно, – растерялся я.

– В законах, что не запрещено, то разрешено. Нынешняя трактовка расплывчата, ее необходимо уточнить, – строго посмотрел на меня Самарин, и я вынужденно согласился с ним.

– Далее. Капитал артели, – продолжал он. – Тут вы самое главное угадали, но опять недосказали. Кто хранит деньги? Где они лежат? Если в избе у старосты – их разворуют в первую же зиму. Нужен счет и желательно с двумя подписями. Иначе ваш капитал растает быстрее, чем вы его соберете.

Он писал, не переставая говорить. Я стоял рядом и почти физически чувствовал, как черновик под его рукой обретает плотность – перестает быть моей бумагой и становится документом, за который не стыдно.

Когда он дошел до места, где я сам оставил вопрос – можно ли крестьянину «поменять» помещика, у которого он закупает зерно, Самарин остановился.

– Нюанс важный, – сказал он. – Пока оставьте открытым, но не выносите в текст. Иначе его вывернут наизнанку и через него постараются утопить всю идею. Это можно будет добавить позже, когда основное тело реформы будет принято.

Я снова кивнул. Он отложил листы, снял очки и потер переносицу.

– В целом, – сказал он, – скелет стоит. Мясо нарастим после. Документы из Саратова ожидаются завтра. Как придут – сядем и сверим вашу записку с их сведениями. Тогда и сможем подкрепить ваши тезисы реальными данными с мест.

– Завтра, – повторил я.

– Завтра, – подтвердил он. – Идите. И не теряйте листы.

Я уже взял папку и шагнул к двери, но в проеме вырос лакей – не тот, что провожал меня в кабинет, а другой, в ливрее великой княгини. Он поклонился, не поднимая глаз, и произнес так, будто ничего особенного не случилось:

– Роман Сергеевич, Ее Императорское Высочество просит вас пройти к ней в кабинет.

Я остановился. Ни о какой встрече с Еленой Павловной мы не договаривались – я приехал только к Самарину, и то по делу. А тут – кабинет, просьба, да еще с таким лицом, что сразу видно: лакей передает не пожелание, а приказ.

– Хорошо, – сказал я, чувствуя, как внутри все слегка подбирается, – веди.

Мы пошли не к выходу, а вглубь, через анфиладу, по мягким коврам, гасившим шаги. В этой части Михайловского дворца я прежде бывал лишь мельком и запомнил только холодноватую торжественность: высокие двери, золоченая лепнина, в простенках – портреты, глядящие сквозь меня куда-то дальше. Сейчас все это казалось еще тише обычного.

Лакей остановился у двери, отворил ее и отступил.

Елена Павловна стояла у окна, спиной ко мне. Она не обернулась на звук шагов, и это тоже было знаком – не столько прием, сколько ожидание, в котором меня нарочно держали в дверях. Я вошел, поклонился.

– Ваше Императорское Высочество.

Только тогда она повернулась. Лицо у нее было недовольное – не злое, не раздраженное, а именно недовольное, как у человека, который потратил на кого-то силы и теперь прикидывает, не были ли они брошены впустую. Она молчала, и пауза растягивалась, точно меня взвешивали на невидимых весах. Я стоял в нескольких шагах от нее, как того требовал этикет, и ждал. Под этим взглядом мне сделалось не по себе, хотя я и старался не показывать виду. В голове роились толпами мысли. Связан ли этот вызов с моим выступлением в здании Дворянского Собрания? Может, кому-то из влиятельных лиц оно не понравилось, и против меня начали новый слух? Или дело не в выступлении, а в чем-то ином? В моем дерзком поведении ранее, когда я потребовал зал для репетиции? Но в этом случае Елена Павловна могла «осадить» меня сразу. Или я что-то не учитываю? Как бы то ни было, пока она сама не начнет разговор, гадать бессмысленно.

Наконец Елена Павловна заговорила. Голос у нее был ровный, без гнева, и оттого каждое слово резало точнее.

– Роман Сергеевич, – произнесла она, – потрудитесь объяснить, отчего вы скрываете от меня столь важную вещь.

Вопрос вызвал у меня ступор. Я вообще не понял, о чем она, и, верно, что-то такое отразилось у меня на лице, потому что княгиня продолжила, не дожидаясь ответа:

– Компаньонка вашей невесты – не просто отлученная от рода бывшая дворянка, как вы мне ее представили. Она ваша кузина. И вам это известно лучше, чем кому бы то ни было.

Так вот оно что! Внутри у меня возникло неприятное предчувствие. Значит, кто-то раскопал. Кто? Кто успел, кому понадобилось копать так быстро и так точно? Я перебирал в уме имена – Чернышевский, может, кто-то из свиты государя, или я вообще не в ту сторону думаю? – но ничего не складывалось, мысли разбегались, как горох по полу.

Елена Павловна не дала мне времени ни собраться, ни ответить. Она заговорила снова, и теперь в голосе прорезалась сталь.

– Я помню вашу недавнюю выходку, – сказала она. – Когда вы без приглашения заявились требовать зал для репетиции и вели себя вызывающе. Я тогда вас простила. Отчасти – потому что и сама была не до конца права. Но мое снисхождение не дает вам права и дальше пренебрежительно ко мне относиться и утаивать подобные вещи.

Она сделала маленький шаг вперед, и от этого движения я невольно напрягся.

– Или, – произнесла она совсем тихо, – вы хотите отправиться в свободное плавание?

– Ваше Высочество, – сказал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Личная жизнь на то и личная, чтобы не выходить за порог дома. О своей кузине я никому не рассказывал. Кто пронюхал и стал распространять эти сведения – мне неведомо. Да и какое это имеет значение? Я помню наш с вами разговор. Вы тогда посоветовали отстраниться от компаньонки. Но как я могу выгнать родную кровь? Да еще племянницей? Вы обвиняете меня в том, что я не сказал вам о наших родственных связях. Но я сделал это в попытках сохранить тайну. Чем меньше упоминается нечто тайное, тем выше шанс, что это не станет явным.

Я перевел дыхание и добавил, уже смелее, решив «идти ва-банк»:

– Если вы желаете лишить меня своего покровительства – это ваше право. Мне будет обидно, что столько сил, отданных работе над реформой, уйдет в пустоту. Но поручение, которое вы мне дали, не дает вам права требовать, чтобы я отчитывался по всякому вопросу – тем более по тому, что касается родной крови.

Елена Павловна выслушала меня не перебивая. Потом медленно, почти незаметно кивнула – и от этого кивка мне сделалось холодно. Он не означал согласия. Он означал, что все уже решено.

– Раз вы не понимаете простейших вещей, – проговорила она, – я вас более не задерживаю.

Она повернулась к окну, и теперь я видел ее снова в профиль.

– Можете не переживать о реформе, – добавила она, глядя куда-то в снег за стеклом. – Дальнейшую работу над вашей версией возьмет на себя Самарин.

Мне следовало поклониться и выйти, что я и сделал – поклонился, повернулся и пошел к двери, пытаясь осознать, что только что произошло. Ноги несли меня по коврам, мимо портретов, мимо лакеев, а в ушах стояло: «возьмет на себя Самарин».

На улицу я вышел будто оглушенный. Мороз обжег лицо, но я не чувствовал холода. Снег под ногами, желтые окна, кареты, чей-то далекий окрик – все это проходило сквозь меня, не задевая.

И только когда меня нагнал и окликнул Тихон, до меня начало доходить, что именно я натворил.

У меня уже был разговор с Еленой Павловной об Александре. Тогда она прямо велела мне ее уволить. Я еще подумал, что она ничего не знает о родстве, что это просто опаска светской дамы, и промолчал. А ведь мог сказать. Прямо тогда, в том разговоре. Признаться, что Александра – моя кузина, изгнанная из рода за мезальянс. И кто знает – может, Елена Павловна пересмотрела бы свое мнение. Или хотя бы подсказала, как выйти из положения. Но нет, я предпочел отмолчаться, понадеялся на русский авось, будто тайна сама собой рассосется.

Не рассосалась. Раскопалась и всплыла – только уже не от меня, а со стороны, чужими руками, в самый невыгодный для меня момент. И тогда я сделал вторую глупость – понадеялся, что нужен Елене Павловне достаточно сильно, чтобы она не обратила свое внимание на мое молчание об Александре. Простила его мне, а сейчас просто «погрозила пальцем» и рассказала – от кого она узнала этот факт, что теперь мне ожидать и почему стоит беречься. Но нет. Великая княгиня поступила иначе. Очевидно, что я все же перегнул палку, и она с хрустом сломалась, перечеркнув все мои планы.

Теперь у меня забрали проект. Забрали реформу, которую сами же и поручили проработать. Закрыли дверь в Михайловский дворец – ту самую дверь, за которой решалась судьба моей работы.

И виноват в этом я сам. Забыл, что сейчас не двадцать первый век, что сословия никто не отменял и что чинопочитание требуется даже среди аристократии, когда она говорит друг с другом, а не только между крестьянином и дворянином. Я повел себя с великой княгиней так, будто имею право дерзить, будто моя правота важнее ее положения. Грубо говоря, я «ссал против ветра» – и закономерно получил все обратно.

А забылся я из-за того, что однажды она меня простила. Тогда, когда я ворвался требовать зал для репетиции, Елена Павловна смирила гнев и оставила мою дерзость без последствий. Я принял это как должное. Вернее, за что-то вроде равенства, которого между нами нет и быть не могло. И посчитал, будто и далее могу вести себя дерзко.

Ошибся.

Теперь весь мой труд ушел к Самарину, который, впрочем, и так многое в моем черновике переписал по-своему. Может, оно и к лучшему. Может, без меня работа пойдет чище. Но от этой мысли легче не становилось. Вспомнилось стояние в церкви на Рождество. Как я сам тогда дал себе зарок – сделать реформу такой, чтобы жить стало лучше как можно большему количеству людей в моей стране. Чтобы у крестьян не было чувства, будто их обманули, и в то же время они получили настоящую свободу. Да и помещики не смогли бы извратить реформу в свою пользу, переиначив ее и сделав просто новой формой крепостного права. И теперь из-за моей ошибки я никак не смогу повлиять на дальнейший ход над работой по реформе. Мне выпал такой шанс, а я из-за неправильной оценки своей «стоимости» в глазах великой княгини его бездарно просрал.

Я качался в карете, когда та преодолевала ухабы и ямы, и думал над одним вопросом: как теперь быть.

И ответа у меня не было.

* * *

Петербург. Михайловский дворец

Когда дверь за Романом закрылась, Елена Павловна еще долго стояла у окна, глядя на заснеженный двор, по которому уходила его фигура. Она видела, как он не оглянулся, как пошел к воротам ровным, не сбитым шагом, и этот прямой, неуступчивый затылок отчего-то раздражал ее сильнее, чем все сказанные им слова.

Она отошла к креслу, села, оправила платье и прикрыла глаза.

Все, что она сделала, было правильно. Другого выхода не существовало. Нельзя было и дальше позволять мальчишке дерзить – ни ей, ни, стало быть, самому порядку, в котором она жила и который, между прочим, был прописан на бумаге, а не существовал как негласное правило. Регламент общения, чинопочитание, дистанция – все это держалось не на капризах великой княгини, а на укладе, который она не имела права расшатывать. Юноше следовало указать его место. И она указала.

Отчего же тогда внутри не отпускало чувство, будто она совершила ошибку?

Елена Павловна долго не хотела признаваться себе в причине. Потом призналась – как всегда, без скидок.

Нет, это не ошибка. Просто она ожидала другого. Она ждала страха в его глазах. Ждала, что он при ней, немедленно, пойдет на попятный, начнет просить прощения – как большинство льстецов, не желающих терять ее расположение. Тогда бы она его простила, и все вернулось бы на круги своя.

А парень оказался с норовом. Этого она не учла.

Вот и все объяснение. Ее ожидания не совпали с его поведением – и оттого саднило. Не совесть, а оскорбленное предвидение.

Придя к этой мысли, Елена Павловна снова открыла глаза. Теперь следовало думать не о том, что чувствуется, а о том, как быть дальше.

Роман был ей ценен не почтительностью, не поклонами и не родовитостью – этого добра вокруг хватало с избытком. Он был ценен мыслями. Тем, что эти мысли отличались от всего, что она слышала от прочих. Самарин, безусловно, доделает реформу – руку он набил, дело знает. Но будет ли она того вида, какого могла бы стать, останься юноша? Выйдет ли из-под его пера то же живое, угловатое, но абсолютно новое устройство, которое умел чертить Роман, или получится приглаженный, безопасный и пустой меморандум?

А ведь парень как-то упоминал и другое. Самобеглые коляски. Уже и двигатель для них готовит какой-то инженер. И что теперь? Пойдет искать иных покровителей? Или идея канет в лету, так и не рожденная? А какие еще идеи прячутся в этой упрямой голове, о которых она не успела узнать?

Елена Павловна медленно провела ладонью по подлокотнику, как будто стирая с него невидимую пыль. Слух о кузине Романа ей донесли буквально за час до прихода юноши во дворец. Кто именно его пустил – узнать не удалось. В обществе он еще не набрал силу, но это лишь дело времени. И как его парировать? Знай Елена Павловна о такой детали биографии юноши заранее, то могла бы что-то придумать. И сегодняшнего разговора у них не состоялось бы. А теперь слухом управляет не она сама, а кто-то иной. Недоброжелатель: Романа или противник реформы, над которой он работал – бог весть. И факт в том, что удар этого неизвестного уже достиг цели. Вот это понимание раздражало женщину едва ли не сильнее, чем наличие самого слуха.

– Пусть подумает над своим поведением, – проговорила она вполголоса, сама себе. – А чуть позже, если дела у него пойдут под откос, я протяну ему руку помощи. Но теперь он станет за нее держаться куда как крепче.

Слух-слухом, а поведение юноши в любом случае спускать не стоило.

Елена Павловна поднялась, подошла к столу и решительно взяла колокольчик. Впереди был день, дела, люди, которых следовало держать в узде – и она не могла позволить себе весь вечер сидеть над одним недовольным юнцом.

И все же, прежде чем позвонить, она еще раз взглянула в окно, туда, где за воротами Михайловского дворца начиналась морозная, равнодушная улица.

Романа на ней уже не было.