Текст книги "Сын помещика 15 (СИ)"

Автор книги: Никита Семин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 18

13 – 14 января 1860 года

Петербург. Михайловский дворец

Мы вышли из кабинета, и дверь за спиной закрылась с мягким, вкрадчивым щелчком. У меня создалось ощущение, что за мной заперли комнату, в которую больше не ждут моего возвращения. Самарин молчал, я тоже не находил слов. В ушах еще звенел голос Елены Павловны, и я шел по коридору, глядя под ноги, будто пол подо мной мог провалиться.

Как до такого дошло?

Я перебирал все по порядку, как перебирают рассыпавшиеся листы. Фаррух. Связь с ним стала для меня тем самым роковым набатом, поминающим мои хорошие отношения с Великой княгиней. Но я, при всем желании, не мог рассказать о нем Елене Павловне – не потому, что боялся, а потому, что это казалось мне делом совсем другого порядка.

Фаррух сам просил меня свести его с кем-нибудь из купцов или аристократов, кто не имел бы прямого отношения к официальной власти. Речь шла о железной дороге. Затея выходила долгая, на годы, но простая по сути: сначала дорога приносит пользу и России, и Персии, торговля идет бойчее, люди видят выгоду. А потом, на этой выгоде, как на готовом основании, можно было бы показать: последователи бабизма – не враги империи, они не собираются свергать шаха силой. Фаррух не из тех, из старых, радикальных, что видят только кровь и бунт. Он другое поколение, другая порода. Такое у меня сложилось впечатление при общении с ним.

Вот только руки у меня не дошли до воплощения этого плана в жизнь. Я весь ушел в реформу: черновик, замечания Самарина, тезисы, диспут, опять черновик. Дни сливались в один сплошной поток, будто я на бешеных скачках, и на персидские дела не оставалось ни часа. Я откладывал их на потом, на «когда закончу», и это «потом» так и не наступило.

Единственное, за что я корил себя по-настоящему – слежка. Надо было сообразить сразу: раз жандармы сели мне на хвост, они не ограничатся Петербургом. Пошлют запрос в Царицын. А там местный жандарм был в курсе моих отношений с бабидами. Но он не видел в них ничего дурного, я это отчетливо помнил. Не доносил, не косил взглядом, не делал намеков. Вот я и выбросил этот вариант из головы. Решил: раз там спокойно, значит, и слежка пришла не оттуда. И ошибся.

Неужели в Царицыне что-то поменялось? Кто-то новый встал на место прежнего? Или прежний вдруг передумал?

Теперь это уже не важно. Важно другое: Елена Павловна не желает слушать никаких оправданий. Она все решила за один присест и оставила меня одного.

Я поймал себя на том, что стиснул кулаки, и разжал пальцы. Злиться на нее нет смысла. Она в своем праве: я снова умолчал, и правду она узнала не от меня. Это моя вина, и глупо теперь искать виноватых в Царицыне.

Самарин что-то сказал – кажется, про завтрашний день – но я кивнул невпопад. В голове уже крутились другие ее слова: про императора. Завтра. Отчет. Один.

И тут сквозь вязкую тяжесть прорезалась мысль, ясная и холодная, как зимний воздух с Невы.

Раз Елена Павловна узнала о бабидах от государя, значит, и он может задать мне тот же вопрос. Скорее всего, задаст. Значит, шанс оправдаться у меня все-таки есть. Не перед княгиней – туда дорога пока закрыта, а перед тем, кто выше. Перед тем, кто будет слушать завтра.

Отвечать надо четко и по существу. Без дрожи, без длинных предисловий, без попытки увести разговор в сторону. Такое могут посчитать моим косвенным признанием вины, чего я за собой не ощущал.

Фаррух сказал мне однажды: император в курсе «сделки» между умеренными бабидами и русскими. В курсе – но официально как бы ни о чем не знает. Вот эту тонкую грань и надо прояснить. И желательно без посторонних. Государь не признается, что дал неофициальное добро на этот контакт, если рядом будет кто-то еще – свита, чиновник, даже великая княгиня. При свидетелях он отопрется, и тогда я буду выглядеть лжецом. А наедине, может, и обмолвится, если напомнить осторожно.

Попробовать стоит. Если выйдет приватно – хорошо. Если нет – что ж, тогда буду смотреть за его лицом, за тем, как он слушает, куда отводит взгляд, на каком слове задерживается. Реакция скажет больше любых признаний.

И еще одно. Мне и раньше, еще в Царицыне, приходила мысль, что кто-то за спиной государя может проворачивать свои делишки. Использовать персидские связи в свою пользу, а виноватым при случае выставить меня. Тогда я отмахнулся от этой мысли, как от мухи: такое мне казалось невозможным – уж слишком я малой «сошкой» тогда был. Но теперь, покрутившись в столице, наглядевшись на интриги, доносы и шепоты, я уже не считал такой вариант невероятным. Напротив, он становился едва ли не самым правдоподобным.

Дома я снял шинель, повесил ее, не глядя, и прошел в зал. Настя и Александра поднялись навстречу – у обеих на лицах стоял один и тот же вопрос.

– Завтра у меня встреча с государем, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Мне нужно поработать. Прошу вас до вечера меня не беспокоить.

Они переглянулись, но спорить не стали. Я дождался, пока дверь за ними закроется, сел за стол, разложил перед собой чистый лист и обмакнул перо.

За мной пришли к десяти часам – немыслимо рано по меркам высшей аристократии. Правда я к этому часу успел и позавтракать, и свою привычную зарядку сделать, и даже немножко заволноваться от предстоящей встречи. И был рад, что мне не пришлось ждать до полудня или дольше – тогда бы мог накрутить себя сильнее прежнего.

Пришли двое в статском, оба подтянутые, с выправкой военных, хотя мундиров на них не было. Старший – сухой, с залысиной и ледяными глазами – коротко поклонился и назвался. Фамилию я не запомнил, да она и не имела сейчас значения для меня.

– Роман Сергеевич, велено сопроводить вас в Зимний дворец.

Я вышел к ним уже одетый. Шинель застегивал долго, нарочно не спеша, чтобы унять дрожь в пальцах. Настя выглянула из дверей, но я едва взглянул на нее и качнул головой: не провожай. Она поняла и отступила вглубь квартиры.

У подъезда ждала карета. Обычная, без гербов, но с кучером в ливрее, по которой опытный глаз сразу опознал бы придворную принадлежность. Я сел, дверца захлопнулась, и мы тронулись.

Ехали молча. Сопровождающие сидели напротив, не глядя на меня, как сидят конвойные при арестанте, который пока еще не арестант. За окном проплывал заснеженный Петербург: фонари еще горели, но уже блекло, уступая серому зимнему свету. На Неве дымились проруби. У дворца, когда мы подъехали, стояли караульные, и вид их привел меня в странное спокойствие. Все. Дальше – только идти до конца.

Меня провели анфиладами, мимо гвардейцев, лакеев и зеркал, в которых я мельком ловил собственное бледное лицо. Потом двери отворились, и я вошел в кабинет.

Император сидел за столом, перед ним лежала раскрытая папка – я сразу узнал ее по кожаным уголкам: мой черновик реформы, тот самый, что я отдал Самарину. Александр Николаевич читал, водя пальцем по строке, и не поднял головы, когда меня ввели. Я остановился на указанном месте и замер.

В стороне, у окна, в кресле сидела Елена Павловна. Лицо ее было непроницаемо, как алебастровая маска. Ни тени вчерашнего бешенства, ни намека на участие – ничего. Она лишь равнодушно скользнула по мне взглядом и отвернулась к окну, будто там есть что-то более интересное, чем в этой комнате. И я понял: она сдержит слово. Свое вчерашнее обещание. Если мой доклад не понравится государю, она не шевельнет и пальцем, чтобы меня защитить.

От этого понимания внутри все сжалось, но вместе с тем стало и легче. Значит, рассчитывать не на кого. Только на себя.

Император дочитал страницу, закрыл папку, откинулся в кресле и наконец поднял на меня глаза. Взгляд у него был тяжелый, изучающий, как у человека, который привык видеть насквозь, но не спешит с выводами.

– Я ознакомился с вашей работой, Роман Сергеевич, – произнес он. – Поговорим о ней. Но прежде… – он помолчал, – я хочу услышать о другом. О ваших отношениях с персами.

Я почувствовал, как в комнате будто понизилась температура. Государь говорил ровно, без угрозы, но именно от этой ровности веяло опасностью.

– Почему вы вообще утаили сей факт? – спросил он.

Я невольно покосился на Елену Павловну. Она сидела все так же прямо, не глядя на меня. Государь перехватил мой взгляд и чуть наклонил голову.

– Отвечайте при ней, – сказал он. – Скрывать вам больше нечего.

Я перевел дыхание. Значит, спросить приватно ни о чем не выйдет. Руки были опущены и свободно свисали вдоль боков, голос, когда я заговорил, тоже не дрогнул.

– Начну с самого начала, ваше императорское величество. Я познакомился с этим персом, когда он искал художника, чтобы написать портрет его жены в каджарском стиле. Сами понимаете, в Персии он официально не в чести, да и у нас мало бы кто решился, чтобы его супругу рисовали с обнаженной грудью. Он просил не разглашать ни его имени, ни цели визита. Но перед своим государем у меня тайн нет, – я позволил себе короткую паузу, – поэтому я расскажу все, как было.

Император слушал, не перебивая, и я продолжил.

– Как вы понимаете – сам стиль такой работы не подразумевает широкой огласки, – на этих словах государь машинально кивнул, соглашаясь с моими словами. И ободренный этим, я продолжил. – Потому его просьба не показалась мне странной. Работа ему понравилась. Позже он привез ко мне своих друзей с женами – им тоже понадобились такие портреты. Тогда же, ваше величество, у меня возникла одна мысль. Я задумал устроить массажный салон, где люди могли бы получать квалифицированный лечебный массаж. В Персии это искусство развито много больше, чем у нас. Поэтому в счет оплаты за работу я попросил прислать мне мастера по массажу. Он исполнил просьбу. Сейчас этот перс обучает моих крепостных лечебному делу, а в Дубовке идет строительство массажного салона.

Александр Николаевич подался вперед, опершись локтем о подлокотник.

– Знали ли вы, что этот перс – участник движения бабизма?

– Знал, – ответил я прямо. – Он сам признался мне в этом, когда позвал своих друзей.

Император не дал мне и мгновения передышки.

– Тогда ответьте: почему вы поддерживаете это движение? Вы желаете, чтобы нечто подобное появилось и в России?

Вот он, тот рубеж. Я почувствовал его остро, как чувствуют край обрыва под ногой. От моего ответа зависело, продолжится ли разговор – или все оборвется прямо здесь. И не только разговор. Я понимал: одно неверное слово, и за дверями этого кабинета меня будут ждать уже не сопровождающие, а конвой.

Врать я не хотел. Да и не смог бы – государь смотрел так, что ложь застряла бы в горле. Я ответил честно.

– Некоторые идеи, заложенные в учении Бабы, мне действительно нравятся. В частности – свобода для всех людей. Именно потому я и взялся за поручение ее высочества, – я коротко глянул на Елену Павловну, но она не шелохнулась, – разработать свой вариант освобождения крестьян. Но я не поддерживаю насильственную смену власти. И я никогда не стал бы продолжать сотрудничество с персом, если бы знал, что он замышляет свергнуть власть в своей стране вооруженным путем.

Император молчал. Я выдержал его взгляд и заговорил дальше, решив выложить все «карты».

– Фаррух, так зовут этого перса, рассказал мне, что влияние Британии при дворе шаха растет. И что к главе их учения обратился посланник России с предложением: создать между сторонниками бабизма и русскими представителями общее дело, выгодное и России, и Персии. В качестве такого дела Фаррух предложил прокладку железной дороги от Решта до Тегерана. Главное условие – в проекте не должны быть задействованы сторонники шаха. Так участники бабизма хотят показать России, что в их рядах достаточно влиятельных и богатых людей. И что Россия сможет опереться на них во внешней политике, если дружба с шахом пошатнется из-за попыток британцев вбить клин между Персией и Россией. Что, по его словам, происходит уже сейчас.

Я перевел дух.

– Ко мне Фаррух обратился, потому что знал: я не вхож в официальные структуры власти. Значит, сведения не дойдут до шаха и его сторонников. Для него это было крайне важно. И о том же он просил меня, потому я и не говорил никому о нашей связи уже здесь, в Петербурге. Как я вижу – тайны здесь недолго таковыми являются, даже если просто молчишь о чем-то.

Император слушал все так же внимательно, но я заметил, как на слове «посланник» его бровь едва заметно дрогнула.

– Фаррух убеждал меня, – продолжил я, – что вашему величеству известно об этом контакте между российским посланником и главой бабидов. Но, с его слов, официально вы станете от этого открещиваться, чтобы не испортить отношения с шахом.

Вот тут Александр Николаевич поднял голову, и я впервые увидел в его лице неподдельное изумление.

– Я?.. – переспросил он. – Я об этом ничего не слышал.

Он произнес это тихо, почти шепотом, и этот тон дал мне четко понять: государь говорит правду. Он действительно не знал.

И вот тут мое спокойствие дало трещину.

Выходит, меня обманули. Вопрос был лишь в том, кто именно: сам Фаррух – или те, кто дал ему такое поручение. Я помнил свою встречу с персом, его спокойные глаза, его уверенность. Нет, Фаррух не лгал мне. Или, по крайней мере, сам верил в то, что говорил. Выходило, что и его могли обмануть, подсунув ему ложь за чистую монету, чтобы он передал ее дальше.

– Почему вы поверили словам этого перса? – спустя пару секунд спросил император.

Несмотря на возникшее смятение, я ответил без колебаний:

– Они звучали логично, ваше величество. И главное – его предложение не вредило России, а для меня это было самое важное.

Государь помолчал, глядя на меня, потом медленно кивнул и придвинул папку с реформой к себе поближе.

– Хорошо. К этому мы еще вернемся. А теперь, – он раскрыл папку снова, – поговорим о вашей работе.

* * *

Петербург. Зимний дворец

Александр Николаевич поерзал в кресле, принимая более удобную позу, и перевернул очередную страницу. Папка, принесенная накануне, лежала перед ним раскрытой, и государь уже третий раз возвращался к одним и тем же местам – не потому, что не понимал написанного, а потому, что хотел уловить за строками самого автора.

Проект был цельным. Этого у него не отнять. Роман Винокуров не писал в угоду одной стороне – ни помещикам, ни крестьянам, ни чиновникам. Он выстраивал здание, в котором каждому сословию отводилось место, но с каждого и спрашивалось. Дворянин лишался прежней безграничной власти над людьми, но сохранял землю и доход. Крестьянин получал свободу, но вместе с ней и долг, и обязанность научиться свободой пользоваться. Купец, промышленник, священник, артельщик – всех этот документ так или иначе задевал, всем что-то давал и у всех что-то отнимал.

Император медленно провел ладонью по исписанным листам. Вот оно. Вот корень всей той ярости, что поднялась в журналах со всех сторон. Люди не любят меняться. А тут меняться пришлось бы всем, и каждому – в том, что ему дороже всего. Крестьянину – расстаться с привычкой жить общинным укладом. Помещику – с властью, которая казалась незыблемой. И даже тем, кто стоял в стороне от реформы – купцам, чиновникам, столичным сановникам – всем пришлось бы перестраивать привычный уклад, потому что менялась сама экономическая модель государства.

Александр Николаевич поднял глаза к окну, за которым медленно падал снег. Проект Винокурова, если принять его всерьез, означал фундаментальный сдвиг. Не поправку к старому порядку, не заплатку на кафтане – настоящий разлом, после которого внутреннее устройство империи станет иным. Это пугало. Но в этом же крылся и шанс. Тот самый рывок вперед, о котором мужчина размышлял все чаще: социальный, экономический, технологический. Если выйдет – Россия встанет на новую ступень. Если нет – осколки соберут не скоро.

В дверь постучали и доложили о прибытии Винокурова. Государь не стал отрываться от перечитывания заинтересовавшего его момента и велел пригласить юношу.

Разговор император начал не с реформы намеренно. Сначала – персы. И не от пустого любопытства. Ему нужно было понять главное: этот проект – собственное детище юноши или за его спиной стоят иностранные руки, которые водят пером через доверчивого провинциала. От этого зависело все дальнейшее: и судьба реформы, и судьба самого Романа.

Пока молодой дворянин рассказывал о знакомстве с персом – о портрете для его жены, о друзьях иностранного подданного, о массажном салоне – Александр Николаевич слушал и мысленно сверял его слова с донесениями третьего отделения. Все сходилось. История звучала буднично и правдиво, как звучат рассказы о делах, в которых нет ничего преступного. Ни запинки, ни попытки что-то смягчить. Здесь у государя вопросов не возникло.

Но дальше пошло иначе.

Когда Роман заговорил о том, что бабиды хотят наладить сотрудничество с Россией, показать себя силой, на которую можно опереться – император почувствовал, как внутри натянулась струна. Да, проблемы в отношениях между Россией и Персией нарастали. И виной тому англичане, все плотнее входившие в окружение шаха. Однако торговля в целом между странами росла, а войной и не пахло. Что же касалось влияния на двор шаха – так всегда страны «баловались» таким. Дело привычное и житейское. Кто-то в этом преуспевает, кто-то проигрывает. Но тут юноша упомянул, что внутри Персии оппозиция желает получить помощь извне. Тоже привычное дело, если бы бабиды не замарали себя покушением на законного правителя. С такими людьми Александр Второй дел иметь не желал.

И тут юноша произнес, будто персы ссылались на негласное согласие русского государя, и Александр Николаевич не сумел удержать лицо.

Он точно знал: никакого такого согласия он не давал. Ни негласного, ни письменного. Никогда.

И вот тут у мужчины возник вопрос – тот самый, что занозой засел в мыслях. Откуда взялась эта уверенность? Выдумал ли ее сам Винокуров, готовясь к сегодняшней встрече? Или персы ввели юношу в заблуждение, подсунув ему ложь для придания веса своим словам? Или – и это было хуже всего – кто-то из подчиненных, из тех, кто стоит близко к престолу, затеял за спиной государя собственную игру?

Император прищурился. Дело пахло не просто дипломатической неловкостью. За этим мог стоять заговор – медленный, тихий, спрятанный за дымкой персидских интриг.

Но сейчас, в этом разговоре, раскручивать клубок было рано. Нужны сведения, проверки, время. Потому Александр Николаевич и отложил вопрос, пообещав к нему вернуться. Вслух – спокойно. Внутри – с холодной решимостью разобраться до конца.

Он еще раз взглянул на юношу. Тот стоял прямо, не отводил глаз, и голос его не дрогнул ни разу. Он верил в то, что говорил. Это читалось безошибочно. И пока что Роман Винокуров не дал ни одного твердого повода обвинить его в нелояльности. Фактов измены не было. Одни слова – тревожные, но слова.

Значит, оставался последний способ проверить юнца. Сама реформа.

Если проект продиктован юноше персами, если за его спиной кто-то стоит – Роман не выдержит. Чужие мысли можно заучить, но нельзя отстоять под прицелом вопросов. Там, где кончается заученное, начинаются пустота и неловкие паузы. Император умел это видеть.

Он раскрыл папку снова и поднял глаза на Винокурова.

– А теперь поговорим о вашей работе.

Глава 19

14 января 1860 года

Петербург. Зимний дворец

Елена Павловна сидела в кресле у окна, сложив руки на коленях, и со стороны наблюдала за разговором, не вмешиваясь в него ни словом, ни жестом. Лицо ее оставалось спокойным, почти безучастным, но это спокойствие давалось ей немалым трудом: внутри еще тлела вчерашняя обида, и она то и дело напоминала о себе, стоило Роману начать говорить.

Женщина слушала объяснения парня про персов внимательно, ловя каждую интонацию. Про портрет жены, про друзей, которым тоже понадобились полотна, про массажный салон, про мастера, присланного в счет платы – все это складывалось в стройную картину. Елена Павловна успела узнать юношу за минувшие недели и теперь почти не сомневалась: он не лжет. В том, как он говорил, не было ни уверток, ни той особенной осторожности, с какой лжецы заранее расставляют слова. Он отвечал так, как говорят о вещах привычных и обыденных, произошедших на самом деле – и неважно, насколько давно это случилось.

Но обида от этого не уходила. Пусть и не солгал, а все равно умолчал. Скрыл не из страха, а потому, что посчитал себя вправе сам решать, какую правду ей знать. И сейчас, слушая его, княгиня с горьким удовлетворением думала: вот теперь пусть выпутывается сам. Никто его подстраховывать не станет.

Именно поэтому ей было по-настоящему любопытно, как юноша поведет себя дальше – без ее покровительства, под ледяным взглядом государя, зная, что за спиной у него никого.

Она уловила и то, чего не заметил бы посторонний: реакцию Александра Николаевича. Государь слушал ровно, не перебивая, но когда Роман заговорил о негласном согласии на контакт с персами-бабидами, по лицу императора пробежала тень. На миг, не дольше. И пусть Елена Павловна не расслышала, а скорее уловила легкий шепот императора, так как сидела чуть сбоку, но он сказал ей о многом. И кроме шепота она видела, как дрогнула его бровь, как замерли пальцы, лежавшие на папке.

Великая княгиня сразу поняла: Александр Николаевич изумлен. Значит, никакого согласия он не давал. И мысль ее тотчас заработала в ином направлении. Если юноша не выдумал – а в это Елена Павловна не верила, он совершенно не умел врать – то кто-то за спиной государя налаживает контакт с персидской оппозицией, прикрываясь его именем. Кто? Она мысленно стала перебирать имена тех, кто имел доступ к подобным делам, кто ведал восточным направлением, кто мог бы свести персидского наследника учения Бабы с посланником России. Круг выходил невелик, но в нем умещалось достаточно людей, способных на собственную игру.

Вслух она ничего не сказала. Пока рано. Сначала надо дослушать до конца.

А дальше разговор свернул к реформе, и тут Елена Павловна невольно выпрямилась.

Император заговорил иначе – уже не как следователь, а как человек, который читал документ и нашел в нем то, что ему по душе. Он одобрительно заметил, что на этот раз Винокуров учел вопрос финансирования: четко прописано, откуда возьмутся деньги и в каком количестве. Княгиня и сама это отметила еще вчера, но похвала из уст государя звучала куда весомее.

Вообще, судя по всему, проект реформы Александру Николаевичу нравился. Он листал папку, задерживался на страницах, возвращался к прежним местам. Но беспокоило его другое, и он не стал этого скрывать.

– А учитывали ли вы, – спросил император, подняв глаза на Романа, – что внедрение вашей реформы может привести к расколу в обществе? И что вы готовы ответить авторам всех статей, что обрушились на вас с критикой?

Елена Павловна перевела взгляд на юношу. Вопрос был тяжелый, на нем легко сбиться, начать оправдываться, уйти в туман. Но Роман не растерялся. Она с удовлетворением отметила, как спокойно и уверенно он заговорил: ответы на критику у него были готовы, и он выкладывал их по порядку, не заглядывая в бумаги – тезис за тезисом, четко и по существу. Княгиня позволила себе едва заметный кивок. Вот так. Именно так и должен держаться человек, который самостоятельно ведет работу и уверен в ней.

Затем император задал новый вопрос – за какое время Роман смог бы подготовить реформу уже не для одной губернии, а для всей страны.

И вот тут Елена Павловна, ожидавшая быстрого и самоуверенного «как прикажете», услышала совсем иное.

– Для всей страны, ваше величество, готовить пока рано, – произнес Роман. – Я полагаю, лучше внедрить проект для начала в рамках одной Саратовской губернии.

Княгиня нахмурилась, но не от недовольства – от удивления. Она ждала от юноши размаха, а он, напротив, сам себе ставил предел. Александр Николаевич, судя по его лицу, тоже был озадачен.

– Почему вы так считаете? – спросил он.

Роман ответил не задумываясь. Причин, по его словам, было несколько, и он перечислил их по порядку.

Первая: проконтролировать правильность введения реформы в одной губернии в разы проще, чем по всей стране. Вторая: средств потребуется тоже в разы меньше, а значит, удастся внедрить все в полном объеме, не урезая. Третья: недовольство на первых порах можно сгладить тем, что если в одной губернии не выйдет, то и на всю страну проект переносить никто не станет – и тогда помещики прочих губерний займут выжидательную позицию вместо того, чтобы поднимать шум и активно противиться нововведению. Еще и присмотреться могут – насколько выгодна реформа им самим и могут найти ее привлекательной.

Роман помолчал и добавил, что заодно на практике удастся проверить, все ли учтено, выявить «узкие места», собрать статистику. А позже, если возникнет желание расширить проект, эти сведения помогут избежать тех «детских» ошибок, какие есть в любом деле. К тому же станет ясно, в чем помещики других губерний пытаются юлить и лукавить, а в чем – нет, и как раз опираться тут следует на опыт саратовской губернии. Потому-то за внедрением в Саратове в первый год надо следить особенно пристально.

Елена Павловна слушала и чувствовала, как внутри нее медленно тает вчерашняя горечь, уступая место чему-то похожему на уважение. Нет, обида не ушла совсем, но теперь рядом с ней появилось другое чувство. Этот юноша умел удивлять. И сегодня он снова это сделал.

Император выслушал Винокурова, не перебивая, помолчал и медленно кивнул. Ни «да», ни «нет» он не сказал, своего решения не открыл – но и отбрасывать предложение не стал. Принял к сведению. Для первого разговора этого было немало.

– Хорошо, – произнес наконец Александр Николаевич. – Полагаю, на сегодня достаточно.

Он поднялся, давая понять, что аудиенция окончена. Елена Павловна тоже встала. Роман поклонился, развернулся и пошел к двери, а она проводила его долгим взглядом, в котором смешались недавняя обида, любопытство и осторожная, еще не высказанная вслух мысль: похоже, сегодня он все-таки выстоял.

* * *

Тамбов

К городу караван добрался на четвертые сутки после выезда из Воронежа, и к тому времени в Петре Егоровиче кое-что незаметно переменилось.

Арина заметила это раньше, чем он сам, ведь именно такого результата и добивалась еще в Воронеже. Она не спускала с него глаз всю дорогу – осторожно, как глядят на человека, от которого ждут то ли спасения, то ли гибели, и потому ловила каждый взгляд, брошенный в ее сторону. В первый день после выезда из города Петр Егорович вел себя так же, как и до этого. Заботливо, покровительственно, но больше как к дочери. Проверял, хорошо ли она укрыта, не дует ли из щели, не голодна ли. Однако в его взгляде уже стали проскакивать заинтересованные нотки. Иногда он задерживался на ее лице на миг дольше, чем при взгляде на маленькую девочку-подопечную, скользил по шее глазами, по рассыпавшимся из-под платка волосам, и отводил свой взор с тем особым, едва заметным усилием, с каким отводят руку от огня.

Арина это чувствовала кожей. И решила, что нужно продолжить свое «наступление».

В дороге она стала смелее. Когда дилижанс трясло на ухабах и ее бросало на Петра Егоровича, она больше не возвращалась в прежнее положение, а наоборот – прижималась плечом к его плечу, искала его тепла и, замечая его смущение, тихо говорила:

– Простите, Петр Егорович, я все никак не согреюсь. Уж больно холодно в дороге.

Он не отвечал, только подбирался весь, но не отодвигался. И Арина, уловив эту его нерешительность, позволяла себе остаться так, как можно дольше. Ее щека почти касалась его головы, и она слышала, как ровно и глубоко он дышит, стараясь не выдать волнения.

На ночевках она тоже выбирала место поближе к нему. В крестьянских избах, где путников укладывали на лавках и на печи, Арина подгадывала так, чтобы ее тюфяк лежал рядом с его местом. Ссылалась на то, что боится темноты, что на полу дует, что одной ей неспокойно. Скородубов ворчал, но не спорил: перекладывал шинель, уступал место, устраивался так, чтобы не касаться ее, но все равно в течение ночи она перебиралась поближе к мужчине, иногда решаясь закинуть его руку на себя. И просыпались они практически в обнимку, что вызывало у офицера смущение, и в то же время – еще сильнее добавляло его интерес к Арине. Девушка это чувствовала.

Служанка Ирина, кажется, все понимала, но молчала. Она отводила глаза, делала вид, что возится с вещами, и Арина радовалась этому. Будь иначе, и ей пришлось бы серьезно с ней поговорить – чтобы не вмешивалась в ее отношения с офицером.

К Тамбову въехали к вечеру, когда за окнами дилижанса в сумерках уже проступали редкие огни из окон домов и городских фонарей. Арина откинулась спинку дивана в дилижансе, утомленная, но не сонная: напротив, внутри нее все дрожало от предвкушения. Город был больше тех деревень, где они ночевали. Здесь можно было наконец снять приличное жилье, помыться, лечь на чистую постель.

И еще здесь было то, чего она ждала с самого Воронежа: ночь под одной крышей, но уже не на лавке, а в настоящих комнатах. И можно будет продолжить свой натиск на Скородубова, углубить то, что она заронила в нем еще в Воронеже.

Петр Егорович сам занялся обустройством. Он снял меблированную квартиру – две комнаты, одну на себя, другую для Арины. Также в квартире была предусмотрена комната для слуг, где могла разместиться Ирина. Когда они поднялись по скрипучей лестнице, и Арина оглядела свое новое жилище – темные обои, кровать с горой подушек, тяжелые шторы – сердце у нее забилось часто и сильно.

Девушка распорядилась принести горячей воды, вымылась, расчесала волосы, надела чистую сорочку и долго сидела у зеркала, разглядывая свое лицо. Щеки горели, глаза блестели. Она знала, что красива, и теперь хотела, чтобы это увидел и оценил он.

За стеной было тихо. Служанку Арина отослала спать, сказав, что справится сама. И когда в доме все стихло, а за окном завыл ветер, она поднялась с кровати.

Пол был холодным, но она не надела носков – пошла так, босиком, в одной тонкой сорочке, чувствуя, как от каждого шага по телу пробегает дрожь и колышется под сорочкой ее тяжелая грудь. Дверь в комнату Петра Егоровича оказалась не заперта.

Арина остановилась на пороге. Внутри поселился страх. А вдруг он ее прогонит? Вдруг, те ростки отношений, что возникли между ними, мужчина сейчас растопчет самым решительным образом? Но внизу у Арины разгорался пожар, который не раз уже толкал ее на самые безумные поступки. И подавив накативший страх, она осторожно толкнула дверь.

В комнате у офицера было темно. Только шторы не до конца были задернуты, и из окна лился неровный лунный свет. И лишь благодаря нему Арина сумела разглядеть Петра Егоровича. Он лежал под одеялом, отвернувшись к стене. Только поверх одеяла мужчина выпростал руку. Замерев на миг, Арина прикрыла за собой дверь и шагнула к кровати. Под ее ногой скрипнула половица, от чего мужчина заворочался и повернулся. Больше ждать Арина была не в силах. Быстро преодолев оставшиеся метры, она наклонилась к полностью развернувшемуся к ней Скородубову и заткнула пытающийся вырваться у него вопрос своим поцелуем.