Текст книги "Сын помещика 15 (СИ)"

Автор книги: Никита Семин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 14

9 – 10 января 1860 года

Дорога от Царицына до Петербурга

Калач-на-Дону остался позади еще на второй день, и почтовый караван прошел его, не сбавляя хода. Арина успела только прижаться к холодному стеклу дилижанса, когда за окном поплыли крайние избы, а потом долго смотрела назад, на серую ленту дороги, будто город мог одуматься и вернуть их.

Дальше пошли деревни. Останавливались на ночь там, где крестьянские подворья пускали путников, и Арине это было внове. В доме отца она привыкла к другому: мягкая постель, теплая вода поутру, дверь в отдельную комнату. Здесь же спали вповалку, на жестких лавках и набитых сеном тюфяках, пахнущих дымом и старой овчиной. Первую ночь она почти не сомкнула глаз – прислушивалась к возне за стеной, к мышиному шороху под полом, к ровному дыханию чужих людей.

От долгого сидения в дилижансе ныло все тело. Больнее всего доставалось пояснице и тому, на чем сидишь – к вечеру Арина едва распрямлялась, держась за облучок. Но хуже телесной усталости оказалась невозможность сходить по нужде, когда хочется. Приходилось терпеть до остановки, а когда караван наконец вставал, выяснялось, что облегчиться негде: кругом снег, мороз, чужие глаза. Отходили в сторону от дороги, по целине, и там, за поднятым покрывалом, которое растягивала верная Ирина, Арина задирала юбки и делала свои дела прямо в снег. Мороз обжигал бедра, шерстяной платок сползал, Ирина стояла, растопырив руки, отгородившись покрывалом, и молча смотрела в поле.

То, что в городе не задержались, опечалило Арину сильнее, чем она ожидала. Ей вдруг до слез захотелось остановиться хоть на день: постоялый двор, горячий ужин, умыться из таза, а не ледяной водой из колодца. Романтическая поездка, которую она рисовала в своем воображении – снежные просторы, тихие колокольчики под дугой, разговоры при луне – обернулась тряской, стылыми ночлегами и липким снегом под сапогами. К исходу третьего дня Арина уже жалела, что согласилась на предложение мамы.

Одно поддерживало ее в этой дороге – капитан Скородубов. Он оказался мужчиной учтивым: помогал выйти из дилижанса, уступал место у печи, не позволял себе ни одного вольного слова. И, что важнее, умел рассказывать. В пути и по вечерам, когда караван устраивался на ночлег, Петр Егорович заводил свои флотские байки – про шторма у туркменских берегов, про пиратов, про то, как однажды матросы выловили из воды бочонок с ромом и что из этого вышло. Голос у него был негромкий, ровный, с той легкой насмешкой, какая бывает у людей, много повидавших и давно не пугающихся.

Арина сама не заметила, как стала ловить себя на том, что ждет его рассказов, как тянется взглядом к его лицу, к седым вискам, к морщинам у глаз, когда он улыбается. Ей нравилось, как он хмурится, глядя на дорогу, как поправляет воротник, как негромко отдает распоряжения. Незаметно для себя она начала поглядывать на этого немолодого офицера с вполне определенным интересом – тем самым, от которого у нее самой теплело в груди.

Вот только он на нее как на женщину не смотрел. Воспринимал скорее как дочь: заботливо, но без искры. Подаст руку – и тут же отвернется к лошадям. Укроет шерстяным одеялом – и отодвинется на свое место. И как назло, случая переменить это его настроение не выпадало. Не при чужих же людях начинать с ним флиртовать, не на глазах у почтовых ямщиков и крестьян, что сидели с ними в одной избе. Хватит с нее уже рисков.

Поэтому Арина с нетерпением ждала Воронежа. Глава почтового каравана пообещал сделать там остановку на целые сутки. Арина уже прикидывала, как сойдет с дилижанса, как даст отдохнуть спине, как, может быть, наконец останется с Петром Егоровичем наедине – в гостинице, за ужином, без чужих ушей. И тогда, возможно, он увидит в ней не только дочь своего давнего знакомого, но и молодую женщину, которую везет в столицу.

* * *

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Пока что писать или отправлять записку Достоевскому я не решился. Раз за мной следят, то мигом определят, кому я написал. И если пригляд за мной идет из-за связи с Достоевским, то моя записка Федору Михайловичу станет для жандармов лучшим «подарком». А там и жизнь могут писателю осложнить, начнут выпытывать – что нас связывает, и мало ли до чего додумаются в своем рвении. Это я – дворянин, да еще и работаю на Великую княгиню. Наверное, потому пока напрямую меня и не трогают. А вот членов моей труппы уже не постеснялись опросить. Что уж про Достоевского, бывшего каторжанина, говорить. Там простым опросом могут не ограничиться, если его ответы им будут не по нутру.

Придя после ресторана домой, я отправился спать не сразу. Все-таки сегодня воскресенье, а по этим дням я привык основательно мыться, а не только чистить зубы и быстро ополаскиваться водой. Но идти в баню желания не было, да и закрыты они наверное уже. Ну и просто покидать уютную квартиру, выходя на мороз, дико не хотелось – находился.

Поэтому я велел Тихону натаскать в лохань воды. Он наполнил ее почти до краев, подбросил в печь дров, чтобы в комнате было теплее, и вышел, прикрыв за собой дверь. Звать с собой купаться Настю я не стал – не при Александре же с ее дочкой нам плескаться. Сами дамы переодевались после возвращения из ресторана и делились впечатлениями. Александра так и вовсе была занята своей дочкой, которая еще в дороге откровенно клевала носом.

Я разделся, перешагнул бортик и сел, вытянув ноги. Вода обожгла кожу, потом отпустила, и по телу разлилось то вязкое тепло, в котором вдруг почувствовалось, как ноет поясница от долгого сидения за столом. Пар от горячей воды поднимался к потолку, оседал на стеклах, и комната скоро стала похожа на мокрую изнутри коробку. Я закрыл глаза и лежал так, пока вода не начала остывать, а мысли не пошли ровнее. Про жандармов в тот вечер я решил больше не думать: до утра все равно ничего не изменится, а выспаться мне было нужнее, чем гадать. Девушки тоже мылись в ванне, но уже после меня и без моего участия.

Утром опять сел за черновик. После вчерашней ванны голова оказалась свежей, и дело пошло споро. К полудню я переписал две главы с расчетами, выправил места, где Самарин оставлял вопросы на полях, и отложил перо с чувством, что день потрачен не зря. К окну подходил всего раз – и то без прежнего трепета. Пусть смотрят. Я больше не стану дергаться у занавески, как человек, которому есть что прятать.

После обеда оделся и вышел – надо было заглянуть в банк, забрать еженедельный перевод, а то Тихон уже жаловался, что денег на керосин нет, да и овес коням надо прикупить. При этом он скромно умалчивал, что и ему хотелось бы хоть рубль получить на карман для мелких расходов. Тут я обижать его не собирался – парень верный, скупиться на таких грех.

До банка на Невском путь неблизкий, но я решил пройтись. День стоял тихий, морозный; снег под ногами скрипел, как крахмал. Я нарочно не оглядывался, хотя кожей чувствовал, что улица за спиной не пуста. Вчерашний урок усвоен: за мной смотрят, но пока только смотрят.

В банке было душно и пахло сургучом. Я прошел к конторке, получил перевод, пересчитал ассигнации и расписался в книге. Уже застегнув шинель, я услышал за спиной негромкое:

– Роман Сергеевич? Позвольте на два слова.

Когда я обернулся, то увидел незнакомого молодого человека в чиновничьем мундире с тонкой папкой под мышкой. Он поклонился и назвался сотрудником банка, отвечающим за деловую переписку клиентов.

– На ваше имя письмо от Кряжина Дмитрия Борисовича. В сопроводительном письме указано – передать лично в руки, – сказал он, доставая из папки запечатанный конверт и протягивая его мне.

Я взял письмо, расписался в получении, после чего отошел к окну, где было светлее. Кряжин писал подробно, как всегда, с обстоятельностью человека, для которого каждая запятая в бумаге есть половина дела. Новости были две, и обе хорошие.

Первая: его помощник Вишнев добрался в Лондон и передал бумаги от меня. Более того – Дмитрий Борисович успел уже наладить контакты в британском бюро, и патент на складную мебель был зарегистрирован в кратчайшие сроки. Вторая еще лучше – уже нашелся первый покупатель, готовый приобрести лицензию на изготовление мебели по моим чертежам. Поэтому следующий перевод можно ожидать более «увесистым».

Дальше Кряжин, не теряя времени, просил новых патентов: дескать, пока так хорошо дело спорится, хорошо бы пустить вслед еще что-нибудь из моих задумок, коли они имеются. Возвращаться в Дубовку по всей видимости стряпчий не планировал – в Европе ему нравилось больше.

Я дочитал письмо и сунул его в карман. В голове, как назло, было пусто. Никаких новых идей в данный момент в ней не проскакивало, все было забито работой над реформой. Ладно, вечером, перед сном, когда голова остынет от дневной суеты, что-нибудь да придумаю.

Из банка я вышел с облегчением и с конвертом, оттягивающим карман. Перевод следовало разложить по уму: часть на жизнь, часть в дело, часть – Тихону на жалованье и те нужды, которые он озвучивал. К тому же желательно что-то и отложить про запас, просто на всякий случай. Я прошел по Невскому, не торопясь, заглянул в две лавки – просто так, чтобы дать голове отойти после банковской духоты, и повернул в сторону Михайловского дворца.

В этот раз я шел спокойнее, чем накануне. Не выглядывал никого на углах, не менял шаг у витрин. Тень за спиной, если она и была, меня больше не пугала: теперь я знал, чья это работа, а знание, пусть и не радостное, все же лишает страха половины его силы.

Самарин принял меня, как всегда, без задержки. После выходного он был необычно бодр и свеж – даже и не скажешь, что вчера он куда-то ходил, как собирался накануне. В кабинете у него было тепло, на столе горела лампа, хотя за окнами еще не смеркалось – Юрий Федорович, как видно, работал с самого утра, не поднимая головы. Он выслушал меня, взял листы, пробежал глазами по первой странице, потом отложил их и посмотрел на меня.

– Хорошо, что принесли. У меня как раз для вас кое-что есть.

Помня, что в прошлый раз после таких слов он показал мне две негативные статьи в журналах, я напрягся. Но все оказалось куда проще. Он поднялся, прошел к шкафу, где у него лежали бумаги по губерниям, и вернулся с тонкой папкой.

– Пришли данные из Саратова. Статистика по грамотности здесь целиком. Возьмите, сверьте со своими расчетами.

Я принял папку, раскрыл. Цифры шли ровными столбцами, и мысленно я облегченно выдохнул: то, что я утром правил по памяти, теперь можно будет выверить точно. К счастью, наша с Настей оплошность не стала фатальной.

– Спасибо, Юрий Федорович. Это многое упрощает.

Он кивнул и вернулся в кресло. Некоторое время мы молчали. Самарин готов был продолжить свою работу и лишь ждал, когда я покину его. А я думал – стоит ли рассказывать то, что мне сказал Завадский, или нет. В итоге я решил ничего не таить.

– Я узнал, кто за мной следит.

Самарин поднял бровь.

– Вот как?

– Жандармы. Третье отделение. Вчера вечером приходил один из моих людей, из бывшей труппы – их опрашивали. Не в мундирах, по-граждански, но он их признал. Спрашивали обо мне: для чего приехал, с кем вижусь, давно ли сошелся с великой княгиней.

Я сделал паузу.

– Я думал на господина Чернышевского или его людей, может быть, кто-то из иностранцев мной заинтересовался – в салоне князя Одоевского я встретил прусского посланника. Но оказалось, что это полиция.

Самарин долго молчал, глядя на лампу. Потом потер пальцами переносицу и взглянул мне прямо в глаза.

– Вы уверены, что не ошиблись? – спросил он, хотя по лицу его было видно, что мое заявление не вызвало у него удивления и он не стал говорить, будто это невозможно.

– Уверен. Слежка мне не померещилась, это факт. Вчерашний человек у фонаря и тот, что шел за мной к вам – наружное наблюдение. А слова человека из моей труппы указывают на того, кто этим занялся. Я не верю, что опрос моих людей и слежка – просто совпадение и работают разные группы.

Юрий Федорович откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.

– Тогда я больше не будут отмахиваться от ваших слов, – заявил он мне. – И если вами заинтересовалось третье отделение, то дело серьезно. Оно не интересуется мелочами. Если за вами следят – значит, вас не просто заметили. Вас вписали в какую-то общую картину, о которой мы пока можем лишь догадываться.

– Или хотят вписать, – добавил я.

– Или хотят вписать, – согласился он. – Это, пожалуй, точнее.

Он помолчал, потом подался вперед и пытливо посмотрел мне в глаза.

– Скажите, Роман Сергеевич, есть ли у вас в Петербурге знакомства, о которых вам следовало бы промолчать? Люди, с которыми вы встречались не для дела и не по службе, но очень интересные жандармам?

Я выдержал его взгляд. Имя Федора Михайловича встало передо мной, но произносить его вслух сейчас, в этих стенах, показалось мне лишним. Не потому, что я не доверял Самарину – просто не хотел притягивать к писателю еще один внимательный взгляд.

– Есть, – ответил я коротко. – Но это частные визиты. И ничего противозаконного в них нет. Как и в моих беседах с этим человеком.

Самарин покачал головой, не соглашаясь с моим утверждением.

– Поймите, – сказал он, – у третьего отделения свои представления о том, что противозаконно, а что нет. Они не будут ждать, пока вы нарушите закон. Для того чтобы заняться вами, им достаточно известий, что вы дружили с теми, кто у них на примете.

Он замолчал, давая мне возможность назвать имя. Но не дождался. Тогда он встал, прошелся по кабинету и остановился у окна.

– Мой вам совет – не нужно никуда бросаться и ничего объяснять. Ни в полицию, ни тому человеку, которого столь рьяно оберегаете. Лучше вообще с ним прервите на время общение. И продолжайте работать, как работали. Слежка – это неприятно, но пока это не обвинение. Пока это просто взгляд. Однако будьте осмотрительны: не пишите лишнего, не говорите при чужих, не оставляйте на столе то, что не предназначено для чужих глаз.

Я поднялся, взял папку с саратовскими данными.

– Я понял. Спасибо.

Уже у двери он остановил меня негромким голосом:

– И еще, Роман Сергеевич. Когда поедете домой, не прячьтесь и не ускоряйте шаг. Идите ровно. Те, кто смотрит, кормятся не вашим страхом – им нужен ваш неверный жест, который вы способны от страха совершить. Не давайте им его.

Я кивнул и вышел. В руке у меня была папка с цифрами, в кармане – письмо Кряжина о патенте и покупателе, а также конверт с деньгами. Две стороны моей жизни. Одна связана с реформой страны, и вторая – с изобретениями и деньгами. Обе способны изменить будущее. И обе мне дороги. Как бы не потерять их обеих от назойливости политической полиции.

Вернувшись домой, я снова вспомнил просьбу Кряжина. Лег, заложил руки за голову и стал перебирать в уме все, что еще неизвестно в этом времени, но уже можно воплотить. Как назло конкретных идей не приходило в голову. Все «мои» изобретения я «придумал», решая какие-то свои бытовые проблемы. Может, снова пойти этим путем? Не пытаться «придумать» просто что-то абстрактное, а оглянуться и посмотреть – что еще я хотел бы иметь под рукой в этом времени, но это еще не изобретено?

«Да, пожалуй, так и поступлю», – кивнул я своим мыслям.

– Роман, иди обедать! – прервал мою решимость голос Насти.

– Так и поступлю, но уже на полный желудок, – резко поменял я свои планы.

Никуда от меня новые патенты не денутся.

* * *

Петербург. Михайловский дворец

Самарин явился к великой княгине во второй половине дня – на свой обычный доклад о ходе работы над реформой. По залам дворца его провели без промедления прямо к Ее Высочеству.

Елена Павловна ждала его в малой гостиной, за письменным столом, заваленным бумагами редакционной комиссии. Она подняла глаза от листов и коротким кивком указала на кресло напротив.

– Я вас слушаю, Юрий Федорович.

Самарин сел, но папку раскрывать не стал. Помедлил, подбирая слова.

– Сейчас я к вам не по делам комиссии, ваше императорское высочество. Вопрос касается Винокурова.

Женщина отложила перо и выпрямилась.

– Говорите.

– За Романом Сергеевичем установлено наблюдение. Он сообщил мне об этом сам, еще вчера. Но тогда я не придал этому значения, списав на мнительность юноши. Но уже сегодня он не только подтвердил, что ему ничего не померещилось, но и сказал, что получил имя своих преследователей.

– Подробности, – нахмурилась Великая княгиня.

– За Винокуровым ходили два дня люди в гражданском платье. Сначала стояли у его дома, после сопровождали по дороге в Михайловский дворец. Юноша заметил их и, надо отдать ему должное, не поднял паники. Он держался спокойно, но, как вы понимаете, это весьма не способствует душевному равновесию. Сегодня он высказал предположение, что наблюдение связано с третьим отделением, которое опрашивало членов его труппы о нем. Я не стал ни подтверждать, ни опровергать, лишь спросил, почему у них мог возникнуть к нему интерес, – продолжил Самарин. – И вот что настораживает. В разговоре Роман Сергеевич упомянул, что в последнее время встречался с человеком, которого можно назвать неблагонадежным. Имени он не назвал, а я настаивать не стал – на парня итак оказывается давление. Я дал ему совет прервать общение с этим человеком, но последует ли он ему? Вы знаете Винокурова – он личность весьма своевольная.

– Неблагонадежным, – повторила Елена Павловна. – И вы полагаете, слежка связана с этим знакомством?

– Этого я утверждать не берусь. Но одно с другим сходится слишком хорошо, чтобы отмахнуться. Если у жандармов есть повод интересоваться его связями, а он при этом укрывает от нас, с кем водится – это дурно. И для него, и для дела.

Она помолчала, глядя поверх его плеча на окно. Потом поднялась и отошла к камину.

– Благодарю вас, Юрий Федорович. Вы правильно сделали, что пришли и все мне рассказали. Оставьте меня.

Самарин встал, поклонился и вышел. Дверь за ним закрылась мягко, почти без звука.

Елена Павловна стояла у огня и смотрела, как пляшет пламя по углям. Мысль о том, что за ее протеже ходят филеры, была неприятна, как запах гари, принесенный из соседней комнаты. Вопрос был один: чья это работа и кто за ней стоит. Действительно ли жандармы? Стоит принять это предположение за истину, пока не доказано обратное.

Если слежка началась из-за связи Романа с каким-то неблагонадежным лицом, дело можно было поправить. Тогда с юношей следовало поговорить жестко: потребовать, чтобы он немедленно прервал всякое сообщение с этим человеком, кем бы тот ни был, а не давать всего лишь совет, как это сделал Самарин. И попенять Роману за скрытность. Работая с ней, он не имеет права утаивать подобные вещи – особенно теперь, когда на кону стоит реформа и каждое его неосторожное знакомство бросает тень на весь проект. В этом случае вмешательство великой княгини было бы уместно. И тогда третье отделение от него отстанет.

Но имелся и другой расклад, куда менее удобный.

Елена Павловна хорошо знала князя Долгорукова. Тот сам подавал государю свой проект крестьянского устройства, и проект этот был отвергнут. Крайне консервативный, выхолощенный до того, что мужик оставался привязанным к земле и к помещику почти так же крепко, как прежде. Свободы в нем было не больше, чем воздуха в заколоченной избе. Именно поэтому его и отклонили.

А теперь появляется Роман со своими артелями, с правом выхода из общины, с мыслью о том, что крестьянин способен распорядиться собой. Для Долгорукова это неприемлемо – не просто спор, а посягательство на то, во что князь верит. Елена Павловна понимала это слишком ясно. Шеф жандармов мог установить наблюдение не ради поимки, а ради запугивания: пусть мальчишка знает, что за ним смотрят, пусть начнет оглядываться, пусть свернет работу, не дожидаясь, пока найдут что-нибудь посерьезнее. А не найдется – так всегда можно поискать в прошлом, в Царицыне, среди родни и знакомств. У таких людей терпение длинное, а средств хватает.

Или того проще: за ним смотрят, чтобы собрать сведения и выставить перед государем в нужный момент. Молод, неосторожен, водится с сомнительными людьми, чуть не подрался с Чернышевским. Из таких мелочей в канцеляриях умели складывать приговоры.

Как бы то ни было, одно Елена Павловна понимала твердо: оставлять это без разговора нельзя. Если юноша узнал о слежке и уже принялся прятать от нее подробности – значит, разговор нужен не откладывая. Она подошла к столу, позвонила в колокольчик.

Вошедшему камердинеру она сказала спокойно, не оборачиваясь:

– Распорядитесь: завтра, в полдень, я приму Винокурова. Передайте ему, чтобы был непременно.

Камердинер поклонился. Елена Павловна осталась у стола, глядя на листы реформы, и впервые за вечер пожалела, что была прежде столь мягка с юношей.