Текст книги "Сын помещика 15 (СИ)"

Автор книги: Никита Семин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

* * *

Петербург

Из Зимнего дворца я вышел один, без сопровождающих. Меня больше не вели – и это само по себе уже было ответом на вопрос «поверили мне или нет». Самым красноречивым из всех, что я мог получить сегодня.

Ступени, караул, скрип снега под сапогами. Все это доносилось до меня будто сквозь вату. И только когда я миновал ворота и оказался на набережной, а в лицо дыхнул ветер с Невы – я впервые за утро вдохнул без внутреннего напряжения.

На меня накатило облегчение. Настоящее, глубокое, такое, что хотелось остановиться прямо на тротуаре и постоять, глядя на лед.

Мне удалось. Я сумел доказать императору, что ничего дурного в моих помыслах не было. Что связь с Фаррухом – не измена и не заговор, а дело, в которое я вошел с одной мыслью: не навредить России. Если бы государь мне не поверил, он не отпустил бы меня так легко. Я успел понять, как здесь умеют прощаться, когда тобой недовольны – тихо, вежливо, с двумя сопровождающими до самой двери, за которой уже тебя ждет или карета полиции, или напутствие покинуть столицу в кратчайший срок.

Он поверил. Или, по крайней мере, не увидел во мне врага. А значит, еще не все потеряно. Я все еще на свободе, и реформа моя все еще существует.

Вот только одно не давало покоя: что дальше?

Послушает ли император мой совет – не гнать реформу на всю страну, а обкатать на одной губернии? Или сочтет это слабостью и сделает по-своему? А может, и вовсе решит убрать ее под сукно? Стоит ли мне дальше сидеть над бумагами, ждать новых замечаний, готовить ответы критикам – или все уже кончено и от меня останется только папка, которую могут, как отправить в дело, так и положить в стол до лучших времен?

Я не знал. И, поразмыслив, решил, что вряд ли мне кто-то скажет об этом, даже задай я вопрос напрямую. Надо просто ждать. Ждать, какое решение примет государь. Не навязываться, не лезть с вопросами, не напоминать о себе – во всяком случае, пока что.

А раз так, у меня наконец появилось время и на иные свои проекты, уже личного характера.

Но прежде чем к ним приступить, я решил сделать иное.

Через пятнадцать минут я добрался до телеграфа. Контора была недалеко, на углу, и в этот час внутри почти никого не было – только сонный чиновник за стойкой, да топившаяся печь, от которой шел сухой жар. Я вынул листок и написал коротко, без лишних слов: отцу, в поместье. Спросил, как идут дела с массажным салоном, не случилось ли чего, как здоровье домашних. В самом конце приписал, что жив и что все в порядке. Надо не забывать про родных, итак пишу им крайне редко.

Чиновник пересчитал слова, принял плату и пообещал, что к вечеру телеграмма уйдет. Я кивнул, вышел на улицу и пошел домой уже спокойнее – будто, отправив эти несколько слов, сбросил часть груза.

В квартире меня ждали.

Едва я переступил порог, как из комнаты выбежала Настя. Она была бледна и бросилась ко мне, схватила за рукав шинели, будто боялась, что я сейчас растаю.

– Ну что? – спросила она, заглядывая мне в лицо.

Сняв шинель, я повесил ее на крюк, нарочно не торопясь, и только потом обнял ее за плечи.

– Все хорошо. Доклад государю я защитил.

Она выдохнула и крепко обняла меня в ответ, уткнувшись лицом мне в плечо.

– И что теперь? – донесся ее голос сквозь ткань моей рубашки.

– Теперь – ждать, – сказал я. – Просто ждать.

Из гостиной вышла Александра. Она встала в дверях, сложив руки, и смотрела на меня тем внимательным взглядом, каким смотрят не на брата, а на человека, только что вернувшегося с поля боя.

– Государь выслушал, – повторил я уже для нее. – Я ответил на его вопросы. Пока все обошлось.

Александра кивнула – коротко, сдержанно, но я видел, как разжались ее пальцы.

– А дальше? – не удержалась она от вопроса. Видно, не расслышала, что я говорил Насте.

– Дальше нас известят. Пока наше дело – не суетиться.

Приняв мой ответ, Александра улыбнулась и поздравила меня с успехом от прошедшего разговора. Для нее сам факт, что я вернулся – уже был немалой удачей. В комнате что-то сказала Софья и Александра вернулась к дочери, оставив нас с Настей вдвоем.

– А мы еще долго задержимся в столице? – вдруг спросила любимая и посмотрела на меня. – Скоро весна. Твой день рождения и…

Она не закончила фразу, но я понял ее намек. Мой день рождения и возможность нам наконец полноценно обвенчаться и стать мужем и женой.

– Думаю, скоро это станет известно, – заверил я ее.

В столице мне тоже уже успело надоесть.

Глава 20

14 – 15 января 1860 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Встреча с императором морально меня вымотала. Легко быть смелым, когда идешь против человека. Но совсем иное – когда стоишь против системы, и даже целой страны, которую олицетворяет собой правитель. Мне в России еще жить и покидать ее я не хочу. Потому и волновался. К тому же я патриот. Сам от себя подобного не ожидал. В прошлой жизни быть патриотом было не то чтобы чем-то плохим, но рвать жилы, зная, что большинство стоящих у власти людей смотрят на страну просто, как на «кормушку» и твои усилия используют не во благо этой самой страны, а ради собственного обогащения… казалось чем-то неправильным и вызывало внутреннее отторжение. Здесь же несмотря на то, что у власти тоже есть такие люди, однако в той же Дубовке и Царицыне дворяне, с которыми я общался, не вывозили заработанные капиталы в Европу. Может быть, в столице они так и делают, но пока лично с этим я не сталкивался, а все те, с кем мне довелось пообщаться, воспринимают Россию именно как Родину. Страну, в которой они живут, а не только зарабатывают. И это накладывало свой отпечаток.

Я все это к чему. Моя работа над реформой не казалась мне из-за такого отношения чем-то неважным, а потому хотелось, чтобы она получила возможность воплощения в жизнь. И хоронить ее, потакая своей гордыне, высказывая императору «это не ваше дело, с кем я общаюсь в свободное время» было глупо. Потому я и не стал от него ничего утаивать. Неужто пропитался местным духом «служения»? И не стоит забывать, что такие резкие слова по отношению к государю гарантированно привели бы меня на каторгу. И никто бы мне уже не помог ее избежать, потому что император – последняя и высшая инстанция. Даже мои родители бы палец о палец не ударили, чтобы попытаться меня с той каторги вызволить. Осознание этого и продиктовало такое мое желание ничего не скрывать от Александра Второго.

Но сейчас все позади. Я дома, не под конвоем, и есть надежда, что моя работа все же пробьет себе «дорогу в жизнь». Настроение было такое, что хотелось чем-то занять себя – но не бумагами, не тезисами и не спорами. Пока император решает, что делать с моей реформой, толку сидеть над ней все равно нет.

Потому я решил навестить Костовича. Давно собирался, да все не выходило: то реформа, то диспут, то слежка. А теперь самое время вернуться к своим задумкам, к тем делам, что я так долго откладывал. Инженер, поди, уже и ждать перестал.

Я уже взялся за шинель и стал прикидывать, как лучше добраться до его мастерской, когда в прихожую вышла Настя. Остановилась, посмотрела на меня и все поняла без слов.

– Ты опять куда-то? – спросила она, и в голосе ее не было упрека, но было что-то другое, отчего мне стало неловко.

– К инженеру, – ответил я. – Надо проведать Костовича.

Настя подошла ближе и положила ладонь мне на руку.

– Роман, пойдем, погуляем. Ну пожалуйста. Давно никуда не выбирались вместе. А повод есть – у тебя доклад у государя прошел, да еще успешно – ты сам сказал о том.

Я помедлил. Она смотрела на меня снизу вверх, и в глазах у нее стояла не капризность, а самая обыкновенная усталость. Она ведь и правда все это время сидела дома, ждала, не находила себе места, пока я пропадал во дворцах и канцеляриях.

– И потом, – добавила она тише, – я просто устала сидеть в четырех стенах и гадать, с какими новостями ты вернешься, – подтвердила, сама того не зная, мои мысли любимая.

Я вздохнул, повесил шинель обратно и улыбнулся.

– Хорошо. Идем гулять. Костович от меня никуда не денется.

Настя просияла и тут же кинулась звать Александру с Софьей. Я и оглянуться не успел, как мы вчетвером уже спускались по лестнице и выходили на улицу.

День выдался ясный, легкий, без ветра. Снег скрипел под ногами, над крышами висело низкое бледное солнце, и воздух был таким чистым, что каждый вдох будто промывал изнутри. Мы шли не торопясь, мимо набережной, мимо лавок с заиндевевшими вывесками, и я поймал себя на том, что впервые за долгое время ни о чем не думаю – просто иду и смотрю по сторонам.

Дошли до реки. Лед был укатан, и на нем кипела детвора: кто с санками, кто просто с визгом носился по скользкому насту. Софья, едва завидев это, дернула Александру за руку и запрыгала на месте.

– Маменька, можно? Можно и мне?

Александра не сразу согласилась, но, осмотревшись и убедившись, что старшие дети катаются в стороне и малышей не зашибут, кивнула. Софья с радостным криком побежала к ребятне, а Александра осталась на берегу, не сводя с нее глаз.

Мы с Настей встали чуть поодаль. Она взяла меня под руку и прижалась щекой к плечу. От нее пахло морозом и чем-то теплым, домашним. Я смотрел на лед, на санки, на смеющихся детей – и вдруг поймал себя на неожиданной мысли.

В прошлой жизни, до всего этого, я любил иногда выбраться на каток. Встать на коньки и погонять по льду, разогнаться так, чтобы ветер засвистел в ушах. Не ради спорта даже, а ради этого ощущения – легкости, скорости, свободы.

Я усмехнулся про себя. Сейчас у меня и коньков-то нет. Да и лед на Неве – не залитый каток с бортиками, а дикий, с трещинами и торосами, где-то припорошенный снегом.

– Ты чего улыбаешься? – спросила Настя.

– Да так, – я кивнул на лед. – Вспомнил, что когда-то любил кататься на коньках.

Она удивленно подняла брови.

– Ты? На коньках?

Можно было подумать, что ей незнакома эта обувь, однако я отчетливо видел, как вдалеке парочка подростков рассекает по льду на чем-то отдаленно напоминающем коньки. Нет, тут скорее Настя удивилась самому факту моего увлечения, ведь я ей никогда о таком не говорил.

– Представь себе, – я хмыкнул. – А ты умеешь?

Настя покачала головой.

– Нет. Даже не пробовала.

– Надо бы исправить, – сказал я, уже прикидывая, где в Петербурге достать хорошие коньки. – Приобретем пару, да и поучу тебя. Дело нехитрое, было бы желание.

Она поглядела на меня с сомнением, но в глазах уже зажегся тот самый огонек, какой бывает у нее перед новой затеей.

– А это больно? – спросила она вдруг.

– Нет, – я рассмеялся. – Ну, разве что если упадешь. Но я буду рядом.

Настя улыбнулась и снова прижалась ко мне. Так мы и стояли, пока Софья, раскрасневшаяся и счастливая, не накаталась вдоволь и не вернулась к матери. Пора было идти домой.

Возвращались в сумерках, когда в окнах начал зажигаться свет. Настя шла рядом, держа меня под руку, и время от времени оглядывалась на заснеженную реку, где уже стихал детский гомон. Я видел, что она довольна, и от этого мне самому становилось легко.

Пожалуй, прогулка вышла правильнее любых визитов к инженерам. Все остальное подождет. А Костович – тем более.

* * *

Тамбов

Утром Петр Егорович проснулся раньше обычного – сказалась многолетняя флотская привычка вставать ни свет ни заря, во сколько бы не заснул накануне. Он лежал на спине, глядя в потолок, и слушал, как рядом тихо дышит Арина.

Она спала, прижавшись к нему всем телом, голая, разгоряченная, уткнувшись лицом ему в плечо. Одна ее рука лежала у него на груди, нога переплелась с его ногой. Волосы разметались по подушке. И Петр Егорович не шевелился, боясь разбудить ее, а сам думал, думал и думал.

Как до этого дошло?

Вчера, когда за окнами уже стояла глухая ночь, Арина явилась к нему в одной тонкой сорочке. Он помнил этот миг, как сейчас: тихо скрипнула половица в комнате, он оборачивается и видит фигуру девушки, и прежде чем он успел хоть что-то сказать, она метнулась к кровати и впилась в него поцелуем. Губы у нее были горячие, жадные, и от неожиданности он на мгновение растерялся, как мальчишка.

Но потом взял себя в руки. Отстранил ее, усадил рядом, заговорил. Старался говорить твердо, по-отечески. Напомнил, что он ее сопровождающий, что обещал отцу довезти ее до столицы в целости. Как ему смотреть в глаза Борису Романовичу, если между ними что-то случится?

Он говорил, а она молчала, опустив голову. А потом вдруг заплакала. Тихо, горько, вздрагивая плечами. И сквозь слезы забормотала, что жить без него не может, что он один у нее, что если он сейчас ее прогонит – она руки на себя наложит, ей все равно больше не для чего будет жить. Ведь она влюбилась в него и все мысли теперь только о нем.

Вот этих слов Петр Егорович испугался сильнее всего. Не того, что она сделает с собой, хотя и этого испугался, а того, что она говорила это с таким отчаянием, что не поверить было нельзя. Он попытался еще раз возразить, но она снова потянулась к нему, и он сдался.

Дальше все смешалось.

Арина оказалась горячей. Даже слишком. Не той робкой барышней, какой он видел ее в дороге, а женщиной, знавшей, чего хочет. И опытной – это Петр Егорович понял по тому, как умело и без стеснения она прижималась к нему, как находила его губы, как двигалась. Она была ненасытной, все не хотела заканчивать, тянула и тянула, а ее стоны звенели так, что он всерьез боялся, как бы они не разбудили весь дом. Он и шикал на нее, и прикрывал ей рот ладонью, но она только мотала головой и стонала громче.

Через пару часов она наконец выдохлась. Петр Егорович, честно сказать, был этому рад: такой марафон он в свои годы осилил уже с трудом, на одной воле да на мужской гордости. Стоило ей угомониться, как сон сморил обоих разом – выжатых, обессиленных, сплетенных в один узел.

И вот теперь он лежал и смотрел в потолок, а внутри был сплошной раздрай.

Как быть? Он человек честный, старых правил. Это не с вдовушкой ночь скоротать, когда оба понимают, что утром они разойдутся как в море корабли и никакого продолжения не будет. Тут иное. Молодая девица пришла к нему с чувствами, и раз уж он позволил себе на них ответить, раз уж так все случилось, то надобно жениться. И тут, по зрелом размышлении, все складывалось: Арина разведена, он вдовец, их положения позволяют заключить брак. Никто не посмотрит косо – по крайней мере, с точки зрения закона и приличий.

Но вот что скажет Борис Романович, ее отец? Как примет эту новость? Он доверил ему дочь, а вышло такое. И что ответят его собственные дочери – Анна и Анастасия? Петр Егорович поморщился, представив их лица. Арина почти их ровесница. Да, разница в возрасте мало кого смущает, бывают браки и с большим разрывом по годам. Но все равно для них Арина будет скорее подругой, чем мачехой. Как к старшей отнестись они к ней не смогут при всем желании. Если вообще примут факт, что их отец решил жениться.

В одном только Петр Егорович не сомневался: сама Арина согласна. Иначе бы вчера не пришла, не плакала, не грозилась наложить на себя руки, не признавалась в любви. Такое не придумывают ради забавы.

Он еще раз вздохнул и скосил глаза на спящую девушку.

И в этот самый миг Арина проснулась.

Она потянулась – медленно, по-кошачьи, выгибая спину, так что мужчине стала видна ее крупная грудь с большими ореолами сосков. И, даже не дав ему рта раскрыть, тут же прижалась всем телом, обвила руками, поцеловала в щеку и прошептала:

– Как же я рада, Петр Егорович. Теперь вы – весь мой.

* * *

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Утром я все-таки собрался к Костовичу. Вчерашняя прогулка вышла правильной, надо выбираться из дома не только по делам, но и просто для отдыха. Однако затягивать с работой дальше было нельзя: пока государь решает судьбу реформы, я вполне могу заняться тем, что не требует ничьих разрешений.

Мастерская Костовича встретила меня привычным запахом масла, металла и каленого железа. Сам Виталий Степанович был на месте – встретил меня у верстака, вытирая руки ветошью, и глаза у него блестели тем особенным, счастливым блеском, какой бывает у человека, у которого все получилось.

Двигатель был готов.

Он стоял в углу, с подведенными трубами и закрепленный какими-то кронштейнами, и ровно, низко гудел, работая. Я подошел ближе, разглядывая, как дрожит корпус, как ходит поршень, как выбивается из-под клапана выхлопной газ, воняя на всю мастерскую. Машина жила.

– Испытываем на отказ, – пояснил Костович, кивнув на нее. – Смотрим, сколько проработает без остановки, сколько сил из нее выжмем, сколько топлива потребляет. Все записываю, вот, – он махнул рукой в сторону стола, где лежала раскрытая тетрадь, сплошь исписанная мелкими, торопливыми строчками.

Я взял тетрадь, полистал. Цифры, пометки, временные засечки. Инженер и правда подошел к делу скрупулезно.

– И как? – спросил я.

– Пока держится, – ответил он. – Греется, но в пределах. Взорваться не должен. Пока непонятно, насколько велик расход топлива для такой машины и можно ли его уменьшить, но для первого образца это терпимо. В целом уже можно готовить бумаги для оформления привилегии.

Я кивнул, возвращая ему тетрадь.

– Хорошо. Оформлением я займусь. Это моя забота. А вы, Виталий Степанович, подумайте вот о чем: где этот двигатель можно применить уже сейчас. Не через год, не в теории, а прямо теперь, чтобы от него был толк.

Он задумался, потирая подбородок.

– Да, я помню, мы говорили об этом, – кивнул он. – И мое мнение не изменилось. Но я подготовлю письменно свои предложения, – пообещал он.

– Благодарю. И еще, – добавил я, – потихоньку начинайте работать над самобеглой коляской. Не торопитесь, не хватайтесь за все разом. Сначала прикиньте, как поставить двигатель на колесный ход, чтобы он не развалился на первой же кочке.

Костович посмотрел на меня и вздохнул.

– Я помню о вашем желании, – начал он. – Но повторюсь – для подобной коляски одного двигателя мало. Там целый комплекс механизмов необходимо продумать. Не стоит ждать здесь быстрого результата.

– Я это понимаю, но вы только представьте перспективы! Ведь такая коляска позволит ездить быстрее и дольше, чем на конном экипаже. И в обслуживании она должна быть проще. Не нужно следить за ней, когда не надо никуда ехать. Стоит себе в сарае и есть не просит. Уверен, у вас все получится, – заявил я. – Главное – не сдаваться на полпути.

Мы еще немного поговорили о деталях: о топливе, о надежности соединений, о том, где лучше заказать крепления. Я тут же сделал эскиз самобеглой коляски, как я ее вижу. Сам я не то что механиком, даже водителем не был, но уж общий принцип конструкции автомобиля, как мне кажется, знает любой человек будущего. Двигатель – только начало. К нему нужен бак, передаточный вал на колесную пару, рулевое колесо, тормозная система – и это только то, что приходит на ум в первую минуту. Я уж не говорю про коробку передач, до нее еще далеко. Нам хотя бы сделать прототип, что сможет двигаться. Ну, может некий рычаг переключения вращения оси создать – чтобы и назад коляска могла ехать.

Потом я простился и пошел домой, оставив инженера в приподнятом расположении духа и с горой предстоящей работы. А мне нужно было найти контакты местных стряпчих, чтобы начать оформление привилегии.

Дома меня встретила Настя. Едва я снял шинель, она сунула мне в руки конверт.

– Тебе письмо. Принесли, пока тебя не было.

Я взял конверт, повертел. Бумага была плотная, дорогая, на сгибе темнела сургучная печать. По одному ее виду я уже догадался, что послание не простое. Неужели император уже принял решение?

Но нет, я ошибся. Когда вскрыл, развернул лист и прочитал первые строки, то даже небольшое разочарование накатило.

Писал же мне цесаревич Николай. Он, как оказалось, прознал от отца, что с реформой я уже закончил, и теперь напоминал мне о моем обещании. О том самом концерте, исполнение которого он выбил из меня еще тогда, в Михайловском дворце, и который так и отложился на неопределенное время.

«Любезный Роман Сергеевич, – значилось в письме, – до меня дошли сведения, что труды ваши по крестьянскому делу завершены. Стало быть, время для отдыха наконец настало. Помните ли вы обещание, данное мне касательно концерта? Я помню. И жду. Сообщите, когда будете готовы выступить».

Я дочитал до конца и невольно усмехнулся. Вот так. Только я решил перевести дух, как на горизонте уже маячит новое дело.

– Что там? – спросила Настя, заглядывая мне через плечо.

– Цесаревич, – ответил я, складывая письмо. – Напоминает про концерт.

Настя округлила глаза.

– Сам цесаревич? И ты будешь перед ним выступать?

– Похоже, что так, – я покачал головой. – Обещал, теперь не отвертеться.

Я прошел в зал, сел к столу и еще раз перечитал письмо. Настроение было странное: с одной стороны, я был рад, что обо мне не забыли. С другой – концерт вновь возвращал меня в ту столичную круговерть, от которой я только-только хотел отдохнуть. К тому же цесаревич Николай хотел концерт по моим песням. Тем самым, что некогда записал Иван Савич в Воронеже. И ко многим из них нет еще даже аранжировки, не говоря о том, что придется репетировать с труппой эти композиции. На что опять же нужно время. Хорошо, что оно сейчас у меня появилось.

Теперь осталось определиться с чего начать – со стряпчих или со встречи с труппой? Да уж, скучать мне, пока жду ответа императора, точно не придется.

* * *

Петербург. Особняк на Английской набережной

Сэр Крэмптон слушал доклад, не перебивая, но с каждой минутой его лицо делалось все мрачнее. Доверенный человек стоял у стола, держа перед собой бумаги, и говорил ровно, по-военному, не пытаясь смягчить неприятные известия.

– Итак, если позволите, я подведу итог, сэр, – произнес он и, дождавшись кивка британского посланника, продолжил. – Операция по разладу Винокурова с властью дала результат, но не тот, на который мы рассчитывали.

Сэр Крэмптон снова медленно кивнул. Он и сам уже понял, что дело пошло не по плану.

Еще вчера все выглядело обнадеживающе. Прошлый доклад сообщал, что молодой дворянин покидал дворец великой княгини в рассеянном состоянии. Походка неровная, взгляд отсутствующий, лицо бледное. Подкупленный слуга подтверждал: Елена Павловна разгневалась на юношу и более не желает его видеть. Кажется, прислуга слышала, как княгиня повысила голос – вещь для нее почти немыслимая. Все шло так, как и рассчитывал сэр Крэмптон. Покровительница отвернулась, проект повис на волоске, и юноша остался один против двора, который умеет перемалывать таких выскочек.

Затем за Винокуровым приехали из Зимнего дворца. Сэр Крэмптон, получив эти сведения, приказал немедленно усилить наблюдение и не спускать глаз с выходов из дворца. Он был почти уверен, что дело идет к развязке: юношу повезут либо в тюрьму, либо, в самом лучшем случае, обратно домой, но тоже под сопровождением, да еще и с приставленной охраной. Не чтобы оградить от посторонних, а чтобы не сбежал. Все указывало на то, что император решил разобраться с дерзким провинциалом раз и навсегда. И вот тогда бы уже можно было начать организовывать вербовку. Если бы Винокурова отправили в тюрьму, то так для дальнейшей работы с ним было бы еще лучше. Помочь ему с побегом, предложить политическое убежище, а там ему уже деваться было бы некуда.

И вот теперь доклад переворачивал эту картину.

Юноша вышел из дворца сам. Без сопровождения, без конвоя, без охраны. Шел он не с опущенной головой, а напротив – бодро, едва ли не весело. У телеграфной конторы задержался, отправил куда-то депешу и затем вернулся домой. С тех пор никуда бежать из столицы не собирался. Более того, вел себя так, словно с плеч у него свалилась тяжесть.

– Судя по всему, аудиенция прошла для него удачно, – продолжал доверенный человек.

Сэр Крэмптон сжал челюсти. Выходило, что Винокуров каким-то образом сумел расположить к себе русского императора. Это шло вразрез со всеми планами. Юноша, которого он рассчитывал сломать и выставить перед властью неблагонадежным, выбрался из ловушки – и, похоже, еще больше укрепил свое положение.

А еще в новом докладе упоминались и вовсе дурные знаки. Винокуров спокойно навещает инженера, который мастерит для него новый двигатель, что и ладно, но это говорит о полнейшем спокойствии Винокурова о своей судьбе. Интереснее иное – сам император встречается в это же время со своим братом Константином, снятым совсем недавно с должности морского министра и переведенным для более плотной работы над крестьянской реформой. Совпадение? Сэр Крэмптон в такие совпадения не верил.

Есть о чем задуматься. Русская реформа, если она пойдет по пути этого юноши, может укрепить Российскую империю, а не расшатать ее. А укрепившаяся Россия Англии ни к чему.

Сэр Крэмптон поднялся и прошелся по кабинету.

– План был хорош, – произнес он задумчиво, – но оказался недостаточным. Юношу следует скомпрометировать. Основательно, чтобы в глазах русского света он выглядел либо ничтожеством, либо человеком, которому стыдно подать руку.

Мужчина остановился у окна и, не оборачиваясь, продолжил:

– Лучше всего это сделать через девицу. Скандал с женщиной в России губит репутацию быстрее любой политической ошибки.

Доверенный человек осторожно кашлянул, привлекая внимание к своим следующим словам.

– Есть сложность, сэр. Винокуров редко покидает дом. Если и выезжает, то по делам либо в сопровождении своей невесты. По салонам почти не ходит. В ресторане бывал всего пару раз – и опять же с невестой.

– Я знаю, – отозвался сэр Крэмптон. – Вытянуть его из дома одного, свести с незнакомой ему дамой – задача не из простых.

Он обернулся, и в его глазах блеснул холодный огонек.

– Но я уверен: наши агенты с этим справятся. Устройте так, чтобы он оказался в нужном месте, в нужный час и без своей драгоценной невесты. Остальное довершите вы.

Доверенный человек поклонился.

– Будет исполнено.