Текст книги "Сын помещика 15 (СИ)"

Автор книги: Никита Семин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

* * *

Воронеж

Утро в Воронеже выдалось морозным и ясным. Арина проснулась поздно, когда солнце уже лизало заиндевевшие стекла. Ночью она наконец-то выспалась – впервые за всю дорогу. Тело еще помнило тряску дилижанса, но голова была свежая, и в груди вместо вчерашней усталости поселилось нетерпение.

Сегодня все должно решиться.

Она потянулась, откинула одеяло и босыми ногами ступила на холодный пол. Вздрогнула, засмеялась сама себе и крикнула Ирину. Та явилась тотчас, уже одетая, расторопная.

– Ванну, – велела Арина. – Горячую. И не скупись на воду.

Ирина засуетилась. Через час в меблированной комнате стояла медная лохань, от которой валил пар. Арина скинула ночную рубашку, заколола волосы и опустилась в воду. Горячая вода обожгла натруженное тело, а потом отпустила – медленно, от ног к плечам. Она закрыла глаза. Смывалась не только дорожная грязь, но и та прибитость, с которой она ехала все эти дни, кутаясь в платок и приваливаясь к холодному стеклу.

После ванны Арина велела Ирине найти куаферку. Та ушла и вернулась с нестарой еще женщиной в темном платке, с саквояжем. Куаферка осмотрела волосы барышни, поцокала языком, потом принялась за дело.

Арина сидела перед зеркалом и смотрела, как из нее делают другую женщину. Куаферка расчесывала пряди, взбивала их, закалывала на затылке, оставляя лицо открытым. Локоны у висков она накрутила на щипцы и пустила мягкими волнами вниз, к шее. Вышло не вычурно, но так, что лицо казалось нежнее, а взгляд – глубже.

– Хороша, барышня, – сказала мастерица, отступив на шаг.

Арина покосилась на Ирину.

– Не подхалимничай, – бросила та без выражения куаферке, помня вчерашнюю фыркотню своей госпожи на подобные слова.

Арина только хмыкнула. Она и сама видела: вышло то, что надо.

Платье выбрала то, что не слишком помялось в дороге – темно-синее, плотное, с белым воротничком. Оно обтягивало талию и выгодно открывало шею. А под него – корсет, который утянет небольшой животик Арины. Впрочем, в путешествии былая небольшая полнота почти полностью сошла, оставив взгляду приятную стройность тела. Арина покрутилась перед зеркалом, ущипнула щеки, чтобы вернуть румянец.

Затем села к столу и написала короткую записку. Слов было немного, но она переписывала их дважды: просила Петра Егоровича составить ей компанию за ужином – пока есть такая возможность, покуда Воронеж еще стоит перед ними со своими огнями и теплыми залами.

Ирина унесла записку, вернувшись уже минут через пять – ведь офицер снимал комнату в этом же доме. Лицо у нее было довольное.

– Согласился, барышня. Велел передать, что будет рад.

Арина сдержанно кивнула, а у самой внутри все поднялось разом. Она села к зеркалу, поправила локон, подышала на ладони – не дрожат ли.

К вечеру она уже не находила себе места. Когда за окном сгустились сумерки, а по стеклу поползли синие тени, Арина накинула на плечи меховую накидку и вышла в коридор.

Петр Егорович уже ждал ее у порога. Он стоял, заложив руку за борт сюртука, и при ее появлении обернулся. И замолчал.

Это молчание Арина запомнила сразу. Скородубов смотрел на нее не как на спутницу по неудобной дороге, не как на дочь приятеля, за которой велено присматривать. Он смотрел так, как смотрят на красивую женщину, внезапно оказавшуюся перед тобой в темном коридоре.

– Сударыня, – проговорил он наконец и чуть поклонился. – Вы сегодня… необыкновенны.

Арина почувствовала, как по щекам разливается тепло, и опустила глаза. Именно этого она и добивалась. Именно этот взгляд хотела поймать.

– Вы слишком добры, Петр Егорович, – ответила она, стараясь, чтобы голос не выдал ее торжества.

Он подал ей руку, и они спустились к выходу.

На улице было звонко и морозно. Извозчик ждал у крыльца; лошадь пофыркивала, из ноздрей валил пар. Скородубов усадил Арину, укрыл ей ноги пледом и сел рядом.

Ехали недолго. Ресторан отыскался на главной улице – двухэтажный, с освещенными окнами, от которых на снег ложились желтые полосы. Внутри пахло жареным мясом и воском. Было людно, но не шумно. Их провели к столу у окна, и Арина сняла накидку, подставив свету лицо.

Заказали ужин: уху, жаркое, вино. Петр Егорович держался все так же учтиво, но Арина замечала – он стал смотреть на нее иначе. Украдкой, когда она опускала глаза к тарелке. Задерживал взгляд на ее шее, на обнаженных запястьях, на локонах у висков.

Она ловила эти взгляды и молчала, не мешая им.

Говорили о пустяках – о дороге, о Воронеже, о том, что завтра снова в путь. Арина смеялась его рассказам, но думала не о них. Она думала о том, как он сидит напротив – статный, спокойный, с седыми висками и сильными руками, и как впервые за весь путь не смотрит на нее сверху вниз.

Когда подали вино, Петр Егорович поднял бокал.

– За то, чтобы Воронеж запомнился вам не только холодом, – сказал он.

– Уже запомнился, – ответила Арина и улыбнулась одними губами.

Он не отвел глаз. И она впервые не опустила своих.

* * *

Он пришел за ней ровно к назначенному часу и остановился в коридоре, едва она вышла из дверей.

Петр Егорович ожидал увидеть прежнюю Арину – усталую, закутанную, с обветренными щеками и дорожной бледностью. А увидел женщину. Платье темно-синее, плотно облегавшее талию, открытая шея, волосы уложены так, что лицо казалось старше и тоньше. Он не сразу нашелся, что сказать, и оттого поклонился чуть ниже, чем следовало. Впервые за весь путь Скородубов поймал себя на мысли, что Арина – не дочь его знакомого, не девочка, за которой велено присматривать в дороге, а взрослая, красивая девушка. Мысль эта была неловкой, как чужое письмо, нечаянно прочитанное.

Он подал ей руку, и они вышли на мороз.

Уже сидя в санях и чувствуя рядом ее плечо, Петр Егорович признался себе в том, в чем давно не давал себе отчета. Он вдовец, но не монах. Случались у него редкие встречи с вдовами в Царицыне – тихие, без огласки, на один-два вечера. Случалось и в портах, когда он уходил в рейд: мужское естество брало свое, и он не видел в том греха, если все обходилось без обмана и без обещаний. Тело свое он знал и молчал о нем, как молчат о приливах и отливах.

Жениться вторично он не пытался. Сначала держала служба, потом – дочери. Аня и Настя росли на его глазах, и всякий раз, когда он думал о второй жене, перед ним вставал один и тот же страх: она невзлюбит его девочек. Пока он в море, новая хозяйка станет портить им жизнь – из ревности к покойнице, из нелюбви к чужим детям, из простого женского ехидства. Скородубов знавал такие семьи и не хотел повторения их судьбы уже у себя. Аня и Настя были всем, ради чего он возвращался на берег.

И вот теперь, сидя рядом с Ариной, которая так старалась ему понравиться, он впервые подумал: а ведь его девочки уже не маленькие. Анастасия – невеста, вот-вот уйдет в семью мужа. Анна писала, что хочет жить в Петербурге – потому он и едет туда, чтобы своими глазами посмотреть, как устроилась старшая. Обе дочери скоро покинут отчий дом. И кто тогда будет ждать его из походов? Кто выйдет на крыльцо, заслышав колокольчик? Ради кого ему стремиться в дом, желать успешного завершения похода?

Он покосился на Арину. Она сидела прямо, глядя перед собой, и на ее щеках от мороза проступал румянец – или не от мороза.

В ресторане, куда они приехали, было тепло и шумно. Их провели к столу у окна. Арина сняла накидку, и Петр Егорович снова невольно задержал на ней взгляд – на шее, на тонких запястьях, на локонах у висков. Он понимал: она сделала все это для него. Не просто принарядилась – постаралась понравиться, привлечь, заставить его увидеть в ней женщину. И ведь добилась. Он видел.

Она смеялась его рассказам, смотрела прямо, не опуская глаз, и в этом взгляде было то, чего не спутать ни с чем: интерес, смешанный с надеждой. Петр Егорович ловил его и делал вид, что не замечает. Говорили о пустяках – о дороге, о Воронеже, о том, что завтра снова в путь. А между словами висело другое, о чем оба молчали.

За вином ему сделалось покойно и немного грустно. Он смотрел на Арину и снова думал о дочерях. О том, что скоро в его доме наступит тишина, к которой он не готов. Вспоминал, как ему было невыносимо тоскливо в последние дни. Как ему иногда мерещился смех своей Ани и робкий шепот Насти. Когда они пойдут своей дорогой, то что ему делать одному? Клара Васильевна не способна заменить ему того тепла, что он получал от дочерей.

Нет, уступать попыткам Арины он не собирался. Она слишком молода, почти ровесница его дочек. В том, чтобы пойти у нее на поводу, было бы что-то неправильное, хоть и не постыдное. Он взрослый, трезвый человек и обязан думать за двоих.

Но где-то на самом дне сознания, куда он редко заглядывал, промелькнула предательская мыслишка. Она молода, здорова, полна жизни – и могла бы сделать ему еще ребенка. Дом снова наполнился бы голосами, детским топотом, суетой. Пусть старших дочерей в нем уже не будет, но не будет и тишины, которая ждет его теперь в Царицыне.

Мужчина встряхнул головой, отгоняя наваждение.

Когда ужин закончился, они вышли на улицу. Мороз к ночи окреп, снег скрипел под ногами. Извозчик ждал у крыльца. Петр Егорович усадил Арину и сел рядом. Ехали молча. Город был темный, сонный; изредка проплывали мимо желтые окна да фонарь на перекрестке.

У дверей ее комнаты он остановился.

– Отдыхайте, сударыня, – сказал он ровным голосом. – Завтра путь неблизкий.

Арина подняла на него глаза. Он видел, что она ждет чего-то – может, слова, может, шага навстречу. Но он лишь коротко поклонился, пожелал доброй ночи и ушел к себе, не оборачиваясь.

За своей дверью Петр Егорович долго не зажигал лампу. Стоял в темноте, расстегивал сюртук и думал о том, что в соседней комнате лежит молодая женщина, которой он не должен был смотреть вслед. И о том, что завтра они снова сядут в дилижанс, и все это останется в Воронеже, под скрип полозьев и гаснущие огни.

Глава 17

13 января 1860 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Над тезисами с контраргументами моих критиков я решил поработать следующим утром, на свежую голову. Встал пораньше, когда за окном дворник только вышел очищать мостовую перед началом нового дня. Стараясь не разбудить девушек, вскипятил себе чайник и размялся, и лишь налив себе чая и прихватив печенье из вазочки, отправился в зал.

Там я разложил на столе стопку журналов, которую выдал Самарин, мысленно настраиваясь не реагировать остро на гневные высказывания. Бумага пахла типографской краской, а поля были сплошь исчерканы карандашом: Юрий Федорович отметил для меня самые злые места.

Сначала я просто читал. Быстро, по диагонали, выхватывая знакомые обороты. Потом перечитал медленнее и почувствовал, как внутри поднимается знакомое раздражение. Не то чтобы я не ожидал нападок – после диспута с Чернышевским меня трудно было удивить. Но когда читаешь про себя в третьем лице, будто ты уже не человек, а «проект», «затея», «фантазия юного провинциала», это всякий раз задевает за живое.

Я подкрутил подачу масла на лампе, сделав ее поярче, придвинул чернильницу и взял чистый лист. Хватит злиться. Надо отвечать.

Первым делом я выписал главные обвинения славянофилов. Они стояли на том, что мужику нельзя давать волю выбирать, в какой артели работать, и уж тем более – право эту артель покидать. Дескать, это разрушит русскую деревню, разобьет общину, подорвет вековой строй. Звучало красиво, особенно для тех, кто сам в деревне не жил и землю видел разве что из окна коляски.

Я обмакнул перо и напротив этого тезиса вывел одно слово: «вера».

Раз уж они так упирают на обычаи, решил я, надо бить их самым главным обычаем. Тем, который постарше общины и покрепче любого земельного надела. В Писании сказано прямо: Господь даровал человеку свободу выбора. Не староста, не мир, не сельский сход – Бог. И если защитники русской общины так боятся, что мужик без ее присмотра начнет «чудить», то пусть спросят себя: а кто должен уберегать человека от греха? Ответ напрашивается сам собой, и он не про общину.

Батюшки. Вот кто духовные наставники, вот кому по чину наставлять и предостерегать. Приходская церковь стоит в каждом селе, священник знает своих прихожан в лицо, исповедует их, венчает, отпевает. Община следит за тем, чтобы человек вел себя прилично на людях, но от греха в сердце она не защитит. А вера – защитит. Значит, и опекать мужика должна не община с ее круговой порукой, а церковь с ее пастырями.

Про взаимопомощь я тоже написал отдельно. Нельзя валить все в одну кучу: если мужик уходит в артель на заработки, это не значит, что он рвет с родным селом и забывает своих. Напротив, уход на промысел – дело глубоко традиционное. Сколько крестьян, у кого не хватает земли или она скудная, исстари уходили на заработки, а заработанное несли домой, семье. Так и с артелями. Мужик не бежит из деревни – он идет подзаработать, чтобы вернуться. И эту традицию никто разрушать не собирается. Я ее сохраняю, а не отменяю.

На этом я перевел дух и перевернул лист. Со славянофилами выходило складно. Теперь либералы.

Эти пели с другого края, но в итоге сходились с моими первыми противниками в одном: им тоже не нравились мои артели. Только славянофилы требовали привязать мужика к общине, а либералы – отпустить его «без всяких долгов и с землей». Красивая фраза, ничего не скажешь. За ней так и виделся лозунг, под который хорошо выходить на площадь, но с которым невозможно строить государство.

Я написал два слова: «право» и «закон».

В империи существует право собственности. Оно записано, признано и освящено годами. Земля помещика принадлежит помещику. Отобрать ее, чтобы передать крестьянину, значит попрать один из законов империи. А если государство начнет так поступать, то чем оно будет отличаться от татя на дороге? Только тем, что тать грабит тайком, а тут – открыто и с высоких трибун. Для государства это не освобождение, а разбой.

С землей я разобрался быстро. А вот с долгом пришлось думать дольше. Тут вопрос был уже не столько юридический, сколько экономический и социальный.

Если отпускать крестьянина без выкупного долга, это значит разом лишить помещика дохода. Не одного какого-то злого барина из карикатур, а целого сословия, которое живет и кормится с этой земли. Помещики и без того напуганы реформой, а если еще и ударить их по кошельку, то получим не освобождение, а разорение дворянства. И кому от этого станет легче? Крестьянину? А надолго ли? Уж помещики из кожи вон вылезут, но постараются не давать крестьянину цены справедливой за его работу. А если государство крестьянина станет выгораживать, то лишится поддержки самой образованной части своего населения. Что ни говори, а сейчас абсолютное большинство должностей занимают дворяне. Науку двигают тоже в основном они. Не потому что крестьяне дураки – просто у них сейчас нет того же доступа к образованию, как у дворянского сословия. И как итог – в пику такому решению императора помещики начнут тихий саботаж, который поддержат и другие аристократы, связанные с ними родственными узами. И этот саботаж отразится в первую очередь как раз на крестьянине.

Дальше я написал то, что сам считал, может быть, самым важным. Психология.

Многие подневольные люди просто не привыкли отвечать сами за себя. Это не их вина – так их веками растили. Сначала за них решала община, потом – барин. Кто-то, получив свободу, сумеет устроить свою жизнь хорошо. Но большинство, оказавшись на воле без привычки к ней, просто не найдет себе места. Начнет перебиваться случайными заработками, понемногу опускаться и в конце концов впадет в нищету. Освободить – не значит бросить на произвол судьбы. Освободить – значит дать человеку дорогу.

И вот тут я подошел к самому главному. Государство дает не только долг, но и инструмент его погашения. Те самые артели.

Могут ли крестьяне вступать в них без долга? В теории – да. На практике – нет, потому что крестьяне консервативны и новое принимают с трудом. Только по необходимости. А долг и есть та самая необходимость. Сначала мужик пойдет в артель вынужденно, чтобы погасить выкуп. Это понятно и ему, и помещику, и государству. Но дальше сработает другой пункт – тот самый, из-за которого подняли шум славянофилы. Свободная смена артели.

Поначалу мало кто ею воспользуется. Но тот, кто почувствует в себе силы, уйдет туда, где лучше. Кто не способен и привык жить в крепости, тот ничего менять не станет – в какую артель определят, там и будет работать. И это тоже неплохо: работа у него будет, долг будет гаситься, заработок не пропадет. Зато остальные, кто решится, найдут себе лучшую долю, дадут пример соседям, и новое поколение, глядя на них, станет учиться распоряжаться свободой грамотно, к пользе государства.

Я откинулся на спинку стула и потер глаза. Перо отложил, чтобы не наставить клякс на свежем тексте.

Тут было самое сердце моего спора с обеими сторонами. Они спорили о том, сломается ли мужик, получив свободу. А я писал о том, что свобода без умения ею распоряжаться – беда. И что учить этому надо не страхом и не привязью, а делом. Когда человек на своем месте и работает не из-под палки, он и результаты показывает лучше. И доход свой увеличивает, и доход управляющего артели, и государства в целом. Всем выгодно, чтобы работник был свободен и при этом занят делом.

Оставалась третья группа – консерваторы. Эти вообще не хотели ничего менять. Реформа, по их словам, разрушит основу экономики России и вызовет потрясения. Читая их, я невольно качал головой: люди всерьез верили, что если ничего не трогать, то все само устоит.

Им я решил ответить историческим примером.

Если человек не получает свободу извне, он берет ее сам. Силой. Так было во Франции, в их Великую революцию. Тогда крови пролилось столько, что ею залило не только Париж, но и пол-Европы. И в первую очередь – кровь тех, кто не хотел давать свободу «черни». Консерваторам не мешало бы перечитать, чем кончили те, кто держался за старый порядок до последнего.

Я не пугал, я говорил прямо. Подобный сценарий возможен и для России, если не взять процесс в свои руки. И мало того: нашим мужикам еще и помогут враги со стороны. У них не получается завоевать нас в открытом бою – победить русскую армию на поле боя крайне трудно. А вот расшатать страну изнутри, подкинуть искру в уже тлеющее недовольство – это они умеют. И только если мы сами наделаем ошибок, у них что-то получится. Значит, наша задача – не дать им повода. Успеть решить крестьянский вопрос по-своему, не дожидаясь, пока его решат за нас и против нас.

Я дописал последний тезис, отодвинул листы и долго сидел, глядя на исписанные страницы. За окном уже давно встало солнце. День обещал быть солнечным. Даже погулять можно было бы. Но прежде все же стоит закончить работу.

Я собрал бумаги в папку и кликнул Тихона, чтобы запрягал лошадей. Через полчаса я вновь ехал на встречу с Юрием Федоровичем.

* * *

Петербург. Зимний дворец

Елена Павловна явилась к императору к назначенному часу. Ее провели в кабинет государя без промедления – Александр Николаевич уже ждал, стоя у окна, и при ее появлении обернулся.

– Прошу, – он указал на кресло.

Княгиня села, поправила пышную юбку, дождалась, пока государь опустится напротив. Он не выглядел рассерженным, но был серьезен, и эта серьезность сказала ей больше любых слов: разговор предстоит не о пустяках.

Александр II начал без долгих предисловий.

– Я хотел спросить вас о Винокурове. Вы доверили юноше столь ответственное дело – работу над крестьянской реформой. Скажите, вам его кто-то посоветовал?

– Никто, – ответила Елена Павловна спокойно. – Роман Сергеевич сам обратил на себя внимание. Заинтересовал своим видением будущего, своими мыслями. Я увидела в нем человека, который смотрит дальше нынешнего дня.

Император выслушал ее, не перебивая, потом переплел пальцы.

– А известно ли вам, что Винокуров состоит в тесных отношениях с персами? В его родовом поместье живет перс, для которого даже переводчика прислали. И есть еще один – аристократ, которого подозревают в следовании учению бабизма. С ним ваш протеже сблизился, рисовал ему картины, тот называл Винокурова лучшим другом.

Елена Павловна не сразу нашлась, что ответить. Она умела владеть лицом, но император, внимательно за ней наблюдавший, заметил легкую тень, пробежавшую по ее чертам. Новость и вправду оказалась для нее неожиданной.

Он не дал ей времени, перейдя в наступление.

– Уверены ли вы, что Роман высказывает собственные мысли, а не является проводником чужой воли?

Вот тут княгиня подняла голову, и в ее голосе зазвучала прежняя твердость.

– В этом я уверена вполне. В разговоре о реформе он не теряется, спорит, приводит доводы, которых нет ни в одной присланной бумаге. Он выдает новые идеи, и я видела, как они рождаются – прямо при мне, в беседе. Маловероятно, что человек, читающий с чужих слов, так свободно выдавал бы новые идеи, которые рождаются в процессе разговора.

Александр II помолчал, переваривая ее ответ.

– Пусть так. Но его реформа уже вызвала острую реакцию в обществе. Справа и слева, – он сделал паузу, – и никто ее не стремится поддержать. Это грозит расколом, а раскол нам сейчас опаснее всего.

Елена Павловна чуть наклонила голову.

– Ваше величество, полностью довольных не будет ни к одному варианту реформы. Ни к версии Романа, ни к тем, что предлагались ранее. Такова природа этого дела: оно задевает слишком многих. А потому не надо искать одобрения всех – надо просто объяснить критикам, почему они не правы. Спокойно и по существу.

Она сделала короткую паузу и добавила:

– Чем сейчас юноша и занимается. Черновик реформы он уже завершил.

Император поднял на нее глаза, и в них мелькнуло неподдельное удивление.

– Завершил? – переспросил он. – Столь скоро? Я полагал, работа займет у него куда больше времени и он попросит себе отсрочку.

– Роман Сергеевич умеет удивлять, – не без доли удовлетворения заметила княгиня. – Он сделал дело раньше срока и теперь готовит ответы на критику.

Александр II поднялся и прошелся по кабинету. Елена Павловна молчала, ожидая его слова.

– Хорошо, – произнес он наконец, остановившись у стола. – Завтра явитесь ко мне вместе с ним. Хочу лично посмотреть, как он развернул свои идеи в конкретные действия. И что готов ответить на критику.

Княгиня поднялась.

– Как прикажете.

– И велите ему подготовиться как следует, – добавил император, глядя на нее с прежней серьезностью. – Я хочу слышать не юношу, который ищет моей похвалы, а человека, который знает, зачем пришел.

Елена Павловна поклонилась.

– Он будет готов.

* * *

В Михайловский дворец Елена Павловна вернулась в скверном расположении духа. Ей хватило одного взгляда на прислугу, чтобы та поспешила скрыться в коридорах, не задавая лишних вопросов. Княгиня прошла к себе, сбросила накидку и застыла у окна, глядя на заснеженный сад, но не видя его.

Она думала, что в последнем разговоре Роман все понял. Что он наконец поведал ей все свои тайны, покаялся в знакомстве с Достоевским, и на этом дело закрыто. А выходило иначе. Император одним небрежным вопросом открыл ей то, о чем юноша умолчал.

Значит, жандармы действительно следили за ним. Это ему не показалось, и его догадка была верной. Вот только причина оказалась не в Достоевском, на которого указал Роман, а куда серьезнее. Персы. Бабизм. Аристократ, называющий Винокурова своим лучшим другом. Женщина сжала тонкие пальцы в кулак.

Она все поняла. Юноша не мог не осознавать истинной причины интереса третьего отделения. И оттого выдал ей «безопасный» вариант – писателя с сомнительным прошлым. Удобно, почти правдоподобно, а главное – ничего не объясняет. Он снова ушел от откровенности. Снова оставил ее в неведении, заставив выглядеть перед государем хуже, чем следовало.

– Как он мог⁈ – вырвалось у нее в пустоту комнаты.

Внутри бурлило негодование. Не столько из-за самих персидских связей – мало ли с кем сводит дорога молодого человека – сколько из-за того, что он посмел решать за нее, какую правду ей знать. В который раз! Она ввела его в свой салон, поручилась за него перед императором, вытащила из немилости. А он в ответ на доверие подсунул ей полуправду.

Елена Павловна дернула за шнурок звонка. Явившийся слуга послушно вытянулся у двери.

– Вызвать ко мне Винокурова, – приказала она сухо. – Немедленно.

Лакей замешкался на долю секунды.

– Ваше императорское высочество, Роман Сергеевич уже здесь, во дворце. Изволит беседовать с Юрием Федоровичем.

Княгиня медленно повернулась к нему.

– Тогда приведи обоих, – сказала она ледяным тоном. – И Винокурова, и Самарина. Сейчас же.

* * *

Самарин сидел за столом, склонившись над моей рукописью. Я вошел, поздоровался и положил рядом с бумагами несколько листов со своими тезисами. Юрий Федорович поднял на меня взгляд, кивнул на кресло и снова уткнулся в текст. Он дочитывал главу, водя по строкам кончиком карандаша, иногда останавливаясь и что-то помечая на полях.

Я молчал, не мешая. Смотрел на его лицо: хмурился он, но не так, как хмурятся, когда видят чужую глупость. Скорее как человек, который прикидывает, где еще можно докопаться до слабого места.

Наконец он откинулся в кресле и устало посмотрел на меня.

– В целом, Роман Сергеевич, работа цельная. Я доволен тем, что вижу. Остальное покажет практика – насколько жизнеспособным окажется ваш проект в деле.

Я кивнул. От Самарина это была высокая похвала, других он не раздавал.

– Я принес контр-тезисы, – сказал я и кивнул на свои листы. – По журнальным нападкам. Взглянете?

– Любопытно, – Юрий Федорович придвинул листы к себе и принялся читать, сразу уйдя в текст с головой.

Я сидел, наблюдая за ним. Первую страницу он прочитал быстро, вторую – медленнее, на третьей задержался, пошевелил губами, будто пробуя на вкус мою мысль про свободу выбора из Писания. Потом вернулся на страницу назад, что-то сравнил.

В этот момент дверь кабинета отворилась, и вошел слуга. Самарин поднял голову с неудовольствием человека, которого оторвали от дела.

– Ваше высокоблагородие, Роман Сергеевич, – проговорил слуга, посмотрев на нас по очереди, – ее высочество великая княгиня изволит ждать вас у себя. Немедленно.

Самарин бросил на меня короткий взгляд. Я – на него. По спине пробежал холодок, тот самый, какой бывает, когда понимаешь: случилось что-то, о чем ты пока не знаешь, но заранее чувствуешь произошедшие проблемы.

– Хорошо, – сказал Юрий Федорович, поднимаясь. – Идемте, Роман Сергеевич.

Я собрал свои листы, сунул в папку и вышел за ним. Шли молча. Коридор Михайловского дворца показался мне длиннее обычного, шаги отдавались от мрамора как-то гулко и зло.

Что могло понадобиться Елене Павловне так срочно? Я перебирал в уме: реформа готова, тезисы на руках, с Достоевским я встречи прекратил, как она и велела. Что еще?

Мы вошли. Великая княгиня стояла посреди комнаты, выпрямившись, как перед строем. Лицо ее было белым от сдерживаемой ярости. Она не предложила сесть.

Едва за нами закрылась дверь, она заговорила. Голос звенел, и в нем было то, чего я от нее еще не слышал – не холод, не обида, а настоящее бешенство.

– Вы снова солгали мне! – с этого она начала, глядя мне прямо в глаза. – В последний раз, здесь, в этом самом кабинете, вы уверяли, что причиной слежки стал Достоевский. Удобно! Красиво! Почти правдоподобно! А на деле – вы прекрасно знали, что все куда серьезнее.

От удивления и непонимания, я открыл рот, чтобы спросить – что она имеет в виду, но женщина взмахнула рукой, не дав мне вставить ни слова.

– Молчите! Персы, Роман Сергеевич! Бабиды! Аристократ, который величает вас своим лучшим другом! Вот что интересует третье отделение, а вовсе не ваши литературные знакомства! И вы это знали. Не могли не знать. И все равно подсунули мне версию поудобнее, чтобы я перед государем выглядела дурой, которая не знает собственного протеже!

Она говорила, не останавливаясь, и каждое слово хлестало наотмашь. Самарин стоял рядом, мрачный, и молчал.

– Я ввела вас в свой салон! – продолжала Елена Павловна. – Я поручилась за вас, вытащила из немилости, в которую вы сами впали из-за своей скрытности, дала вам дело, за которое другие отдали бы жизнь. И надеялась хоть на каплю благодарности! А вы отплатили мне полуправдой!

Она наконец перевела дух, но я видел: она еще не закончила.

– С меня довольно, – сказала княгиня уже тише, но оттого страшнее. – Больше вы можете не рассчитывать на мое покровительство. С таким отношением – нет. Я полностью разочарована в вас, Роман Сергеевич.

Она сделала шаг ко мне.

– Завтра перед императором вы будете защищать свой проект сами. Один. Если оступитесь – я вас поддерживать не стану.

Повисла тишина. Я стоял, полностью растерянный и ошарашенный, и смотрел на нее, пытаясь найти слова. Но она не ждала моих оправданий – она уже все решила.

– Можете идти, – бросила Елена Павловна, отвернувшись к окну.

Самарин тронул меня за локоть. Словно пребывая в мутной толще воды, я развернулся и вышел из кабинета, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой узел.