Текст книги "Сын помещика 15 (СИ)"

Автор книги: Никита Семин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава 10

6 – 7 января 1860 года

Петербург. Салон князя Одоевского

Когда мы оба заняли свои места, князь Одоевский не спешил отходить от стола. Он обвел собравшихся долгим взглядом, дождался, пока стихнут последние перешептывания, и лишь тогда заговорил. Голос у него был негромкий, но в наступившей тишине каждое слово ложилось ясно.

– Прежде чем начать, господа, я вынужден установить несколько правил. Диспут – не перебранка, и у меня в доме он должен остаться делом разума, а не страстей. Прошу выслушать и принять их.

Он сделал паузу. В зале не шелохнулся никто.

– Первое. Никаких личных оскорблений. Задевать происхождение, репутацию родных, здоровье, внешность – запрещаю. Кто перейдет эту черту, тот немедленно покинет салон, а спор будет окончен.

Я сидел, глядя на его сухую руку, лежавшую на спинке стула, и чувствовал, как зал затих окончательно. Казалось, можно услышать даже пролетавшую мимо муху, будь сейчас лето, а не зима. Зал с гостями сделался плотным, внимательным, будто набрал воздух и не выдыхал.

– Второе, – продолжал князь. – Говорим только о тексте и смысле. Предмет спора – песня и ее толкование. Что в ней сказано, как ее можно понимать, уместно ли использовать ее как голос против старого порядка. Ничего иного мы сегодня не обсуждаем.

Он прошел вдоль стола, заложив руку за спину.

– Третье. Равные отрезки времени. Каждому дается по десять минут на вступительное слово, затем по четыре минуты на реплику-возражение. Следить за временем будет мой секретарь. Он же станет подавать знак, когда время истечет.

– Четвертое. Сначала цитата – потом комментарий. Если кто-либо ссылается на строки песни или на статьи, он обязан прежде зачитать точную цитату, а уж затем объяснять ее смысл. Это избавит нас от подмены смыслов и от передергивания слов – того, с чего, собственно, и начался ваш конфликт.

Я невольно покосился на Чернышевского. Тот слушал, чуть склонив голову, и лицо его оставалось неподвижным, как у человека, который давно уже все для себя решил.

– Пятое. Один тезис – одно возражение. Запрещаю сыпать множеством доводов разом. На каждый выдвинутый тезис оппонент отвечает по этому пункту, а не уводит разговор в сторону. Спор не должен рассыпаться.

Князь остановился напротив нас, между двумя стульями.

– Шестое. Без апелляции к власти и цензуре как к аргументу. Никто не должен прикрываться мнением начальства или пугать неприятностями от властей. Для меня спор есть дело разума, а не административного давления.

Я почувствовал, как у меня на виске бьется жилка, и заставил себя сидеть ровно, не сцепляя пальцы в замок.

– Седьмое. Публичность и прозрачность. Диспут проходит при свидетелях. По его итогам я сам кратко сформулирую основные пункты спора и позиции сторон. Это нужно, чтобы после никто не мог сказать: он меня исказил или это не я говорил.

– Восьмое. Право на паузу и уточнение. Если участник запутался в формулировке или желает проверить цитату, он может взять паузу до двух минут. Собраться с мыслями – не зазорно.

Он помолчал, и в этой паузе я услышал, как за окном шелестит снег, бросаемый ветром в стекла.

– Девятое. Никакой печатной войны после. По завершении дуэли обе стороны обязуются не продолжать перепалку в журналах в течение трех месяцев. Спор должен быть остановлен здесь, а не перекинуться в газеты и раскалиться заново.

– И десятое, последнее. Хозяин – арбитр. Я оставляю за собой право останавливать спор, если он сделается слишком горячим, и подводить промежуточные итоги. Если кто-то из вас утверждает нечто, а оппонент возражает, я вправе спросить: верно ли я понял? И вы ответите мне, а не друг другу.

Князь замолчал и обвел нас взглядом – сначала Чернышевского, потом меня.

– Вам все ясно, господа?

Чернышевский коротко кивнул.

– Вполне, – ответил я.

– Тогда, – Владимир Федорович отступил на шаг, – по жребию первым вступительное слово держит Николай Гаврилович. Прошу, у вас десять минут.

Он поднял руку, и секретарь у стены вынул из жилетного кармана часы, щелкнув крышкой. В зале стало совсем тихо.

После того как князь объявил правила и отошел от стола, мы не успели начать спор. Тут же кто-то из гостей – кажется, тот самый немолодой господин с орденом, что беседовал с Бисмарком – упомянул недавнее исполнение «Руки к небу». Он назвал песню странной, громкой, неслыханной, и в зале согласно зашевелились. Князь Одоевский, который сам поощрял обсуждение нового, кивнул.

– Я находил в этих звуках нечто… безотчетно искреннее. Но вот смысл? Тут, кажется, мнения разошлись. Но господа, не будем мешать. Итак, Николай Гаврилович?

Чернышевский отставил стакан с чаем, который нам подали обоим – чтобы можно было промочить пересохшее горло. Он заговорил не сразу – сперва выдержал короткую паузу, будто дожидался, пока все взгляды соберутся на нем. Голос его был ровный, с тем особенным поучающим тоном, с каким читают лекцию.

– Смысл, князь, прост и ясен. «Сколько молчать я должен?» – это вопль человека, которого давит порядок. Он молчит не потому, что ему нечего сказать, он молчит потому, что ему не дают говорить. «Рушатся стены от моей безумной песни» – какие стены? Те, что выстроены над человеком: сословие, чин, полицейская опека. Он их рушит голосом. Это и есть пробуждение сознания.

Я слушал его и чувствовал, как внутри все медленно натягивается. Вот оно. Сейчас он разложит мою песню по своей полочке и вернет мне ее уже перекрашенной. Нужно было отвечать спокойно, и я заставил себя не сцеплять пальцы.

– Позвольте, Николай Гаврилович, – произнес я, стараясь держать голос ровно. – Но дальше – «Дай, солнце, силы мне, чтоб громче петь». К кому обращается герой песни? Не к обществу, не к закону – он обращается к небу. К высшему началу. Если это бунт, то он направлен не против стен, а против собственного бессилия – и в этом бессилии он находит не ярость, а просьбу. Читает своеобразную молитву, что поможет ему.

Чернышевский слегка усмехнулся, и усмешка эта была едва заметной, но отчетливой, как трещина на стекле.

– Хорошо. Но скажите, Роман Сергеевич, когда человек вопрошает – «для чего мы напридумали законов» – это, по-вашему, тоже молитва? Или это все-таки вопрос к тем, кто законы придумал?

Вот она, ловушка. Я помнил совет Достоевского: не лезть в прямую полемику о законах, не давать затянуть себя на его поле. Потому я не поднял брошенную перчатку.

– Герой спрашивает – «для чего». Не «долой законы». Он не отрицает закон – он сомневается в том, что закон спасет душу. «Разве душе раскрыться это все поможет? Или кто-то скажет, что душа – всего лишь миф?» Вот его настоящий вопрос: что есть душа? И если она не миф – то ни закон, ни мнение окружающих не помогут ей раскрыться. Только небо.

Князь Одоевский тихо добавил, и в голосе его прозвучало не столько судейское, сколько живой интерес:

– Любопытно. «Дай мне на мир глазами детства посмотреть» – это ведь тоже не политическая формула. Это, я бы сказал, знакомый мотив: вернуться к чистому сознанию, до грехопадения, до испорченности.

Я ухватился за эти слова краем сознания – хорошо, что он понимает. Но Чернышевский уже подался вперед, и я понял: первый раунд кончен, он начал второй.

– Допустим, – сказал он. – Но вот строчка: «И знаю я, что не найти пути иного, чем рваться ввысь, сшибать преграды на пути». Не «молиться ввысь» – а «рваться ввысь». Это действие, а не созерцание. Это активная сила, направленная на преграды. О каких преградах молится молящийся? Преграды – это не внутренний соблазн, это внешние препятствия. Их сшибают, а не переносят.

Теперь он давил по-настоящему. Мне нужно было развернуть его же логику – так учил Достоевский, и я решился.

– Но, Николай Гаврилович, вы сами в статьях пишете, что человек – существо не только социальное, но и нравственное. Почему вы отказываете герою песни в нравственной борьбе? «Рваться ввысь» – это восхождение духа. «Сшибать преграды» – это преодоление греха, оцепенения, лености души. Преграда не обязательно полицейская – преграда может быть и в самом себе.

Чернышевский выпрямился. Ирония из его голоса ушла, остался один нажим, сухой и точный.

– В самом себе – да. Но кто сделал так, что в себе есть что сшибать? Кто внушил ему, что молчать – это нормально? Если человек живет в рабстве и еще молчит – то, что он называет «грехом», есть не что иное, как результат его положения. Исправьте положение – и «грех» исчезнет сам собою. Молитва здесь – суррогат действия. Она утешает, но не меняет ничего.

Он смотрел на меня в упор, и в зале сделалось совсем тихо. Я не отвел взгляда.

– А я бы сказал наоборот. Действие без внутренней перемены – оно и есть суррогат. Переворот, который не перевернул душу – он только стены поменяет, а человека оставит прежним. «Научи меня дышать свободно и свободно петь» – вот он, главный запрос: не «дай мне свободы», а «научи меня быть свободным». Это не требование, а просьба.

Князь Одоевский, заметив, что у Чернышевского порозовели щеки, предложил подлить чаю. Николай Гаврилович принял стакан с коротким «благодарю», но не остыл. Он сделал глоток, поставил стакан на край стола и снова взглянул на меня.

– Хорошо. Пусть будет просьба. Но обратите внимание: «Ах, для чего мы напридумали законов?» – это не про нравственность, это про правовой порядок. Он возмущается не собственной греховностью, а тем, что законы – напридуманы. Человеческие, не божественные. Он ставит под сомнение саму основу существующего устройства. Вы, Роман Сергеевич, называете это молитвой – а я вижу здесь отказ от покорности.

Он теснил меня, и я это чувствовал кожей. Внутри все сжалось – не от страха, а от азарта. Пора было играть смелее.

– Николай Гаврилович, я вам вот что скажу. Вы все видите в свете общественного устройства – и я вас за это уважаю. Но вот чего вы не заметили: герой ни разу не обращается к обществу. Он не говорит: «товарищи, вставайте». Он говорит: «дай, небо», «дай, солнце». Он один. Он «по кусочкам себя собирал». Он не зовет толпу – он зовет собственную душу. Если это бунт, то это бунт единственного человека – перед лицом неба. И такой бунт, мне кажется, страшнее всякого социального, потому что его невозможно ни отменить указом, ни подавить жандармами. И главное – он не направлен против общественности. Ни против людей, ни против власти.

Чернышевский прищурился. Я видел: такого поворота он не ждал. Мгновение он молчал, точно взвешивал услышанное, потом медленно кивнул.

– Хм. «Бунт одного человека перед небом» – это, в устах дворянина, звучит почти красиво. Но позвольте спросить: а если этот человек – крестьянин? Если он поднимает руки к небу, а барин в это время продает его семью с молотка? Ваша «молитва» – она ему поможет?

Удар был прямой, и я почувствовал, как кровь отливает от лица. Он бил не по песне – по мне. Но я заставил себя ответить.

– В песне нет ничего о сословиях. Тем она и универсальна – она про каждого человека. Поможет ли это крестьянину, когда его семью продают с молотка? Нет. Но и ваш бунт, если он не изменит души – тоже нет. Вы замените барина на чиновника – а душа останется рабской. Песня поет не о том, кто держит человека в цепях, а о том, что человек сам не умеет дышать свободно. Уберите цепи – он все равно не задышит. Вот о чем молитва.

Князь Одоевский поднял руку. Жест вышел спокойным, но властным.

– Милостивые судари, мне кажется, мы подошли к самому краю. Позвольте мне, как хозяину, заметить вот что. Николай Гаврилович видит в песне зов к действию. Роман Сергеевич – зов к преображению. Оба, кажется мне, правы отчасти и не вполне. Но спор ваш хорош. Прошу – остаемся в рамках.

Он посмотрел сперва на Чернышевского, потом на меня. В зале разом выдохнули – так выдыхают зрители после чужого опасного прыжка. Все-таки мы почти нарушили правила, чуть не перейдя на личности. Еще немного и дальше бы мы стали говорить друг о друге, а не о тексте, что и почувствовал князь.

Дальше спор пошел по кругу. Чернышевский возвращался к «стенам», к законам, к тому, что песня зовет не терпеть, а менять порядок. Я возвращал его к душе, к небу, к человеку, который не умеет дышать свободно, пока не переменится изнутри. Мы несколько раз повторяли одно и то же – только словами все более отточенными, словно точили друг о друга лезвия, которые уже не становились острее.

В зале это почувствовали. Гости переглядывались, кое-кто терял нить, иные, напротив, подавались вперед, боясь пропустить реплику. Секретарь у стены все чаще щелкал крышкой часов, но время уже не могло ничего решить. Чернышевский не смог додавить меня. Я не смог переспорить Чернышевского. Истина, ради которой мы сошлись, так и осталась между нами – не пойманная никем.

Наконец князь Владимир Федорович поднял руку, и все разом замолчали.

– Довольно, – сказал он. – Я слушал вас внимательно и должен признать: к однозначному итогу вы сегодня не пришли. Но это не поражение для спора. Это его природа.

Он обвел зал взглядом и остановился на мне.

– И все же я объявляю ничью – с уклоном в пользу Романа Сергеевича. Не потому, что его доводы оказались сильнее или слабее. А потому, что он – автор песни. Кому, как не ему, лучше знать, какой смысл он в нее вкладывал. Мы можем толковать, спорить, разбирать по строкам – но первоисточник здесь один. И он сидит перед нами.

Чернышевский выслушал это с каменным лицом, но ничего не возразил. Только качнул головой – не соглашаясь, а принимая.

– Однако, – продолжал Одоевский, – есть еще одно, что я обязан сделать как хозяин. В ваших статьях прозвучали взаимные обвинения в трусости. Сегодня я вижу перед собой двух людей, которые пришли и выступили достойно. Ни один не побоялся, ни один не уклонился. А раз так – эти обвинения должны быть сняты. Я прошу вас принести друг другу извинения.

Он посмотрел на Чернышевского, потом на меня. Молчание вышло коротким, но густым.

Первым поднялся я. Все-таки я младше, от чего и должен первым сделать такой шаг. Это я понял по обращенным на меня взглядам.

– Николай Гаврилович, – сказал я, – если мои слова в печати задели вас как человека, а не как оппонента – прошу прощения.

Чернышевский встал медленно, оправил сюртук. Взгляд его был усталым, но прямым.

– И вы простите меня, Роман Сергеевич, если я в пылу полемики позволил себе судить о вас, не зная вас лично. Сегодня я вас увидел. Этого довольно.

Он протянул руку. Я пожал ее. Ладонь у него оказалась сухой и неожиданно теплой.

По залу прокатился сдержанный одобрительный гул. Кто-то зааплодировал, но коротко, будто спохватившись. Князь кивнул, довольный.

– На этом диспут окончен, – объявил он. – Прошу к столу, господа.

Гости стали расходиться, в зале снова поднялся говор. Я не стал задерживаться. Подошел к Одоевскому, поблагодарил за дом и за правила – коротко, без лишних слов. Самарину кивнул издали. Чернышевский уже говорил о чем-то с Некрасовым, и я не стал им мешать.

В прихожей мне подали шинель. Морозный воздух ударил в лицо, и только тут я понял, как вспотел. Я сел в карету и велел Тихону ехать не домой, а к Достоевскому.

Дверь он открыл сам, как и в прошлый раз – с пером за ухом, в сюртуке, накинутом на плечи.

– Вы с диспута? И как прошло? – спросил он без предисловий.

– Ничья, – ответил я. – Одоевский отдал перевес мне, как автору. И мы с Чернышевским извинились друг перед другом за обвинения в трусости.

Федор Михайлович усмехнулся в усы.

– Вот как? Значит, и до извинений дошло. Хорошо. Извинение – не слабость, если оно сказано в лицо.

Он посторонился, пропуская меня в прихожую, но я покачал головой.

– Я ненадолго, Федор Михайлович. Обещал зайти – зашел. Подробности приберегу до другого раза.

Он понимающе кивнул.

– Тогда ступайте. Отдохните. Вы сегодня выстояли, да еще перед таким опытным оратором, а это дороже всякой победы.

Я попрощался, спустился к карете и велел ехать домой. За окнами валил снег, и город был тих, будто устал за день не меньше моего.

* * *

Царицын. Дом Михайловых

Пока был в пути, Борис Романович успел тщательно обдумать, стоит ли все же идти на поводу у жены и дочери, или оставить эту затею. Что ни говори – а перемены не шуточные, и как бы не обернулись еще большими проблемами, чем есть сейчас. Если он отправит Арину в столицу, то не сможет уже за ней приглядеть и уж точно никак не поможет ей там вовремя, случись с ней какая беда. Но и сопровождать он ее не в силах. Отправить вместе со своей женой? Как вариант. Вот только что ему одному тогда в большом доме делать? Да и супруга – не гарантия, что Арина бед не натворит. Вон, она же сама пошла у дочери на поводу.

Монастырь – тоже плохая идея. Как бы ни стращал дочь им Борис Романович, но такой судьбы своей любимой девочке он не желал. Да и тогда точно конец роду придет. Останется он последним доживать свой век – и на том кончатся Михайловы. Оставлять в Царицыне? Здесь партию подыскать Арине так и не удалось. Либо заняты все женихи, либо ветрены без меры, либо еще не подросли. А ждать их Арина не будет – у нее шило в одном месте все покоя не дает. Вот и выходило, что отправить ее из города прочь – чуть ли не единственный хороший вариант. Осталось подумать лишь, с кем?

Да и в столице все не так радужно будет, как сама Арина и ее мать думают. Единственный, к кому Борис Романович может там обратиться – Роман Винокуров. Но что ему посулить, чтобы он не отмахнулся от его просьбы, приглядеть за проблемной дочкой? К тому же Роман и сам прекрасно знает об Арине и ее «особенностях» – успел натерпеться.

В таких тяжких думах и пребывал Михайлов, пока не ступил на порог своего дома утром седьмого числа.

Арину он позвал к себе в кабинет через пару часов после приезда. Сразу, как отдохнул, да в порядок себя привел.

Она вошла тихо, встала перед столом, сложив руки под грудью. За последние дни она осунулась, и в лице ее появилось то особенное, замкнутое выражение, какое бывает у человека, пережившего горе и разочарование наедине с собой.

– Я все обдумал, – начал Михайлов, не поднимая на нее глаз. Он смотрел на стопку бумаг, лежавшую перед ним, и ровнял ее края ладонью. – Отправлю я все же тебя в столицу, как и просит твоя маменька. Поживешь там, осмотришься. Здесь тебе оставаться невмочь.

Арина не удивилась. Только кивнула, и ресницы ее дрогнули.

– Только не одну, – продолжил Борис Романович. – Одна ты не поедешь. Дорога дальняя, почтовые станции – не место для молодой девушки. Нужен человек, который довезет тебя и сдаст с рук на руки. Но такой человек должен быть верный и приличный. Не всякий попутчик годится.

Он замолчал, и в кабинете сделалось тихо. Потом Михайлов поднял голову и впервые за весь разговор посмотрел на дочь.

– Ты как сама? Ехать-то хочешь?

– Хочу, – ответила Арина, и голос ее прозвучал ровно, хотя щеки вспыхнули. – Лучше уехать. Здесь на мне будто проклятие какое висит.

Михайлов кивнул. Ответ был ожидаем.

– Тогда ступай к себе. Я распоряжусь.

Когда дверь за дочерью закрылась, он долго сидел, подперев кулаком подбородок. С кем ее отправить – вот вопрос, который не давал ему покоя еще с той ночи у Винокуровых. Естественно в качестве сопровождения с ней поедет Ирина – их дворовая слуга. Тут и речи быть не может. Если отправить без личной служанки, то это уже само по себе скандал. А если еще и попутчика Арине искать, то в глазах всех окружающих они сразу станут парой. Но служанка не сможет удержать Арину в пути от глупостей. А вот сторонний человек – вполне.

– Кого бы попросить? – пробормотал себе под нос мужчина.

Наемный возчик? Ненадежен. Купеческий обоз? Там народ разный, и девушка в дороге натерпится. Свой дворовый? Уже думал об этом и дополнительный слуга ничего не даст, кроме расходов.

Михайлов встал, прошелся по кабинету, потом кликнул слугу.

– Сеньку ко мне.

Своего верного соглядатая Борис Романович позвал не просто так. Возникла у него одна мысль, но требовалось ее проверить.

Сенька явился скоро, встал у порога, шапку мял в руках.

– Вот что, – сказал Михайлов. – Сбегай по почтовым станциям, по постоялым дворам, послушай, что народ говорит. Узнай, кто в ближайшее время в Петербург отправляется. Да не кто-нибудь, а человек надежный – не купчишка с набитым кошельком и не гуляка. Понял?

– Понял, барин. Все разузнаю.

– И гляди в оба. Мне такой человек нужен, которому доверить можно не поклажу какую, а кое-что подороже.

Сенька коротко кивнул и исчез за дверью, а Михайлов снова остался один.

Вернулся соглядатай уже через час, запыхавшийся, раскрасневшийся с мороза. Михайлов принял его в кабинете, не сажая.

– Ну?

– Разузнал, барин. Народ сейчас по зиме в столицу не шибко ездит – дороги, почитай, только почтовым трактом и живут. Но есть один человек. Говорят, собирается. Офицер, капитан корабля. Да вы его знаете – Скородубов Петр Егорович.

Михайлов приподнял бровь.

– Скородубов?

– Он, барин. Сказывали, телеграмму уже отослал, вещи уложил. Не сегодня так завтра и выедет.

Михайлов задумался.

– Может, это знак? – пробормотал он.

Петр Егорович – человек чести, это несомненно. Вот только Борис Романович лишь недавно к нему с просьбой обращался и на нем теперь невидимый долг висит перед офицером. Просить снова – увеличивать эту ношу. И не факт, что Скородубов согласится. К тому же он вдовец, а если Арина его решит в пути охмурить? А с другой стороны – даже если так, то Скородубов уж точно будет справным мужем. И положение у него в обществе отменное. А то, что стар – так ему самому не рожать, но Арине заделать ребеночка сможет. Но это если вообще у них что-то сладиться в пути. Как бы Арина против себя его не настроила за время поездки.

Однако одно было ясно, как день – если Скородубов согласится, то сдержит свое слово и проводит Арину до столицы со всем старанием. И за честью ее углядит. Осталось две малости – уговорить офицера и придумать, что написать Роману, чтобы он Арину в столице принял под свое крыло.