Текст книги "Сын помещика 15 (СИ)"

Автор книги: Никита Семин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

Глава 21

15 – 16 января 1860 года

Тамбов

Утром, когда Арина заявила Петру Егоровичу, что он теперь весь ее, мужчина замер. Он лежал, глядя на нее, и несколько долгих секунд не произносил ни слова, только смотрел – внимательно, серьезно, как смотрят на человека, с которым предстоит трудный разговор.

Арина успела приготовиться. Девушка понимала, что без последствий ее ночная выходка не останется. Она думала, что сейчас мужчина опять вернется к тому, что говорил ей вчера, до всего произошедшего. Что случившееся ночью – большая ошибка, что им нужно обо всем забыть, никогда больше не повторять, и что он, как честный человек, обязан вернуть ее в отведенную ей комнату и сделать вид, будто ничего не было.

К такому повороту она была готова. Еще ночью, засыпая, она прикидывала, как поведет себя, если он начнет отступать. Сначала, конечно, она немного поплачет – без этого нельзя, мужчины хуже всего выносят женские слезы. А потом, всхлипывая, согласится все забыть, но уж напоследок Арина хотела выторговать себе главное: чтобы хотя бы до конца пути Петр Егорович скрашивал ее одиночество. Не гнал бы ее, когда она придет ночью, не отворачивался к стене. Аргументы она подбирала заранее, один к одному. Ведь именно в этом состояла ее главная цель.

Вот только офицер ее удивил.

Вместо того чтобы убеждать Арину все забыть, он прокашлялся, отвел взгляд и вдруг виновато попросил прощения. За ночь. За то, что не сдержался. За то, что позволил себе то, чего не имел права позволить.

Арина насторожилась. Пусть пока все шло согласно ее ожиданиям, и за этими словами должно было последовать долгожданное «забудем», но что-то в тоне офицера было не так. Девушка чувствовала это своей женской интуицией. И она ее не подвела. Петр Егорович снова посмотрел на нее и произнес совсем не то, к чему она готовилась.

– Раз уж я поддался вашим чувствам, Арина Борисовна, – сказал он, и голос у него был глуховатый, но твердый, – стало быть, надо идти до конца. Я предлагаю вам обвенчаться.

Арина замерла. Глаза ее распахнулись, и в них, против ее воли, проступило то, чего она никак не ждала сейчас показать – смятение.

Петр Егорович, увидев ее лицо, понял это смятение по-своему.

– Я понимаю, – поспешил он заверить, чуть приподнявшись на локте. – Понимаю, что придется объясняться с вашим батюшкой. Это я беру на себя. Не тревожьтесь, я все улажу. Я человек слова и чести, наше положение нам позволяет этот брак, и я уверен, что смогу убедить Бориса Романовича не гневаться на вас за ваши чувства.

Он говорил что-то еще, но Арина его уже не слушала. Внутри у нее все перевернулось, и причиной тому было вовсе не то, о чем думал Скородубов.

Выходить замуж? За него?

Этого в ее планах не было. И уж точно – не за Скородубова.

Она лежала, прижимая к груди одеяло, и в голове быстро, лихорадочно выстраивалась совсем другая картина. Еще вчера, когда Петр Егорович стал отказываться и пытался выпроводить Арину, она решила провернуть на нем тот же фокус, что когда-то попыталась сделать с Романом Винокуровым – рассказать о чувствах и шантажировать своим самоубийством. И, в отличие от Романа, Скородубов шантажу поддался. У него и возможности не было привести папеньку Арины, как это провернул Роман. Мужчина испугался ее слез, ее отчаянных слов, и Арина получила то, чего так желала: мужское тело, тепло, возможность насытить изголодавшееся за дорогу желание.

Но замуж⁈

В ее расчеты это не входило. Совершенно.

Возможно, не будь этой поездки в Петербург, она бы еще и подумала. Взвесила бы: вдовец, офицер, долгов за ним не имеется, своя квартира в Царицыне, которая ныне не занята его дочерьми. Чем не партия? Но сейчас, когда перед ней открывались невиданные прежде перспективы, думать о замужестве с офицером было глупо. Столица! Столичная жизнь, о которой она столько слышала и которой никогда не знала. Там наверняка полным-полно людей молодых, галантных, романтичных, способных воплотить в жизнь все ее фантазии. Найти там себе любовника, по мнению Арины, было несложно. И не одного, а, может, и нескольких. Там она сможет найти себе того, кто моложе, пылче, кто не станет засыпать через два часа, выжатый как тряпка.

А что будет, если она выйдет за Скородубова? Обо всем этом придется забыть. И о столице, и о фантазиях, и о свободе. Да еще эта ужасная дорога – обратно, в ту же тряску, в холод, в крестьянские избы с клопами. При одной мысли о возвращении в Царицын Арину передернуло.

Да и сможет ли он удовлетворить ее? Нет. Особенно по мужской части. Она это уже поняла, хоть ночью и не подавала виду. А весной ему вообще отправляться в рейд по службе, и надолго. И что тогда остается ей? Сидеть и ждать его, как верная жена? Она не вытерпит. Она себя уже познала: без мужского уда ей тяжко, хоть в петлю лезь. А измены Петр Егорович не простит, не тот человек. И скрыть измену не удастся – Царицын слишком мал, в этом Арина успела убедиться еще до отъезда. Все всплывет, все дойдет до его ушей, и тогда она получит презрение мужчины, а то и развод, после которого двери приличных домов захлопнутся уже навсегда.

Потому предложение офицера и ввергло ее в такое замешательство.

Он все говорил, а она лежала рядом и молчала, судорожно соображая, как вывернуться из ловушки, в которую сама же себя загнала. Казавшийся великолепным план дал сокрушительную трещину всего лишь из-за того, что она неверно оценила поведение и принципы лежащего сейчас рядом мужчины.

Наконец Арина спохватилась, что молчит слишком долго, и постаралась взять себя в руки. Она изобразила на лице нечто среднее между радостью и смущением.

– Петр Егорович, – заговорила она, и голос ее дрогнул, – я… я так рада. Я не ожидала. Не ожидала, что вы ответите на мои чувства.

Она прижала ладонь к груди, будто не в силах унять сердцебиение.

– Мне нужно привыкнуть к этой мысли. Вы меня так удивили, что я сама не своя. Позвольте мне… позвольте немного прийти в себя.

Петр Егорович кивнул, в его глазах мелькнуло облегчение – он, кажется, истолковал ее слова как согласие, лишь отсроченное женским волнением.

Арина не стала его разубеждать. Она быстро села, натянула сорочку, поцеловала его в щеку – коротко, сухо – и поднялась.

– Я пойду к себе, – прошептала она. – Мне нужно одеться. Позже поговорим.

И, не дожидаясь ответа, выскользнула из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь.

В своей комнате она прислонилась спиной к стене и перевела дух. Сердце колотилось, но уже не от желания, как ночью, а от досады и злости на саму себя. Утром у нее еще гуляли мысли повторить ночное приключение, разжечь его снова, пока есть возможность. Теперь же все переменилось.

Замуж. Господи, ну и влипла.

Арина прошла к дамскому столику, плеснула в лицо из кувшина холодной водой и уставилась на свое отражение. Из зеркала на нее смотрела красивая, раскрасневшаяся, но отчаянно злая молодая женщина.

– Еще посмотрим, – прошептала она своему отражению, сам не до конца осознавая, что хочет выразить этими словами. – Еще увидим, за кого я замуж пойду.

* * *

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Решение о том, с чего начать – со стряпчего или подготовки к концерту – пришло быстро. Зачем выбирать, если можно все делать параллельно?

Сначала напишу стряпчему. Оформление привилегии на двигатель – дело небыстрое и не терпело отлагательств: пока мы с Костовичем возимся, Лисовы уже могли оформить свой патент на первую версию двигателя – с одним поршнем. Если вдруг их поверенный узнает о нашем начинании, то кто ему мешает дополнительно закрыть нам эту «лазейку» и приписать в свой патент еще и возможность создать двигатель с двумя поршнями? Тут я конечно дую на воду, обжегшись на молоке, как говорится, но уж лучше перебдеть, чем недобдеть.

Стряпчих в Петербурге я знал двоих. Познакомился с ними еще тогда, когда обдумывал, как запатентовать свою идею железнодорожного вагона. Оба мне тогда понравились – крепкие, въедливые профессионалы, из тех, кто не берется за дело, пока не разберется в нем до последнего винтика. С регистрацией той, первой привилегии ничего не вышло, но вины их в том не было: наоборот, они буквально «на пальцах» мне объяснили, почему регистрировать подобный патент дело не только долгое, но и почти бесперспективное. Поэтому я не сомневался, что оформить бумаги по новому двигателю они могли без проблем.

Вопрос стоял один: кому из них писать.

Первый – Матвей Егорович Куропаткин. Своя контора, пусть небольшая, но это уже показатель статуса и того, что без денег он не сидит, а значит и клиенты у него имеются. Лет ему было чуть за тридцать, однако за плечами, как я помнил, у него уже около десяти лет практики. Второй – Артем Михайлович Синицын. Тот помоложе, собственной конторы не имел, промышлял частной практикой, но знаниями и хваткой, как я тогда убедился, Куропаткину ничуть не уступал.

Я долго вертел оба имени в голове, взвешивая их, как кладут на весы две монеты одного достоинства. И все же решил написать сначала Куропаткину.

Причина была простая, деловая, без личной приязни. Матвей Егорович, если я ничего не путаю, имел опыт ведения тяжб государственного толка. А это значило, что и нужные связи для скорейшего оформления привилегии у него найдутся – и будет их больше, чем у Синицына, который в основном вращался среди частных дел. И найти его было проще: у Куропаткина контора, туда можно просто отправить Тихона с запиской, и дело сдвинется.

На том и порешил.

Я сел к столу, взял лист и написал коротко, без витиеватостей: мол, имеется у меня новое изобретение, и надобно оформить на него привилегию. Просил назначить день и час, когда мне подъехать. Подписался, сложил записку, запечатал.

Тихону я вручил ее не сразу. Оставалось еще одно дело – концерт. Поэтому после записки Куропаткину я сел писать Венявскому. У Генрика в подчинении моя труппа, а без нее я полноценно выступить не смогу. И заручиться помощью музыканта мне было просто необходимо. Теперь, когда цесаревич напомнил о концерте, одной гитарой и парой голосов тут не отделаешься.

Я написал, что труппа снова мне понадобилась, и уже на более долгий срок – для подготовки концерта перед самим наследником. Что надобно собрать музыкантов, разучить новые вещи, привести в порядок старые. Что дело это серьезное и прошу его содействия.

В том, что Венявский согласится «отпустить» переданную ему труппу на время подготовки к моему выступлению, я не сомневался. Концерт для наследника – не частная просьба, от такого не отказываются. А уж ради выступления, о котором будет говорить весь Петербург, он, чего доброго, и сам захочет поучаствовать. Может, даже поможет с аранжировкой или предложит свою скрипку. Я был бы этому только рад.

Вторую записку я тоже запечатал и только тогда кликнул Тихона и подробно объяснил ему – какую записку куда нужно передать. Когда парень ушел, я откинулся в кресле и прикрыл глаза.

Вот и все. Два дела пущены в ход: патент и концерт. Теперь оставалось только ждать ответов.

Куропаткин и Венявский написали мне тем же вечером. Это из плюсов. Проблема оказалась в том, что оба назначили мне одно и то же время.

Когда я прочитал обе записки, то был изрядно озадачен. Матвей Егорович писал, что будет ждать меня завтра в одиннадцать часов пополудни в своей конторе. И Венявский, словно сговорившись с ним, тоже звал меня к одиннадцати.

Я сидел над двумя записками, разложенными перед собой, и вертел в пальцах перо. Задача выходила досадная: кого-то надо просить перенести встречу. А просить не хотелось ни того, ни другого.

С одной стороны, я сам писал стряпчему, чтобы он назначил время на свое усмотрение. Он и назначил. Теперь просить его подвинуться значило выставить себя человеком, который сам не знает, чего хочет, и на ровном месте устраивает неразбериху. Не лучший способ начинать дело.

С другой стороны – Венявский тоже человек занятой, и дело у меня к нему нешуточное. Подготовка концерта для цесаревича – это, как ни крути, поважнее оформления привилегии. По крайней мере, если смотреть с той стороны, где стоит наследник престола. Он ждать не привык и за задержку может здорово осложнить мне жизнь.

Я еще раз перечитал обе записки, вздохнул и отодвинул ту, что от Венявского.

Все-таки сначала – к стряпчему.

Слава богу, конкретных сроков цесаревич мне не ставил. В письме его не было ни числа, ни требования явиться немедленно. Одно лишь «сообщите, когда будете готовы». А раз так, задержка на час ничего не решает. Неудобно перед Генриком выходит, но я предупрежу его запиской, что вынужден задержаться – и дело с концом.

На том и порешил. Написал Венявскому коротко: так и так, случилась накладка, приеду часом позже, прошу не гневаться. Снова отправил Тихона, а сам пошел спать.

Утром, приведя себя в порядок, я велел закладывать карету и покатил к Куропаткину.

Контора у него была небольшая, но в приличном месте – второй этаж каменного дома, чистая лестница, медная табличка у двери. Внутри пахло сургучом и бумажной пылью. Писарь провел меня в кабинет, и Матвей Егорович поднялся из-за стола, протягивая руку.

– Роман Сергеевич, рад вас видеть, – сказал он. – А я уж думал, с того случая мы и не встретимся.

Я удивился, что он меня запомнил – все-таки Петербург город не маленький, да и наша встреча была давно.

– Еще бы мне вас не поминать, – коротко хохотнул Матвей Егорович. – Вы такое состязание тогда устроили между мной и тем молодым стряпчим, что такое сложно забыть. Я, признаться, тогда еще и обидеться на вас хотел. Но ваша честность и деловой подход сгладили мое впечатление, – поделился он.

Видимо под «честностью» он понимает факт, что по итогу этого «состязания» я никого так и не смог из них выделить, и наградил за труды одинаково.

– Надеюсь, и в этот раз мы останемся друг другом довольны, – отозвался я, садясь в предложенное кресло. – Дело как раз к вам есть.

Куропаткин сложил руки на столе и приготовился слушать.

– Речь об оформлении привилегии, – начал я.

Мужчина опять улыбнулся, но сдержанно, одними уголками губ.

– Уж не вагон ли вы все же решились зарегистрировать? – уточнил он с легкой усмешкой, напоминая ту тему, по которой мы встречались в прошлый раз.

Я покачал головой.

– Нет, Матвей Егорович. На сей раз – двигатель нового типа. И это не идея на бумаге или образ в голове. Есть готовые чертежи и работающая модель.

Вот тут он оживился. Усмешка сошла с его лица, взгляд сделался цепким, деловым. Он чуть подался вперед.

– Работающая модель, – повторил он, будто пробуя эти слова на вкус. – Это уже совсем другое дело, Роман Сергеевич. Оформить привилегию на готовую машину в разы проще, чем биться над абстрактной идеей. Комиссия любит, когда можно показать железо, а не рассуждения о нем.

– Тем лучше, – кивнул я.

– Кто у вас строил прототип? – спросил он.

– Инженер Костович, Виталий Степанович. У него и мастерская, и все расчеты, и тетради испытаний.

Куропаткин выдвинул ящик, достал чистый лист.

– Дайте адрес, – попросил он.

Я продиктовал адрес мастерской и, пока он записывал, набросал записку для самого Костовича – чтобы Виталий Степанович выдал Куропаткину все потребные документы для дальнейшей работы. Припечатал записку тут же, на краю стола.

– Вот, – я подвинул ему листок. – С этим он вас примет и все покажет.

Куропаткин взял записку, пробежал глазами и удовлетворенно кивнул.

– Добро. Тогда я наведаюсь к нему сам, гляну на машину, сниму с нее описание и займусь прошением. Думаю, через несколько дней можно будет подавать.

– Отлично, – поднялся я. – Задаток оставлю сейчас же.

Я вынул бумажник и отсчитал триста рублей. Куропаткин принял деньги, пересчитал бережно, затем убрал в ящик стола и выдал мне расписку.

– И еще, Матвей Егорович, – решил я предупредить стряпчего. – Этот двигатель – не первая моя идея, которую воплотили в металле. До того я разговаривал с одним дворянином, которому доверился и он пообещал поработать над двигателем. Насколько мне известно, двигатель им был создан, вот только делиться правами на его изобретение он не пожелал. С Костовичем мы создали двигатель чуть иного вида, но тип похожий. Имейте в виду, что вы можете столкнуться со своим конкурентом при подаче прошения. Очень надеюсь, что детали ему не станут известны.

– Но ваши двигатели разные, так? – уточнил нахмурившийся Куропаткин.

– Точно так, – уверенно кивнул я.

– Тогда проблем не будет. И благодарю, что предупредили.

На том мы и расстались, обменявшись рукопожатием.

На лестнице я глянул на часы. Выходило почти впритык, но я еще успевал к переназначенному часу встречи с Генриком. Сев в карету, я велел Тихону гнать к Венявскому без промедления.

Глава 22

16 – 17 января 1860 года

Петербург. Зал Дворянского Собрания

Тихон выполнил мой приказ в точности, и к Венявскому я добрался почти к назначенному часу, опоздав буквально на пару минут. Но сильно я не расстраивался. На душе было спокойно оттого, что дело с патентом на двигатель сдвинулось с мертвой точки. Карета мягко качнулась в последний раз, и Тихон сообщил, что мы прибыли.

Венявский ждал меня в репетиционной. Едва я переступил порог, как он шагнул навстречу, и я, не откладывая, первым делом извинился.

– Простите, Генрик Иосифович, что заставил ждать. Пришлось задержаться, никак нельзя было иначе.

Причину я вслух называть не стал, но Венявский и не требовал. Он лишь кивнул, махнул рукой, давая понять, что пустое, и повел меня в зал.

Труппа уже была здесь. Музыканты поднимались мне навстречу, жали руку, старик Завадский по праву старшего похлопал по плечу. Я поздоровался со всеми, расспросил, как идут дела, и по лицам видел, что в целом люди довольны. Жизнь в столице у них наладилась: под началом Венявского, как я узнал тут же, они часто выступают в дворянских салонах – пусть и не такого высокого калибра, где бывал я, но все же стабильно, с заработком и без нужды.

Один Ульян Игоревич держался от них чуть в стороне и на мой вопрос только усмехнулся в усы.

– Я-то, Роман Сергеевич, все больше при деле, когда ваши песни играть надобно, – сказал он. – А так мой барабан не всякому салону по нраву. Бьет больно громко.

Я усмехнулся в ответ. Так и есть: старика привлекали лишь в тех случаях, когда требовалось сыграть мои вещи, те самые, что я пел перед императором. Для прочего репертуара его бой считали слишком дерзким.

Потом Венявский усадил меня, и разговор пошел о деле. Пусть в общих чертах он уже знал, что предстоит концерт перед цесаревичем, и музыкантам о том было известно, но всем хотелось подробностей: когда, что именно исполнять, какой репертуар я хочу представить.

Тут я решил быть честным до конца, хоть на большинство вопросов у меня самого ответов не имелось.

– Петь придется мои собственные песни, – сказал я. – Те самые, что были записаны в Воронеже Иваном Савичем. По конкретным срокам пока ничего сказать не могу. Но чем раньше закончим подготовку, тем лучше. Думаю, никто с этим спорить не будет.

В зале прошелестело понимание. Заставлять ждать наследника престола никто не хотел сверх необходимого. Да и рукопись с текстом моих песен уже успела разойтись по Петербургу, особенно по музыкальным кругам, так что для Венявского и труппы не стало новостью, что у меня есть еще вещи, кроме тех, что мы разучивали раньше.

Генрик, как всегда, перешел сразу к сути.

– Аранжировка есть? – спросил он.

– Есть представление, как они должны звучать, – ответил я. – А вот нотной записи и разбивки по инструментам пока нет.

– Это поправимо, – он чуть наклонил голову. – Я помогу. Сведем ваши задумки в партии, распишем, кому что играть.

Я согласился, поблагодарив. Это снимало с меня изрядный груз.

– И еще одно, – добавил я. – В некоторых песнях нужна женская партия. Если никто не против, я хочу привлечь для этого свою невесту.

Я не стал говорить, что вспомнил, как Насте понравилось выступать раньше, как у нее загорались глаза, когда она выходила к публике. И еще мне просто хотелось, чтобы у нас с ней было общее дело, а не так, что она целыми днями только и делает, что ждет меня дома.

Венявский на это кивнул без возражений.

– Добро. Помню ее голос, а потому буду безмерно рад услышать вновь. Тогда на первую репетицию приходите с ней. Послушаем, как в иных композициях вы будете звучать.

– Когда? – спросил я.

Он задумался на секунду, переглянулся с музыкантами.

– Давайте завтра. Сегодня воскресенье, вечером у нас выступление. Надо людям отдохнуть и настроиться, на долгий разговор времени сейчас у нас нет.

Я и сам видел: музыканты уже посматривали на часы, прикидывая, сколько осталось до вечера. Задерживаться надолго не стоило.

– Значит, завтра, – согласился я, поднимаясь. – Тогда и приду с Анастасией.

Мы еще раз обменялись рукопожатиями, и я вышел на улицу, сел в карету и велел ехать домой.

По дороге мои мысли свернули совсем в другую сторону. Дела на сегодня были сделаны: патент передан стряпчему, репетиция назначена. А значит, остаток дня можно потратить на отдых.

И тут я вспомнил про Туляковские бани. Давно я там не был, а ведь как давно хотелось просто попариться, выгнать из костей всю эту столичную усталость. День для того самый подходящий.

Вот приду домой, возьму своих девушек, и пойдем. А по пути можно и к Анне заехать – ее тоже с собой позвать, если она дома.

Я усмехнулся про себя. Настя наверняка обрадуется, а заодно и перестанет хоть на вечер думать о том, что я опять где-то пропадаю. Общее дело, общий вечер – то, что нам обоим сейчас нужно.

* * *

Петербург. Набережная Фонтанки

Князю Долгорукову докладывали утром, в его кабинете, при скупом свете двух свечей и топившейся печи. Докладчик – сухой, подтянутый офицер третьего отделения – говорил негромко, без лишних слов, и бумаги, которые он держал перед собой, не разворачивал, потому что знал их наизусть.

– Помимо наших людей, за Винокуровым следят еще и посторонние, – произнес он.

Василий Андреевич поднял на него тяжелый взгляд.

– Посторонние? – переспросил он.

– Так точно. Впервые мы это заметили, когда юношу доставили в Зимний дворец на встречу с государем. У ограды и на набережной крутились двое, кто среди наших наблюдателей не числится. Вели они себя умело: не приближались, в глаза не лезли, на одном месте не стояли. Но глаз с ворот не спускали.

– И чьи же это люди? – спросил Долгоруков.

– Пока не установлено, ваше сиятельство. Они исчезли, едва Винокуров покинул дворец. Наши люди попытались за ними пройти, но те оторвались. Работают не хуже наших лучших топтунов.

Князь помолчал, постучал пальцами по столу. Известие ему не понравилось. Слежка за Винокуровым – дело, которое он сам держал под контролем, и то, что рядом с его людьми крутится кто-то еще, означало: к юноше у кого-то есть свой интерес, о котором третье отделение не знает.

И тут в голову ему пришла мысль, от которой он нахмурился еще сильнее.

– А не персы ли это? – проговорил он задумчиво, будто обращаясь к самому себе. – Проверяют, насколько Винокуров соблюдает их тайные договоренности.

Офицер стоял молча, ожидая, когда князь продолжит.

– Ведь может статься, что договоренности эти существуют, – размышлял Долгоруков вслух. – Юноша отрицает, но кто поручится, что он не лжет? А раз так, могли персы приставить к нему своих людей? Следят, выполняет ли он то, о чем они условились.

Он поднялся и прошелся по кабинету.

– Усилить внимание к персидскому посольству, – распорядился он через минуту. – Понаблюдать, не появятся ли там те самые люди, что крутились у дворца. Если выйдут из посольства – сравнить с описанием. Двоих-то наших наблюдатели запомнили?

– Запомнили, ваше сиятельство.

– Хорошо.

Долгоруков вернулся к столу и взял верхний лист из папки, которую ему принесли ранее.

– Теперь второе, – сказал он. – Телеграмма.

Офицер понял, о чем речь, и подался вперед.

– Сразу после ухода из Зимнего дворца Винокуров отправил телеграмму отцу, – продолжал князь, вглядываясь в копию, что лежала перед ним. – Текст невинный: спрашивает о домашних, о массажном салоне, о здоровье. Приписал, что жив и что все в порядке.

Он отложил лист и снова взглянул на офицера.

– Но не шифрованное ли это послание? А? Выглядит безобидно, а на деле – иносказательный отчет. Так тоже бывает.

Офицер помедлил, прежде чем ответить.

– Мы проверили, ваше сиятельство. Слов отвлеченных нет, условных знаков не видно. Но поручиться не можем.

– Вот то-то и оно, – кивнул Долгоруков. – Я, признаться, тоже сомневаюсь. Не замечено за ним, чтобы он часто писал домой или телеграммы слал. А тут – сразу после аудиенции, чуть ли не первым делом. С чего бы вдруг?

Он снова прошелся, заложив руки за спину.

– Возможно, и пустое. Но уж больно удобно: вышел от государя, отослал весточку, дав тем самым условный знак, а его суть будто бы ушла на сторону, и нам не видно.

Князь остановился у окна и, глядя на заснеженную улицу, отдал приказ.

– Усилить слежку за Винокуровым. Пусть, кроме тех наблюдателей, что работают в открытую и которых он уже знает, будут еще люди в тени. Чтобы на глаза юноше не попадались вовсе. Их дело – не столько за самим Винокуровым ходить, сколько выявлять всех, кто, кроме нас, за ним следит.

Он обернулся.

– Всех таких чужих запоминать. Потом описывать художнику, чтобы сделал с их слов портрет. И если кто-то из этих «топтунов» будет опознан – немедленно докладывать мне, в любой час.

– Будет исполнено, ваше сиятельство.

– Ступайте.

Офицер поклонился и вышел, а Долгоруков еще долго стоял у окна, глядя на улицу, где в морозном воздухе вился дым из труб. Дело о Винокурове, казавшееся простым, обрастало все новыми и новыми подробностями, и это ему не нравилось.

* * *

Дорога от Тамбова в Рязань

Утром они снова тронулись в путь.

С той ночи, когда Арина пришла к Петру Егоровичу, прошел уже целый день, и теперь, сидя в дилижансе у окна, девушка чувствовала себя почти спокойной. Перед выездом она почти не спала, ворочалась с боку на бок, но не от волнения, а оттого, что в голове у нее, как ворох разбуженных пчел, гудел и складывался план. К утру он созрел окончательно.

Петр Егорович сдержал слово: утром он был с ней предупредителен, заботлив, и в каждом его взгляде сквозило то особенное, виновато-торжественное выражение, какое бывает у мужчины, решившегося на благородный поступок. Он помог ей подняться в экипаж, подоткнул плед, проверил, не дует ли от дверцы, и все поглядывал на нее так, будто ждал, что она вот-вот скажет что-то важное.

Арина молчала. Ей нужно было время, и она его выгадывала.

План ее был прост и страшен одновременно: разрушить намерение офицера на ней жениться, да еще и выставить виноватым его самого. Чтобы он сам отказался, сам отступил, и чтобы при этом не посмел ни в чем упрекнуть ее. А лучше – чтобы еще и прощения просил.

Только времени на исполнение оставалось мало. Слишком мало.

Она прикинула в уме, как едет их караван, и выходило, что до столицы можно успеть провернуть задуманное, лишь пока они еще в дороге. Дальше все обрывалось. По словам Скородубова, от Рязани до Москвы, а там и до Петербурга уже проложена железная дорога, и дальше они поедут поездом. В вагоне, на людях, под стук колес и взгляды посторонних. И пусть там, говорил он, удобства, а все же наедине им уже не остаться, не свести разговор так, как можно в дилижансе или на ночевке.

Стало быть, время у нее есть только до Рязани. В крайнем случае – в самом городе, если выпадет лишний вечер. А потом – все. Поезд, Москва, Петербург, и ее замысел рассыплется, не начавшись.

Арина сжала кулачок под пледом и заставила себя улыбнуться, когда Петр Егорович в очередной раз покосился на нее.

– Ну что, Арина Борисовна? – спросил он негромко. – Как вам спалось на новом месте?

– Спасибо, Петр Егорович, – отозвалась она, опуская ресницы. – Мне все хорошо.

Он кивнул, явно довольный тем, что она не хмурится и не избегает его. Арина знала: сейчас главное – притворяться, что она рада. Что его вчерашнее предложение не испугало ее, а осчастливило. Что она и думать не смела о таком, а теперь ходит сама не своя от радости.

– Я все думаю о вашем вчерашнем предложении, – сказала она, заговорив первой, чтобы он не вздумал усомниться. – И скажу вам честно: я согласна.

Петр Егорович даже выпрямился на сиденье.

– Вот как, – проговорил он, и в его голосе послышалось облегчение.

– Согласна, – повторила Арина, глядя на него широко и ясно. – Но только не сейчас. Не в дороге. Давайте дождемся возвращения в Царицын. Там, по-людски, с благословения батюшки, все и обговорим. А то что же это за сватовство в доходном доме? Я не такая, Петр Егорович, я иначе не хочу.

Он слушал ее, и лицо его светлело.

– И то правда, – кивнул он. – К чему спешка. Доедем до столицы, я проверю, как там Анна с Анастасией, а там и обратно. Я с вашим батюшкой сам поговорю, как положено.

Арина снова улыбнулась, но так, чтобы улыбка вышла смущенной, девичьей, будто ей неловко от собственного согласия.

– Благодарю вас, – прошептала она.

И отвернулась к окну, за которым тянулся белый, слепящий снег.

Внутри у нее все было холодно и расчетливо, как этот зимний тракт. Она знала: пока он верит. Пока он видит в ней счастливую будущую невесту, которая всего лишь стыдится спешить. И пока это так, у нее есть те самые несколько дней до Рязани, чтобы все переменить.

Только бы успеть. Только бы не ошибиться, как в ту ночь.

Арина смотрела на дорогу и прикидывала, с чего начать. Все должно выглядеть так, будто виноват он. А она – лишь жертва его несдержанности, которой теперь и деваться некуда.

П. С. Если вам понравилось, буду рад вашему лайку) продолжение здесь – /reader/653869/6259882