444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Никита Семин » Сын помещика 15 (СИ) » Текст книги (страница 5)
Сын помещика 15 (СИ)
  • Текст добавлен: 17 октября 2026, 14:30

Текст книги "Сын помещика 15 (СИ)"


Автор книги: Никита Семин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 7

4 января 1860 года

Петербург. Дом семьи Стенбок-Ферморов

Отто фон Бисмарк перечитал статью уже в третий раз за последние дни и отодвинул журнал на край стола. Эта статья стала настоящим «взрывом» перед новым годом, привлекая и своей новизной и содержанием. А главное – она не осталась без ответа. Мужчина покосился на другой журнал, в котором и был тот самый «ответ», выпущенный уже на следующий день. И в обеих статьях фигурировал один человек – молодой провинциал, которого посланник помнил по одной короткой встрече в салоне Елены Павловны – Роман Сергеевич Винокуров. И если вторая статья Отто фон Бисмарка привлекла не особо, то вот первая заставляла его голову работать на полную катушку. Ведь в ней велась речь о реформе по крепостному праву, и рядом с этим делом имя певца, увиденного Бисмарком в первый раз в Мраморном дворце, выглядело чужеродно, как мундир с чужого плеча.

Тогда, в конце декабря, юноша не произвел впечатления человека, которому доверяют государственные дела. Хотя его личный разговор с самим императором Российской империи и вызвал множество пересудов. Бисмарк вспомнил свою встречу с Винокуровым в Михайловском дворце. Юноша тогда говорил о земле, о поместье, о том, что заранее готовит себя к наследству. В этом слышался здравый хозяйский расчет, а не столичное честолюбие. Бисмарку это понравилось. Молодость обыкновенно прожигает отцовское достояние или тратит его на балы и чины, а этот провинциал рассуждал о фундаменте, на котором стоят имения и государства. Запомнился он именно отсутствием ветрености, столь свойственной его возрасту. И видимо, не ему одному. Разговор Винокурова с Александром Вторым с учетом нового знания теперь выглядел совершенно иначе. Если они обсуждали крестьянскую реформу, то юноша стал, желая того или нет, объектом политики. Высокой политики.

Получалось, что за тем же юношей стоит работа, от которой зависит участь десятков миллионов крестьян. Это не вязалось. Слишком велик разрыв между автором двух песен и человеком, которого великая княгиня допускает к подготовке реформы.

«Может, в этом и суть? – пришла в тот момент в голову мужчины мысль. – Русские решили отвлечь внимание от иных авторов будущей реформы, устроив вот такой эпатаж? Или дело в ином, и через этого юношу хотят продвинуть непопулярные идеи, под которыми не подписались иные государственные мужи?»

Бисмарк поднялся, прошел к окну. За стеклом, над Невой, вновь шел мелкий снег, ветер гнул дым над крышами. Но мужчина не привык строить выводы на одной журнальной заметке, а потому велел собрать о Винокурове все, что удастся: слухи, разговоры, переписанные наспех донесения. Времени с того поручения прошло достаточно, а сведения приносили частями, и их хватало, чтобы сейчас сложить общий контур.

Провинциальный дворянин, сын помещика. В Петербурге оказался по протекции адмирала Краббе. Вхож в салон Елены Павловны. Есть невеста и ее сестра. Скандал у Виельгорских, из которого юноша вывернулся не без участия великого князя Константина. И еще одна подробность: кузина, изгнанная из рода за связь с простолюдином. И этот Винокуров, судя по всему, принял ее под свой кров.

Вот это Бисмарк отметил отдельно. Он ждал, что опальная родня окажется для провинциала неудобным довеском, от которого спешат откреститься. Вышло иначе. Девушка пошла против воли родителей, но за ней не нашлось ничего крамольного – только любовь и решимость отстаивать ее до конца. Если это семейная черта, то она проглядывала и в самом Романе: тот тоже был готов держать свою позицию перед любым противником. Такое упрямство Бисмарк уважал.

Легшее на стол известие о предстоящем диспуте с Чернышевским было еще одним штрихом к характеру парня. И тогда Бисмарк перестал колебаться.

Юноша, едва выбравшийся из провинции, выходил на спор с человеком, которого читает вся мыслящая Россия. Не для того, чтобы покрасоваться – для этого хватило бы салонов и гостиных. А чтобы держать ответ перед публикой, которая не прощает слабости.

И Отто фон Бисмарк решил попасть в салон князя Одоевского. Он хотел увидеть Винокурова не в светской беседе, где тот мог прятаться за учтивостью, а в поединке. Посмотреть, как юноша держит первый удар. Как отвечает, когда ответ нужен сразу, а не после долгого раздумья. Умеет ли владеть собой, когда на него давит опытный оратор.

Если выдержит – с ним стоит свести знакомство ближе, чем одна короткая встреча у Елены Павловны. Если дрогнет – значит, и весь его прагматизм недорого стоит. Получится, что он просто «пешка», которую решили разыграть Великие князья и русский император. А с пешками серьезный разговор не ведут. Как и их мнение не спрашивают. И ждет юношу забвение, какое получила его кузина.

Бисмарк вернулся к столу, придвинул к себе журнал с заметкой и на полях карандашом поставил одно слово: «Одоевский».

* * *

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Домой я вернулся с облегчением, несмотря на взятое обязательство перед цесаревичем. Едва переступил порог, как обе мои женщины вышли в прихожую – Настя с тревожным вопросом в глазах, Александра чуть позади, с Софьей на руках.

– Уладилось, – сказал я, не дожидаясь расспросов. – Ее Императорское Высочество приняла мои извинения.

Настя выдохнула и шагнула ко мне, обняла быстро, уткнувшись лицом в отворот сюртука. Александра кивнула сдержанно, но в уголках губ дрогнула улыбка. А еще – невыразимое облегчение, что из-за ее статуса у меня все же не возникло неразрешимых проблем.

Я стал снимать шинель и только тогда заметил, что в руке так и несу папку, которую успел сунуть мне слуга перед самым уходом из Михайловского дворца. Настя тоже обратила на нее внимание и подняла на меня вопросительный взгляд.

– Это от Самарина, – пояснил я, кивнув на папку. – Бумаги по реформе. Велели ознакомиться.

– Сейчас же примешься? – спросила невеста.

– Хоть глазами пройдусь. Дело не терпит.

Она не стала возражать. Просто взяла папку и отнесла в зал, пока я раздеваюсь. Через пару минут в прихожую вышла Александра и начала собирать Софью на прогулку. Девочка уже тянулась к дверям, пока моя кузина еще обувала ей башмачки. На улице хоть и шел снег, но их похоже это не смущало. Задерживаться в прихожей я не стал, пройдя в зал и оттуда слышал, как они еще возились с одеждой, как Софья смеялась чему-то, как хлопнула дверь, и в доме стало тихо.

Я сел за стол, развязал шнур папки и раскрыл ее. Бумаг было много, исписанных мелким почерком, с пометками на полях и вложенными записками. Кроме того тут же были документы из Саратова, занимавшие большую часть места. Вот за них-то я и взялся первым делом. Начал читать, водя пальцем по строкам, но вникнуть не успел.

В зал вошла Настя.

Она остановилась у дверного косяка, прислонившись к нему плечом, и посмотрела на меня так, как давно не смотрела – спокойно, открыто, с лукавой улыбкой на губах, от которой у меня внутри все сжалось. Волосы она успела перебрать, платье сидело на ней мягко, обрисовывая плечи и грудь.

– Не помешаю? – спросила она тихо.

– Ты? Никогда.

Она подошла ближе, обогнула стул и встала рядом, чуть касаясь бедром моего плеча. Я отложил бумагу, которую держал, и поднял на нее глаза.

– Я так рада, что все разрешилось, – проговорила она, глядя на меня сверху вниз. – Мы столько пережили за эти дни, что совсем забыли, когда в последний раз оставались вот так. Вдвоем.

Намек в ее голосе был более, чем прозрачен. Но я решил ее немного «прощупать», правильно ли понял ее.

– Сейчас мы и не совсем вдвоем, – усмехнулся я. – Александра с Софьей скоро вернутся.

– Значит, времени у нас мало, – ответила любимая, и все сомнения о ее намерениях у меня отпали. Настя провела ладонью по моей щеке, задержала пальцы на скуле. – И это, может быть, к лучшему.

Я поймал ее руку, поцеловал в запястье. От нее пахло лавандой и легким морозом, который она принесла из прихожей.

– Ты про что? – продолжил я дразниться, хотя все уже было понятно. Но этот флирт нам нравился обоим, правда затягивать Настя не стала.

– Про то, что я соскучилась, – сказала она просто. – По тебе. По нам. У нас столько всего было, что совсем не до этого. А теперь… – она не договорила, вместо этого наклонилась и поцеловала меня – мягко, не спеша, будто пробуя.

Я ответил на поцелуй, положил ладонь ей на талию и притянул ближе. Настя села ко мне на колени, обвила шею руками. Дыхание ее сбилось, щеки порозовели.

– Бумаги подождут, – прошептала она мне в губы. – А я – нет.

Я рассмеялся тихо, сам не зная чему, и подхватил ее под ягодицы. Она была теплой, живой, податливой, и от близости ее тела кровь бросилась вниз, в пах, как давно уже не было – резко, требовательно. Я усадил ее на край стола, смахнув локтем пару листов, но не остановился. Настя откинулась, опершись руками позади себя, и смотрела на меня глазами, в которых было требовательное желание.

Я встал между ее колен, провел ладонями по бедрам, задирая юбки. Под ними не было ничего лишнего – только гладкая горячая кожа. Она ахнула, когда я коснулся ее между ног, и тут же выгнулась навстречу.

– Не тяни, – попросила она, и голос ее дрогнул.

Я расстегнул брюки, заметив, как Настя впилась взглядом на то, что было под ними. Она вцепилась в мои плечи и дальше я медлить не стал. Вскоре оставшиеся на столе бумаги тоже полетели на пол. Упавшая чернильница забрызгала пол, но мы этого не замечали, полностью поглощенные друг другом.

– Любимая, – выдохнул я, не узнав собственный голос.

– Твоя, – ответила невеста и качнула бедрами особенно сильно.

На краткий миг мы забыли обо всем. Стол поскрипывал под нами, бумаги на полу шуршали, но нам было все равно. Настя запустила пальцы мне в волосы, потянула к себе, и я целовал ее шею, плечи, прикусывал мочку уха, пока она шептала что-то бессвязное. Платье сползло с ее плеча, обнажив грудь, и я накрыл ее ладонью, огладил сосок большим пальцем. Настя застонала, запрокинула голову.

– Еще… – прошептала она. – Еще, Рома…

Через пару минут я развернул Настю к себе спиной и облокотил ее на стол. Она смотрела затуманенным взглядом сквозь стекло, ничего не видя, и только упиралась ладонью в столешницу, чтобы не соскользнуть вперед. К финалу мы пришли одновременно.

Несколько секунд мы не двигались. Я стоял, все еще держа ее на столе, слушал, как колотится ее сердце, и чувствовал, как мне этого не хватало. Настя дышала часто, неровно, полностью распластавшись на столе, как сытая кошка.

– Вот теперь все точно хорошо, – прошептала она.

Мы хотели привести себя в порядок, но не успели. Входная дверь хлопнула, и по прихожей разнесся звонкий голосок Софьи. Я отстранился, Настя соскользнула со стола, одернула юбку, поправила платье. По полу, между креслом и камином, белели разлетевшиеся листы.

Мы кинулись собирать их, стараясь не встречаться взглядами, но то и дело ловили друг друга боковым зрением. Щеки у Насти горели, у меня ворот рубашки съехал набок, а волосы были в полном беспорядке. Когда Александра вошла в зал с Софьей за руку, мы оба уже присели на корточки и сосредоточенно подбирали бумаги с пола.


– У вас все в порядке? – спросила Александра, оглядывая нас.

– Да, – ответил я, не поднимая головы. – Сквозняком разметало.

Настя, стоя на коленях, подобрала последний лист и покосилась на меня. В ее глазах прыгали смешинки. Я едва сдержался, чтобы не рассмеяться, и прикусил губу. Мы выглядели как нашкодившие коты, которые делают вид, что ничего не было.

– Странный у вас сквозняк, – заметила нейтрально Александра, но больше ничего не сказала. Только вздохнула и увела Софью в детскую, за что я был ей благодарен.

Когда мы все собрали, и Настя ушла, я опустошенно рухнул в кресло. И только сейчас заметил, что расплескавшиеся чернила попали и на бумаги принесенной мной папки. В груди тут же поселилась тревога – как бы из-за нашей внезапной страсти часть сведений не была утеряна. Всю расслабленность тут же смыло, будто под холодным душем побывал. Я кинулся проверять листы, перебирая их. Действительно, часть текста на бумагах было залито чернилами.

– Черт! Ну как же так⁈ – с досадой воскликнул я.

Оставалось надеяться, что утерянные данные не повлияют на общий итог работы.

* * *

Царицын. Дом Михайловых

Борис Романович сидел в кабинете один и смотрел в темный угол, где под потолком вилась паутина. Только что он говорил со своей женой, и эта беседа была очень непростой. Слова супруги до сих пор стояли в ушах мужчины, как скрип несмазанной двери, и не давали думать ни о чем другом:

«Отправь Арину в столицу! Пусть там найдет себе любовника, уж в большом городе ее за это никто не осудит!»

Она пришла к нему с лицом, какое бывает у женщин, заранее уверенных в своей правоте, и попросила о том, о чем мать не должна просить отца. В первый миг Борис Романович подумал, что ослышался. Но жена повторила свою просьбу слово в слово, от чего пожилой дворянин решил, что не только его дочь, но и его жена сошли с ума.

Даже сейчас, перебирая в памяти этот разговор, он не мог понять, откуда в его супруге взялась такая слепота. В тот миг, когда сумел взять себя в руки, Борис Романович подробно расписал своей суженой все по порядку, без гнева, почти по-деловому. Он объяснил ей, что провинциальные дворянки в столицу едут толпами за любовниками. И у них там, в Петербурге, даже свое «прозвище» появилось – «камелии». И отношение к ним почти как к билетным. А после мужчина объяснил жене, чем камелия отличается от билетной. Да, камелия не подвластна надзору полиции и свободно разъезжает по Невскому, куда простым продажным женщинам ходу нет, и ведет жизнь, приличную ее положению – театры, салоны, дорогие наряды. Но цена за эту видимость порядочности берется та же, только платится она не на улице, а в гостиных. И даже в столице слухи разносятся быстро, а высший свет Петербурга не настолько велик, как может показаться из их глубинки. Про то, что Арина стала камелией, в столице узнают быстро. И репутацию себе она все равно подмочит.

Борис Романович знал, о чем говорил жене. Ему доводилось слушать дворян, которые жили в столице или подолгу бывали там, и рассказы их были на один лад. В лучшем случае камелия находит покровителя, который возьмет ее позже в жены. Но это редкость чрезвычайная, почти сказка, которой утешают девиц перед отъездом. Обычно все кончается иначе. Сейчас Арина еще хороша собой, хотя ей уже далеко не восемнадцать. А к тридцати молодость уйдет, и останется два пути: вернуться домой ни с чем, но с клеймом падшей женщины, либо спуститься ниже – в бордель или сделаться бланковой.

И болезни. Об этом Борис Романович тоже сказал жене, хотя слова давались ему с трудом. Болезни, которые уродуют лицо и тело, лишают возможности иметь детей, сводят в могилу прежде времени. А ведь и камелия должна блюсти репутацию: слух о том, что она встречается сразу с несколькими любовниками, способен разом перечеркнуть все ее права на благородное положение в лице света. Тогда дорога останется одна – в тот самый бордель, о котором Арина сейчас и думать не может без содрогания после истории с Кулаковым.

Жена слушала, кивала, а потом повторяла свое: Арина непременно найдет покровителя и сумеет женить его на себе. Оставаться в Царицыне для нее смерти подобно.

Борис Романович потемнел лицом. Вот этого он понять не мог. Неужели не ясно, что покровитель сам по себе не найдется? Что для такого нужна чья-то помощь, чье-то слово, чья-то твердая рука, которая введет девицу в нужный дом и представит кому следует? А такой руки у них в столице нет.

Тут он вспомнил о Романе Винокурове.

Юноша уехал в Петербург. Борис Романович знал, что тот собирался пробыть в столице недолго – с неделю. Стало быть, месяц пути туда, неделя там, да еще месяц обратно. Выехал он в начале ноября, значит, теперь уже должен быть в дороге домой. Если так, то скоро окажется в Царицыне.

Жену переубедить не получится. Она станет раз за разом просить отправить их дочь в столицу. Этим Арина пошла в нее – если что уж втемяшит себе в голову, так не отступится. И дуростью похоже их дочка пошла в маму. И если Борис Романович сам не отправит Арину в Петербург, то с той станется за его спиной туда уехать. А мать ей в том поможет, и никакие соглядатаи тут ничего не сделают. Против двух дворянок обычные мужики не пойдут. Да Борис Романович и сам не станет науськивать своих подчиненных против своих женщин. Значит, надо все брать в свои руки.

Мужчина прикинул и решил: надо съездить к Винокуровым и узнать, когда ждать Романа. А как тот вернется – поговорить с ним обстоятельно. Расспросить, чем нынче дышит столица, какие там нравы, какие дома открыты. Может, юноша успел свести знакомства, без которых в Петербурге человеку из провинции и шагу не ступить. Тогда, глядишь, и удастся пристроить Арину – только не камелией конечно, а компаньонкой при какой-нибудь знатной барышне.

Этот путь казался Борису Романовичу куда вернее. Компаньонка живет при доме, на виду, под чужой опекой. Не позор, а служба. Не грязь, а положение. И если повезет, из такого положения открывается дорога к честному замужеству, а не к постели за деньги.

Он поднялся, поправил сюртук и выглянул в окно. Мороз к вечеру крепчал, но снег уже не шел. Дорога до поместья Винокуровых должна быть сносной, хоть и не близкой. А потому надо выехать как можно раньше.

– Велю запрягать, – проговорил он вполголоса, озвучивая свои мысли и как бы «пробуя их на вкус». – Поеду, узнаю, когда Роман Сергеевич вернется. Да и посмотреть надобно – как там здания под массажный комплекс возводятся. Вот это и будет причина моего отъезда для остальных. Только этим ду… дамам любимым, – прошипел Михайлов, – надо сказать, чтобы меня дождались.

И оттого, что решение наконец было принято, на душе у него сделалось чуть спокойнее. По крайней мере, он будет действовать, а не сидеть сложа руки, слушая, как жена в соседней комнате убеждает дочь, что столица ждет ее с распростертыми объятиями.

Глава 8

4 – 5 января 1860 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

В кресле сидеть долго я не стал. Лишь выдохнул устало, да посмотрел на стол – надо перебирать собранные листы, чтобы оценить степень ущерба. Чернильница так и лежала у ножки стола, вокруг нее расплылась темная лужа, от которой по половицам тянулись брызги. Я поднял ее, поставил на каминную полку и только после этого взялся за бумаги.

Разбирал их медленно, лист за листом, разглаживая загнувшиеся углы и откладывая в сторону то, что уцелело. Первые же страницы оказались чистыми – чернила попали на самый край, туда, где шла только подшивка. Я переворачивал ведомости, записки, листы с пометками на полях и с облегчением видел, что кляксы почти везде легли на пустые места: на поля, на оборотную сторону, в промежутки между столбцами. Текст они не тронули.

Настоящая беда обнаружилась на восьми листах. Здесь чернила вошли в строки, как вода в трещину. Буквы расплылись, потеряли очертания, местами от них остались только синие разводы. Я попробовал оттереть пятно «промокашкой» – специальной бумагой, как раз на подобные случаи. Осторожно подцепляя край пострадавших листов ножом для бумаг, я проводил «промокашкой» по наиболее густо расплескавшимся кляксам – но чернила уже въелись в бумагу насквозь. Стоило провести промокашкой, и на листе оставалось просто синее пятно, за которым не разобрать текста. Оттереть не вышло.

Я отложил эти восемь листов отдельно, придавил ладонью, будто это могло вернуть им прежний вид. Именно за них я взялся первым делом, едва раскрыл папку: сведения о количестве образованных людей в Саратовской губернии. Там же шла разбивка по уровню обучения – кто только читать и писать умеет, кто окончил приходское училище, кто уездное, кто добрался до гимназии. Цифры, которые нельзя было восстановить по памяти. Каждая из них была нужна для расчета – какое количество образованных людей уже имеется и насколько необходимо нарастить их количество, чтобы формируемые заводы и мануфактуры не страдали от нехватки квалифицированных работников.

Я выругался про себя, но, перебрав папку еще раз, все же выдохнул. Из всех бумаг пострадала лишь эта малая часть. Большинство листов уцелело, и работа, начатая в Саратове, не пропала даром.

Оставалось надеяться, что восьми испорченных листов не хватит, чтобы рухнула вся статистика.

Утро пятого января выдалось тихим, морозным. За окном, за двойными рамами, Неву затянуло дымкой, и снег шел мелкий, редкий, словно сквозь сито. Я сидел за столом в зале, разложив перед собой листы с тезисами к предстоящему с Чернышевским диспуту, и перечитывал их в который раз. Карандаш давно отложил – править было уже нечего, оставалось только держать все это в голове, чтобы в нужный момент не лезть в бумаги.

Когда в дверь постучали, я подумал, что это Настя. Но вместо нее в зал вошел Тихон с конвертом в руке.

– Барин, вам письмо. Чей-то слуга принес, велел передать в собственные руки.

Конверт был из плотной, чуть желтоватой бумаги. Печать – сургуч с оттиском, какого я прежде не видел. Я сломал ее и вытащил лист. Официальное приглашение в салон князя Одоевского на завтра к восьми часам. Составлено было сухо, по всей форме, но между строк читалось: там меня ждут не ради музыки и светской беседы. Там меня ждут ради спора. Или это я уже себя мысленно накручиваю?

Я положил приглашение на край стола, придавил его ладонью, будто оно могло улететь. Внутри все подобралось, как перед выходом на сцену.

За дверью послышались шаги, потом негромкий голос Насти, и почти сразу – скрип половиц и знакомое покашливание. В дверях появился Мусоргский. Без шинели, в сюртуке, с порозовевшими от мороза щеками и тем особенным блеском в глазах, какой бывает у него, когда он не спал полночи и слишком много думал.

– Не помешал? – спросил он, хотя уже вошел.

– Проходи, Модест. Надеюсь, ты снова не будешь меня агитировать писать музыку, – пошутил я.

– Ничего не могу обещать, – так же шутливо ответил он.

Сняв шапку, он бросил ее на стул и подошел к столу. Взгляд его скользнул по листам, по конверту.

– Стало быть, правда, – проговорил он, заметив характерный оттиск на сломанной печати. – Все правда. До меня доходили лишь слухи, а вчера вечером об этом только и говорили у Милия Алексеевича. Весь Петербург гудит, Роман, о твоей схватке с Чернышевским. Ты понимаешь, что теперь на кон поставлено?

Я откинулся на спинку стула и посмотрел на него.

– Догадываюсь.

– Нет, – Мусоргский покачал головой. – Не догадываешься. Ты ставишь на кон свое имя. Свою репутацию. Положение среди тех, кто у власти. Если ты проиграешь этот диспут, то Николай Гаврилович уж постарается тебя втоптать в грязь. С тобой перестанут здороваться в приличных домах. Не сразу, но перестанут. Ты понимаешь, о чем я?

Он говорил быстро, сбивчиво, и было видно, что он за меня переживает по-настоящему. Но в том же взгляде читался и азарт – не злорадство, а жадный интерес человека искусства, который смотрит, как другой готовится к поединку.

– Все на кон, – произнес я негромко, и потом по ассоциации в памяти всплыли строчки из песни с таким же названием.

Они всплыли в голове целиком, с мелодией, с тем самым напором, от которого хочется расправить плечи. Про то, что обратной дороги нет. Про то, что ставка – вся жизнь, без остатка. Я едва не произнес их вслух – губы уже шевельнулись, но в последний миг я удержался и промолчал.

Мусоргский это заметил. Он подался вперед, глаза его вспыхнули лихорадочным блеском.

– Что? – спросил он. – Что такое? Неужели накатило? Как тогда, у Балакирева? Тебе пришла на ум новая песня?

Я помедлил. Врать не хотелось.

– Накатило, – признался я. – Только озвучивать я ничего не стану.

– Почему? – с какой-то детской обидой в голосе протянул Модест.

– Потому что я уже один раз обжегся на том, что мою песню извратили. Перевернули смысл, приписали мне то, чего я не говорил. И теперь из-за этого мне и предстоит диспут с Чернышевским. Хватит с меня.

– Но Роман, – парень шагнул ближе, – ты же сам слышишь, как оно в тебе звучит. Такое нельзя держать взаперти. Дай хотя бы одним ухом…

– Нет, – оборвал я его.

– Я же никому не скажу. Только мне. У меня в ушах музыка, я пойму с полуслова.

– Нет, Модест.

Он вздохнул, потер переносицу, и лихорадочный блеск в его глазах на миг уступил место почти детской обиде и досаде. Потом он отступил.

– Хорошо. Твое право. Но я все равно считаю, что зря.

Я поднялся и прошел к окну. Снег за стеклом шел все так же ровно, без ветра, укрывая набережную.

– Мне нужно готовиться, – сказал я, не оборачиваясь. – Этот диспут я не хочу пускать на самотек. Ты правильно заметил, Чернышевский – не тот человек, против которого можно выйти нахрапом. Поэтому, сделай милость, не мешай.

Мусоргский устало кивнул. Я видел его отражение в стекле – он стоял, теребя подхваченную со стула шапку, и не знал, куда деть руки. Потом обернулся к двери, за которой послышались легкие шаги.

Вошла Александра. Она была в темном платье, с убранными волосами. Мусоргский тотчас выпрямился, но уходить не спешил.

– Роман, я тебя к завтраку хотела позвать. А вы, Модест Петрович, присоединитесь?

– Доброе утро, Александра Владимировна, – произнес он, и голос его сделался мягче. – Нет, благодарю, я уже откушал. Да и к Роману Сергеевичу по делу зашел.

– По делу? Или снова будете его склонять музыкой заняться? – спросила она с легкой усмешкой.

– Одно другому не мешает.

Он улыбнулся, склонил голову в поклоне и все-таки сделал шаг к двери. Уже взявшись за ручку, обернулся.

– Строки все же запиши, – сказал он тихо. – Хотя бы в стол. Чтобы при оказии их можно было озвучить. Не дай им уйти.

– Подумаю, – ответил я.

Мусоргский кивнул, мазнул взглядом по Александре, отчего та чуть качнула головой, и вышел. Дверь за ним закрылась мягко.

– Благодарю, Александра, я скоро подойду, – ответил я ожидающей моего ответа кузине.

Та кивнула и покинула зал, а я вернулся к столу. Листы с тезисами лежали ровной стопкой. Я снова взял карандаш, прошелся по одному абзацу, по другому, и постепенно внутренний шум от разговора улегся.

К полудню думать над тезисами не было сил. Они были закончены – настолько, насколько вообще можно закончить то, что проверяется только в живом споре. Тогда я поднялся, потянулся и посмотрел на приглашение Одоевского, все так же лежавшее на краю стола.

В голову пришла мысль, как еще повысить свои шансы на успех в диспуте. Достоевский. Вот кто может помочь. Он знает Чернышевского, знает его манеру спорить, его доводы, его темперамент. Уж лучше обкатать тезисы на нем, чем выходить с ними перед полным салоном. Федор Михайлович – человек резкий, но в споре честный, и если кто и сумеет показать мне слабые места моей позиции, так это он.

Я прошел в прихожую, снял с вешалки шинель. Настя выглянула из-за двери.

– Ты куда?

– К Достоевскому. Хочу, чтобы он помог мне обкатать тезисы перед диспутом.

Она кивнула, подошла, поправила мне воротник.

– Возвращайся скорее. Я согрею ужин.

– Постараюсь.

Я поцеловал ее в висок, вышел на лестницу и стал спускаться в морозный, притихший Петербург.

К Достоевскому я добрался позже, чем рассчитывал. На дороге занесло чьи-то сани, груженые дровами, и те перевернулись, от чего образовался затор. Пришлось делать круг, чтобы объехать его.

Дверь открыл сам Федор Михайлович. Он стоял на пороге в накинутом на плечи сюртуке, с пером за ухом, и смотрел на меня пристально, без улыбки. В прихожей пахло табаком и чуть пригоревшим чаем.

– Проходите, Роман Сергеевич, – сказал он и посторонился.

Голос был ровный, но в том, как он прикрыл за мной дверь и на миг задержал ладонь на ручке, я уловил настороженность.

Я снял шинель, стряхнул снег с воротника.

– Вы как будто не рады, Федор Михайлович. В чем дело? Я оторвал вас от чего-то важного? Тогда прошу прощения. Если вы мне укажете на дверь, то обижаться не буду.

Я и сам не любитель внезапных визитов, а потому говорил искренне. Да, если Достоевский меня выставит вон, я не получу его консультации, но и навязчивым быть не собираюсь.

– Проходите, – повторил он, отметая мое предположение.

В комнату он зашел первым, указал на кресло, сам сел напротив, сцепил пальцы. Свет от лампы падал на бледное лицо, на высокий лоб, на темные круги под глазами.

– Видите ли, – начал он, – дело не в отрыве меня от важного. Скажу прямо, без экивоков: прежде я опасался, что вас заденет моя репутация. Бывший каторжанин, опальный, человек, за которым следят. Иные господа брезгуют. А теперь я, признаться, не знаю, чего мне бояться больше. Как бы вы сами не начудили так, что мне снова придется покидать столицу.

Вот этому заявлению я удивился.

– С чего бы? Я не в опале у власти. Уж точно не после статьи Чернышевского.

– Это так, – согласился он. – Пока что так. Но я слышал про ваш диспут у князя Одоевского, а он может пойти непредсказуемо. Никто не знает, чем он закончится. Может выйти, что Чернышевский выставит вас дурачком. Для меня это не страшно, хотя за вас будет обидно. Но может и так статься, что Николай Гаврилович повернет, будто вы – скрытый оппозиционер, который просто испугался последствий открытого голоса. И если власть поверит второму, тогда все может измениться. И повернется быстро, уж поверьте моему опыту.

Я помолчал. За окном смеркалось; снег все так же шел редкий, без ветра.

– За тем и пришел, – заговорил я. – Проверить собственные тезисы перед диспутом. Чтобы меня не сделали ни дурачком, ни оппозиционером.

Достоевский вздохнул, потер ладонью колено.

– Хорошо. Помогу, чем сумею.

Он поднялся, налил себе чаю из почерневшего чайника, вернулся к столу. Разложил передо мной мои листы, придвинул свечу.

– Читайте, – велел он. – Только не спеша. Где я остановлю, там и будем разбирать ваши пробелы.

Я начал читать. Он слушал, склонив голову, изредка постукивая пальцем по столу.

– Пока что, Роман Сергеевич, – вдруг прервал меня Достоевский, – вы идете по провальному пути.

– Почему? – насторожился я.

– Потому что вы решили «сыграть» на его поле. А там у вас шансов нет. К тому же… вы вот мне зачитали полный текст вашей песни, и я понял – она ведь действительно не про бунт против власти. «Руки к небу» – это молитва, а не мятеж. Но Николай Гаврилович не различает этих понятий. Для него все, что не хвалит власть – уже против нее. А все, что против нее – уже его. Вы понимаете, что он уже сделал? Он не критикует вас. Он вас присваивает. Он берет вашу песню, вынимает из нее то, что вы в нее вкладывали, и вставляет свое. Вы для него – не человек с собственной мыслью. Вы – факт. Факт в его полемике. Ему нужен живой пример «молодого дворянства, прозревшего к правде». И вот он вас назначил. Без спроса.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю