Текст книги "Переводчица для Дикаря (СИ)"
Автор книги: Ника Штерн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)
4
***
Замдекана смотрит на меня с ласковым упреком:
– Машенька, я понимаю, что ты устала, но очень прошу: отнесись к этой возможности серьезно! Этот конкурс может открыть перед тобой двери, которые обычно бывают плотно закрыты!
– Для всех, кроме деток со связями! – замечаю я.
– Тебе всего двадцать лет, а ворчишь ты, как старуха, – замечает она беззлобно, и я вдруг чувствую болезненный укол где-то в районе сердца. А ведь она права! С утра до вечера я только и делаю, что ворчу и хмурюсь… – Вот уже и морщинка наметилась между бровями…
Я поспешно разглаживаю лоб ладонью и улыбаюсь:
– Действительно, Марина Алексеевна. Я просто устала.
– Деточка, двадцать лет бывает только раз в жизни! Скоро весна, нужно влюбляться, смеяться… радоваться жизни!
– Вы правы, конечно, просто я все время либо учусь, либо работаю, мне как-то не до глупостей.
– А вот это очень, очень зря! Радость жизни – это вовсе не глупости! Это необходимая часть бытия! – замдекана взмахивает рукой и улыбается мне ангельской улыбкой. Нда… – И даже когда ты думаешь о карьере, о деньгах, а ты девочка практичная… Маша, нужно думать не о зарплате, а об образе жизни, понимаешь? Нужно, чтобы работа не только приносила доход, но и оставляла время и силы на жизнь, на любовь, на простое женское счастье…
Она смотрит на меня участливо и нежно, и мне становится неловко. Такая взрослая женщина излучает радость и энтузиазм, а я на ее фоне выгляжу брюзгливой старушкой.
– Да, конечно, да, я подумаю… – бормочу я и делаю движение, чтобы уйти.
– Машенька, я еще хотела тебя спросить. Мои знакомые, очень интеллигентные люди, ищут переводчицу. Работа несложная и всего на пару часов в месяц, а платить они обещали хорошо. Запишешь телефон?
Заходя в лифт, я нащупываю в кармане бумажку с номером телефона и гадаю, что за работа меня ждет.
Следом за мной в тесную кабину влетает Василий Дикарев и снова толкает меня – второй раз за сутки! Он буквально впечатывает меня в стену, и я вдыхаю его запах – свежий и резковатый, очень мужской. На меня внезапно накатывает слабость, голова кружится, и я чувствую, как крепкая рука подхватывает меня за талию.
– С вами все в порядке? – глубокий бархатистый голос звучит неожиданно мягко, заставляя меня почувствовать себя маленькой и хрупкой.
Мне вдруг очень хочется сказать: "нет, я не в порядке, мне нужна помощь и опора". Мне безумно хочется опереться на эту руку, прильнуть к ней, стать слабой и нежной. Хочется, чтобы он обнял меня крепче и так и держал, бесконечно долго, или даже поднял на руки и понес туда, куда нужно ему...
Волевым усилием стряхнув с себя морок, я отвечаю:
– Все в порядке. Просто вы меня толкнули, – и неуверенно ерзаю в его объятиях, как будто стараясь выскользнуть из них.
Это ведь ненормально, что он до сих пор обнимает мою талию. Люди в лифтах так не делают. Мое сердце бешено стучит, кровь упругими толчками шумит в ушах, а грудь наполняется каким-то странным жаром. Может, мне не стоило пить этот капучино – бог знает, что они в него намешали.
Дикарев на секунду ослабляет хватку, и я вдруг чувствую острый укол разочарования. Но это длится только мгновение. Он вовсе не отпускает меня, лишь крепкой рукой разворачивает к себе и, нагнувшись к самому моему лицу, то ли мурлычет, то ли шепчет:
– Я еще вчера должен был перед вами извиниться, – я чувствую его дыхание на коже и понимаю, что если хоть чуть-чуть пошевелюсь, его губы коснутся моих.
Я вижу очень близко его янтарные, как у хищника, глаза, густые ресницы и гладко выбритую кожу подбородка, ощущаю запах – смесь парфюмерии и какого-то особого, только ему присущего аромата, очень свежего и очень волнующего.
Мое сердце бьет в набат, словно я нырнула и задержалась на глубине без кислорода. Еще немножко, и я потеряю сознание. Я зажмуриваюсь и, изо всех сил стараясь не шевелиться, произношу:
– Просто… отпустите меня.
Он продолжает держать меня уверенно и в то же время мягко, и я вдруг понимаю, что никогда еще мне не было так хорошо от прикосновения другого человека. Но тут лифт дергается, и его рука ослабляет хватку, скользнув по талии и попе вниз. Я глубоко вдыхаю и цепляюсь за поручень в кабине лифта – никогда не понимала, зачем они нужны, а сейчас очень кстати, ведь мои ноги подкашиваются от слабости.
В кабину входят три студента, переговариваются так, будто не попали в центр урагана. Я медленно дышу, стараясь успокоить пульс, и искоса смотрю на профиль Дикарева.
Он уставился прямо перед собой. Янтарные глаза совершенно спокойны, губы сомкнуты, дыхание ровное – по нему ни за что не скажешь, что минуту назад он прижимал меня к себе и шептал этим своим низким голосом…
Хотя – это на меня так подействовало, а он, может, так делает три раза в день? Вот сколько раз в день в лифте ездит, столько раз и обнимает девушек… Господи, что за ерунда крутится в моей голове!
Вот он опускает взгляд, смотрит на часы, потом будто невзначай делает движение подбородком в мою сторону – и я вспыхиваю и прячу глаза. Вдруг он заметил, как я на него косилась? Идиотка.
Когда лифт наконец приезжает на первый, я расталкиваю всех и выскакиваю в холл универа, как будто спешу на пожар. Мне все равно, что он обо мне подумает. Он вообще не будет обо мне думать. С чего бы это. Я не дала ему ни малейшего повода.
Ого, а судя по первому контакту, эта Маша с глазами-льдинками – настоящий огонь!
5
***
Вообще-то я не плакса, но сейчас слезы закипают в глазах сами собой. Я смотрю на дырку в сапоге и ненавижу всю обувную промышленность разом. И свое безденежье заодно. Если бы отклеилась подметка, я могла бы сама подклеить, делала так уже не раз. Но теперь разорвался сам материал. Прореха длиной в несколько сантиметров, такую самой не заклеить. В мастерской тоже могут отказаться брать. Да даже если и возьмут, это минимум на несколько дней. А в чем я буду ходить в это время? Скользить по льду в кедах?!
Я иду очень осторожно, стараясь не наступать в мартовские лужи и избегать снега – но это очень тяжело. В марте под ногами либо одно, либо другое. От всего, что пришлось пережить сегодня, голова идет кругом. Мне очень хочется сейчас не делать ничего. Дотащиться до общаги, налить себе горячего чаю и улечься с книжкой, хотя бы на несколько часов забыв об уроках, подготовке докладов, переводах для издательства…
Кстати, об издательстве. Им давно пора со мной рассчитаться за перевод, который я сдала еще в январе. Там было много работы, и денег вполне может хватить на недорогие сапоги.
Добравшись до своей комнаты, я с облегчением понимаю, что Галка пока не пришла. Побыть в одиночестве – именно то, что мне сейчас нужно. Я включаю чайник и неожиданно вспоминаю, как меня обнимал этот Дикарев.
От ощущения большой мужской ладони на моей талии внутри живота что-то сладко тает, как мороженое на блюдечке. Стыдно принаться, но мне очень хочется повторить это снова и снова. Я ведь никогда еще не обнималась с мужчиной – не потому, что у меня принципы или что-то в этом роде. Просто… мужчин в нашей семье не было, а никто из парней не нравился мне достаточно, чтобы дошло до прикосновений. Для меня никогда не было делом чести потерять девственность или побыстрее познать сексуальные радости – я об этом и не думала толком, потому что никогда не была влюблена. И вот, оказалось, что я очень даже реагирую на мужские прикосновения. И узнала я это благодаря человеку, который далек от меня настолько, насколько это в принципе возможно.
Василий Дикарев, сотрудник ведущей айти компании, мажор, хам и высокомерный сноб, у которого одни туфли стоят, как весь мой гардероб. Между прочим, если разобраться, то его поведение в лифте – это нормальный такой харрасмент. Пришел нанимать себе сотрудников – и при первой же возможности прижал потенциальную кандидатку в лифте. Это что же, у них там в СВЕТе это считается нормальным?
Тряхнув головой, я с усилием возвращаюсь в разумное состояние и пишу редактору в издательство: “Буду очень признательна за выплату гонорара за перевод”. Ответа нет. Открываю конспект, просматриваю записи к завтрашнему семинару, которые сделала в библиотеке. И тут мобильный тихо звякает:
– Мария, извините, но выпуск этой книги под вопросом, ее опять пришлось передвинуть в редакционном плане – возможно, она пойдет в печать осенью. Извините, пожалуйста, я оформлю выплату гонорара вам при первой возможности. Спасибо за понимание.
Спасибо за понимание?! Нифига себе! То есть денег мне не дадут, точнее, дадут неизвестно когда. И при этом я не могу даже возразить, поспорить, повозмущаться. Меня уже благодарят меня за понимание. От меня ждут, что я буду кроткой и послушной девочкой. Ну, собственно, такой я и была. Я ведь уже два года сотрудничаю с издательством, и задержка гонорара случается не впервые. Просто сегодня я почему-то реагирую совсем не как обычно. Как будто, прижав меня к себе, Дикарев открыл какую-то заглушку, которая запирала робость, рассудительность и спокойствие. Меня качает на эмоциональных качелях, слезы опять подступают к горлу. Что со мной?
***
Ближе к вечеру, уже успокоившись, я звоню по номеру, который взяла у замдекана. Отвечает мужчина.
– Знаете, у нас не совсем стандартная ситуация. Деликатная, – мнется собеседник, назвавшийся Сергеем Анатольевичем. – Моей маме нужна помощь.
– Марина Алексеевна сказала, что вам нужен переводчик…
– Да, вот именно, вот именно... Дело в том, что мама очень пожилой человек. И ее нужно сопровождать к врачу. Иногда. Приблизительно раз в месяц.
– Ваша мама наблюдается у иностранного врача?
– Ах, нет, нет… Врач русский, это очень хороший специалист, лучший в своей специальности в Москве…
– Простите, но я не понимаю, – признаюсь я.
– Дело в том, что моя мама выросла в Германии. Понимаете? – я что-то мычу в ответ, и Сергей Анатольевич, наконец, решается описать ситуацию полностью. – Мама с рождения и до школьного возраста почти не говорила по-русски. Она с родителями жила в Германии, родители много работали, а она ходила в немецкий садик, у нее была немецкая няня и подружки – немки. И когда семья вернулась в Москву, мама говорила только по-немецки. Потом она, конечно, выучила русский и прекрасно говорила на нем всю жизнь. Но теперь у мамы деменция, и когда она нервничает, или беспокоится, она, к сожалению, совершенно забывает русский язык и говорит только по-немецки.
Я секунду потрясенно молчу, но потом включаюсь:
– Это, наверно, очень неудобно!
– Да, конечно. Это каждый раз происходит внезапно. Она может начать говорить по-немецки с гостями, с сиделкой… Однажды напугала сантехника – он возился под раковиной, а мама подошла и что-то громко сказала по-немецки, он испугался и сильно ударился там внизу о какую-то трубу.
Я представляю эту сценку и с трудом сдерживаю смех.
– Да, очень неудачно…
– Не то слово! – подхватывает Сергей Анатольевич. – А главное, врачи! Каждый раз, когда мама видит человека в белом халате, она напрочь забывает русский язык! И мы оказываемся в тупике – ведь врачу нужно, чтобы она отвечала на вопросы о самочувствии, а в семье, к сожалению, немецкого языка никто не знает…
– Значит, нужно переводить на визитах к врачу, да?
– Да! Да! – радостно подтверждает Сергей Анатольевич. – Это деликатное дело, к маме нужен подход, и молодая интеллигентная девушка – как раз то, что нам нужно. Вы, пожалуйста, не волнуйтесь! Она не агрессивная, просто заговаривается. И мы будем платить вам по сто евро за выезд.
Сто евро! Да это же целое состояние! Пока я прихожу в себя, Сергей Анатольевич добавляет:
– Это будет занимать буквально час, может, полтора. И вам не придется никуда добираться самой. Водитель будет заезжать за вами, а после приема будет отвозить обратно. Вы где живете?
– В районе университета, – говорю я расплывчато.
– Это прекрасно. Мама живет на даче, дорога оттуда идет прямо мимо вас. Так что, мы договорились?
Если за мной будет приезжать машина, я спокойно смогу выйти в кедах, и это даже не покажется дикостью. Конечно, я соглашаюсь. Заработать сто евро за час – это как заглянуть в мое будущее ценного высокооплачиваемого специалиста. Первый визит старой дамы назначаем на послезавтра.
6
***
– Как думаешь, Галь, мне можно признаться, что я живу в общаге? – говорю я, тщательно разглаживая мельчайшие складочки на черной рубашке. Она у меня любимая – подо все.
– Ха, – фыркает Галка. – А чего нет-то? Какая им разница?
– Как-то неудобно, наверно, что за мной прямо к подъезду будет приезжать машина? – продолжаю сомневаться я.
– Слушай, Свиридова, тут тебе не глухая сибирская деревня. Тут, вообще-то, всем пофиг, кто за кем приезжает. Ты чего боишься, вообще?
– Ну… – неопределенно тяну я. – Не то, чтобы конкретно чего-то, но мало ли, что люди подумают…
– Маш, на испорченную женщину ты, прости меня, не тянешь. А если тебя даже в этом и заподозрят – только больше будут уважать, – авторитетно заявляет Галка и тут же спрашивает: – А как думаешь, почему Чеко мне не пишет? Он уже три дня на сайте не появлялся… Может, у него там кто-то есть?
Взглянув в Галкино лицо, я решаю, что ей вовсе не обязательно знать, что я на самом деле думаю о виртуальных романах с горячими испанцами.
– Галь, не дергайся. Либо он занят и напишет потом, либо он тебя не ценит и тогда он просто дурак и тебе такой не нужен.
– Да? Ты правда так думаешь?
Галка готова говорить на эти темы часами, и за минувшие два дня мы обсудили Чеко и его поведение не меньше ста раз. Но в этот момент мне, слава богу, звонит водитель старой дамы.
– Галь, прости, мне пора! – я еще раз придирчиво осматриваю себя в зеркале. Выгляжу прилично. Джинсы, черная рубашка, кеды, сверху куртка. Я даже немного подмазала губы, хотя обычно этого не делаю. – Пожелай мне удачи!
– Ни пуха! – кричит Галка мне в спину. И через пять минут я уже сажусь в теплое и благоухающее нутро черного “мерседеса”, на заднем сиденье которого улыбается миленькая старушка с безупречной укладкой.
***
– Здравствуйте, милочка, – она протягивает крохотную руку с искривленными, унизанными кольцами пальцами, и представляется: – Аглая Константиновна.
– Очень приятно, – отвечаю я. – Маша.
– Маша, какое прекрасное имя…
Машина мягко катит по проспекту, а я в растерянности думаю, что пока переводить совершенно нечего.
– Сколько вам лет, деточка, откуда вы, чем занимаются ваши родители?
Этот допрос меня немного смущает, но раз уж я решила стать личным переводчиком старой дамы, нужно соответствовать.
– Мне двадцать, я учусь на третьем курсе университета. Приехала из Сибири. Мама у меня учительница, а отец… инженер, – выдаю я, решив, что совсем необязательно рассказывать, что отца я в последний раз видела года в три – и конечно, не имею понятия, кем он на самом деле работает. – А вам, Аглая Константиновна?
Старушка слегка опешив, смотрит на меня:
– Eigentlich ist es nicht üblich, Damen solche Fragen zu stellen… – “Вообще-то дамам такие вопросы задавать не принято…” машинально перевожу я и дальше слушаю ее немецкий язык, который звучит немного старомодно и очень изысканно, как будто со мной говорит актриса из черно-белого кино. – Но вам я отвечу. Мне восемьдесят три года. И я давно не работаю. Вообще, мне в жизни мало приходилось работать. Я рано вышла замуж – и очень удачно, знаете ли. Мой покойный супруг был очень порядочным человеком и ценил женскую красоту. Он всегда так заботился обо мне. Я никогда ни в чем не нуждалась. Одно время работала в… как это сказать… Министерстве образования. Да. Но там мне было очень скучно. А вы уже замужем, Маша? Или имеете молодого человека?
Ну вот, а я волновалась, что не отработаю свои деньги. Интересно, почему вдруг Аглая Константиновна перешла на немецкий? Вспомнила. что едет к врачу, или ее действительно так расстроил мой вопрос про возраст? Она говорит так красиво, что я совсем забыла о своем волнении и дальше продолжаю щебетать по-немецки:
– Нет, у меня никого нет. Все время занимает работа и учеба.
– Но это ведь совершенно неправильно! Aber das ist völlig falsch! – возмущается Аглая Константиновна. – У вас обязательно должен быть молодой человек – кто-то, кто заботится о вас, дарит вам духи, цветы, водит на концерты!
Похоже, тут не прокатят мои мысли о женской независимости, самостоятельности и профессионализме. В конце концов, зачем разубеждать старушку? И я решаю ей подыграть:
– Natürlich haben Sie recht. Разумеется, вы правы. Просто до сих пор мне не попадался ни один человек, который мне показался бы привлекательным.
– Вы очень красивы, Маша. Вы это знаете? У вас очень необычные глаза, они похожи на льдинки. Это обязательно нужно подчеркивать. Вы зря носите у лица этот черный цвет. Вам нужна голубая блузка! Пообещайте, что вы будете носить голубой!
Похоже, Аглая уже мысленно распланировала мой будущий гонорар. Хорошо, что я не надела порванные сапоги – от нее такая деталь не укрылась бы, это точно.
– Хозяйка, мы приехали, – произносит водитель с переднего сиденья, и я мысленно благословляю его. Старушка, безусловно, приятная, но разговоры, которые она ведет, поддерживать довольно трудно. Похоже, в ее время понятия личных границ не существовало.
Мы торжественно выгружаемся из “мерседеса”, и я подхватываю Аглаю Константиновну под хрупкий локоток. Водитель уезжает, попросив позвонить ему, когда мы закончим. И я веду старушку внутрь большого вестибюля, умоляя кого-то там наверху не позволить мне облажаться в непривычной ситуации.
Но все проходит гладко. В клинике прекрасно знают Аглаю Константиновну, ее карточка уже находится у врача, а до лифта нас провожает любезный молодой человек в костюме и с заученной улыбкой на устах. Он скользит по мне абсолютно незаинтересованным взглядом, и я успокаиваюсь, почувствовав себя в привычной роли невидимки.
Врач, который встречает нас в кабинете, мог бы сниматься для рекламных проспектов: высокий и широкоплечий, с серебряными висками и безупречной белозубой улыбкой, он выходит из-за стола, чтобы поприветствовать свою пациентку, и замечает:
– О, вы сегодня приехали с помощницей? Или это ваша родственница?
– Машенька – мой ассистент, – с гордостью кивает маленькая старушка. – Не правда ли, она красавица?
– Несомненно, несомненно, – любезно отвечает доктор и приступает к работе: – Ну, расскажите, пожалуйста, о вашем самочувствии.
Аглая Константиновна нервно ерзает на стуле и опять переходит на немецкий:
– Nun, wie soll ich Ihnen sagen... Im Großen und Ganzen ist alles in Ordnung.
Врач бросает на нее растерянный взгляд, и я включаюсь:
– Аглая Константиновна говорит, что у нее все в порядке.
– О, так вы переводчик! – в голосе врача звучит облегчение. – Какая прекрасная идея! Значит, продолжим…
Через двадцать минут мы с Аглаей Константиновной выходим из кабинета.
– Danke, liebes Kind. Normalerweise werde ich von diesen Arztbesuchen so müde. Alle reden durcheinander, keiner versteht etwas… (Спасибо вам, дорогое дитя. Обычно я так устаю от этих визитов к врачу. Все кричат, никто ничего не понимает…) – благодарит меня Аглая Константиновна, и я вдруг думаю, как наверно, тяжело ей приходится в моменты, когда никто из окружающих не может ее понять. Мое сердце сжимается, и я совсем по-новому смотрю на ее аккуратно завитые локоны и персиковый шарфик, от которого пахнет старой пудрой.
– Machen Sie sich keine Sorgen, bitte (не волнуйтесь, пожалуйста), liebe Аглая Константиновна. Я буду ездить с вами к врачу каждый раз, когда вам это будет нужно.
– Спасибо вам, деточка, – отзывается она по-русски и легонько гладит меня по руке. – Но пообещайте, что вы решите вопрос с вашей личной жизнью.
От этой заботливой бесцеременности мне становится немного противно, и я молчу.
– Вы совсем одна в большом городе, верно? Это неправильно. Хотите, о вас буду заботиться я?
Если она что-то в таком роде выдаст дома, ее родственники вряд ли обрадуются. Одно дело – найти для старушки переводчицу, и совсем другое – вешать на себя какие-то дополнительные личные обязательства. Нужно что-то срочно придумывать!
– Не беспокойтесь, пожалуйста! На самом деле, у меня есть кое-кто на примете, – бодро вру я, надеясь, что Аглая Константиновна не догадается, что это абсолютный экспромт.
– Правда? Вы сейчас все мне о нем расскажете! – ее глаза загораются, и пока мы едем в черном “мерседесе” обратно к общаге, я развлекаю Аглаю Константиновну рассказом о своем “принце”. Чтобы получалось убедительно, я беру за основу образ Василия Дикарева – который, конечно, приходится здорово приукрасить.
– Он немного старше меня, и у него уже есть работа. Он очень хороший специалист…
Старушка делает нетерпеливый жест и говорит:
– Хорошо, когда у мужчины есть деньги. Еще важнее, чтобы он умел их заработать, если что-то случится. Но вы же не работаете в отделе кадров, вы выбираете отца для своих будущих детей! Какого цвета у него глаза?
И тут я внезапно краснею до ушей. Вспоминаю Дикарева, нависшего над моим лицом, жар от его дыхания на моей коже и ощущение волнения и одновременно странного покоя от прикосновения его руки.
– О, я вижу, он не просто у вас на примете, деточка! У вас с этим мужчиной страсть! Уж поверьте, я умею видеть такие вещи…
– Глаза у него янтарного цвета, – говорю я в страшном смущении. Неужели у меня на лице написано все, что я чувствую?!
– О, как это эффектно! Янтарные глаза… А волосы? А фигура? Он атлет?
– Ну, он довольно красивый. И высокий, – мой голос дрожит от смущения, и Аглая Константиновна, наконец, это замечает.
– Вы выбрали замечательно, Маша. Нельзя размениваться на людей, которые вам не нравятся. Роман нужно иметь только с тем мужчиной, от которого у вас захватывает дух, – говорит она, и ее взгляд мечтательно затуманивается… – Ich erinnere mich, welch großartiger Mann mein Verehrer war... Er war meine wahre Leidenschaft, an die ich mich noch Ewigkeiten erinnern werde. Mir wird immer noch ganz warm ums Herz, wenn ich mich an seine Liebkosungen zurückerinnere! Wissen Sie, wie wir es getrieben haben? (Помню, какой шикарный был у меня любовник... Это была страсть, о которой можно вспоминать десятилетиями. Я до сих пор вся горю, когда вспоминаю его поцелуи! Знаете, что мы вытворяли?)
Вот уж не ожидала, что старушка с деменцией может вогнать меня в краску не хуже Василия Дикарева! Я с ужасом понимаю, что Аглая Константиновна сейчас погрузится в воспоминания, о которых посторонним знать совсем не обязательно, но тут “мерседес” сворачивает на улицу, где стоит моя общага, и с облегчением слышу голос водителя:
– Почти приехали!
– Аглая Константиновна, нам пора прощаться! Спасибо вам за приятный день, обязательно увидимся снова!
– Спасибо вам, милое дитя! Вы очень помогли. Не теряйте времени, занимайтесь любовью, пока вы молоды! – старая дама сияет всеми своими морщинками, и я понимаю, что совсем не могу на нее сердиться.
Водитель, открывший мне дверь, молча достает бумажник и вынимает из него бумажку в сто евро. Я благодарю и прячу деньги в потрепанный кошелек, который никогда не видел валюты. Ничего, это только начало. Я упорная! А этой суммы мне хватит на новые сапоги и еще на какие-нибудь радости!
***
Анкеты участников конкурса приходят уже пару дней. Сначала уведомления приходили одно за другим, потом поток поредел. Но сорок с лишним кандидатов – это даже больше, чем я рассчитывал. Я просматриваю файлы в облаке, когда в рабочем чате всплывает сообщение от Шефа:
– Вась, зайди. Потолковать надо.
Шеф – хороший мужик, но иногда мне кажется, что было бы еще лучше, если бы он не был хозяином компании СВЕТ. Директор и собственник в одном лице – это слишком большая нагрузка. Бизнес нужно делать с холодной головой, поэтому иногда для непосредственного руководства бизнесом лучше наемный топ-менеджер. Впрочем, я понимаю Шефа. И сам, когда создам собственную компанию, вряд ли доверю кому-то ею руководить.
Петенька сидит сбоку от отцовского стола, и я мысленно матерюсь. Как же надоел этот сыночек! Мне иногда кажется, что постоянное присутствие этого наследника Шефа – моя расплата за то, что я отказался от профессии, которой занимались мои предки. Хотел избежать семейственности? Получи!
– Как прошло в университете? – спрашивает Шеф.
– Все отлично. Провел презентацию перед студентами 3 и 4 курсов, уже прислали больше сорока анкет.
– Анкетирование?? – Петенька делает удивленное лицо, и я с удовольствием его срезаю:
– Да, чтобы облегчить отбор кандидатов, я с представителем факультета иностранных языков разработал анкету.
– С фоточками? – с подковыркой продолжает папенькин сын, но Шеф его прерывает и обращается ко мне:
– А как проведешь отбор? Получится сделать это быстро?
– Уложимся в пять недель. Сейчас еще несколько дней будем ждать всех кандидатов, потом приступим к испытаниям.
– Как это будет выглядеть?
– Проверим на навыки письменного перевода, потом будут расшифровывать и переводить аудио – чтобы мы поняли, как кандидаты умеют воспринимать на слух естественную речь. А потом тех, кто справился с этими заданиями, испытаем в боевых условиях, на банкете в середине апреля. Там как раз будут потенциальные партнеры из разных стран, все нужные нам языки будут представлены не дикторами, а живыми людьми.
Шеф удовлетворенно кивает:
– Но смотри, на этом банкете мне нужно не больше пяти твоих студентов, чтобы они не разрушили там всю атмосферу. Все же мероприятие не для развлечения делали.
– Да, хорошо, – подтверждаю я. – К этому времени отсеем всех лишних.
– А запись аудио? Нанимаешь актеров? Или будешь использовать ИИ?
– Для обучения ИИ все равно нужен образец голоса. Актеры… – мне неудобно говорить Шефу, что на деньги, которые он выделил на проект, невозможно нанять нескольких переводчиков, да еще и актеров. Но я снова подавляю гнев и произношу только: – актеров будем выбирать из своей же среды. В идеале у нас будет пара человек с хорошим запасом языков и с приятными голосами, которые будет имитировать ИИ.
Шеф снова кивает и смотрит на сына Петю, который с отстутствующим видом копается в телефоне. Мне кажется, что на его лице написано сожаление.
– Значит, после майских сразу надо засадить их за работу, – говорит Шеф с легким вздохом. – Иначе к международной выставке не успеешь обучить алгоритм.
– Я тоже хочу участвовать в отборе, – внезапно заявляет Петенька, и Шеф смотрит на него с сомнением. После короткой паузы он говорит:
– Это проект Василия. Он решает, кто в нем участвует.
Эта сцена чем-то похожа на Совет волчьего племени из «Маугли». Зрелый самец решает, кто из молодых будет следующим вожаком. По людским законам, наследником Шефа является Петенька. Но в честном волчьем бою со мной шансов на победу у него почти нет. Петя – не тупица и не бездарь, но наличие у папы огромной передовой компании мешает ему всерьез чем-нибудь увлечься. Зачем напрягаться, если твое будущее гарантировано? Рано или поздно Петя унаследует компанию, название которой известно каждому жителю страны. Но Шеф, который строил эту компанию с нуля, относится к делу серьезно. Он не хочет видеть, как сын угробит все созданное с таким огромным трудом. И он сталкивает нас с Петей, чтобы дать сыну возможность повзрослеть. А меня – проверить на прочность. Если я справлюсь с запуском и раскруткой гаджета-переводчика, мне дадут карт-бланш на следующие проекты, миллионные инвестиции и даже пакет акций СВЕТа. Если нет – проще будет уволиться сразу. Издевательств Петеньки я точно не перенесу.
– Петь, конечно, я пришлю тебе все документы по проекту, и подумаем, на каком этапе ты сможешь присоединиться, – отвечаю я максимально дипломатично.
– Готов помочь тебе с тестированием самых хорошеньких студенток, – глумливо отвечает Петька, и я уже еле сдерживаюсь, чтобы не нахамить ему.
– Так, спокойно, мужчины, – вмешивается Шеф. – Василий, ты свободен. Иди, занимайся. А ты, Петр, подключайся к проекту, если сможешь принести пользу. Реальную пользу!
Вернувшись к себе, я с силой несколько раз бью по столу кулаком так, что письменный прибор слегка подскакивает. Петенька, только его мне здесь не хватало! Мало того, что он уговорил Шефа урезать бюджет! Мало того, что у меня гора работы! Теперь еще и с ним возиться, держать его под контролем, чтобы не мешал, и отвечать на его идиотские шуточки! Конечно, ему не нравится, что отец готов сделать меня акционером СВЕТа – тогда Петенька пожизненно будет связан со мной общим бизнесом. Но и Шефа я понимаю – пристегнув к сыночку профессионала, он защитит СВЕТ от бездарной гибели. В общем, мы повязаны с Петей деньгами и перспективами, и с этим приходится как-то жить.
Чтобы восстановить ощущение контроля над происходящим, я снова открываю облачную папку с анкетами. Кандидаты с двумя языками, с тремя… А где же эта Маша с льдистыми глазами, о которой мне битый час вещала замдекана? Ах, какая талантливая девочка, какая работоспособная, и ей очень, очень нужна перспективная работа в вашей компании, она ведь из провинции и совсем без связей… И где же ее анкета? Или звезда филфака с пятью европейскими языками решила, что работать со мной ей не интересно?
***
Я наливаю чай в любимую кружку с котиком и в задумчивости подхожу к окну. Сегодняшний день выдался суматошным и странным. Никогда я еще не была в клинике, где лечатся состоятельные граждане. Стены там покрашены в красивые теплые цвета, в холлах висят картины в затейливых рамах, лифты сияют чистотой, а персонал приветливый и дружелюбный. Там нет вечных фикусов в кадках, которые обязательны в каждой бюджетной поликлинике – сколько я их насмотрелась, когда возила маму по врачам! Врач с внимательными и ласковыми глазами, который осматривал Аглаю Константиновну, ничем не похож на замученных жизнью, мрачных участковых у нас в провинции, и времени на пациента у него сколько хочешь – по крайней мере, так кажется. Но самое удивительное – это, конечно, сама старушка, для которой что этот врач, что шикарная машина с водителем – привычная повседневность, которой она не замечает. Интересно, она хоть представляет, как живут обычные люди – такие, как Маша, как ее мама? Она ведь даже из ума выжила не как обычные люди – забыла родной язык, это же надо! И эти ее разговоры... Я и подумать не могла, что женщина, которой перевалило за восемьдесят, может предаваться воспоминаниям о поцелуях! Выходит, крышесносная страсть из кино и романов случается на самом деле?
Я чувствую ладонями тепло от чайной чашки и прикрываю глаза, чтобы лучше вспомнить его прикосновения. Дикарь – ему подходит это слово. Несмотря на весь внешний лоск, в нем чувствуется что-то необузданное, сильное, властное. Интересно, он хотел меня поцеловать, когда обхватил своей мощной ручищей в лифте? А я, я бы этого хотела?..
