Текст книги ""Обручальник" против (СИ)"

Автор книги: Ника Ракитина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

«Потому что сердце твое видит, что нужнее, а слишком замудренная голова сердце слушать отказывается».

– А ты… всегда загадками говоришь?

Ну в самом деле: сказал, а ничего не объяснил, только запутал больше.

«Вот скажи мне, девица, как ты себя чувствуешь здесь, на „Обручальнике“? Как любимого своего воспринимаешь?» – снова спросил вместо ответа Котел.

– Как обычно, – пожала плечами девушка. – То одной его улыбке радуюсь, то слез сдержать не могу. Хотя здесь он хоть улыбаться начал, а то ж только шипел на меня полгода почти.

«А почему шипел, ты и не подумала, конечно. Ох, души чистые, как же вы в себя верить не любите!»

– Отчего же? – почти обиделась Марина. – Я и так знаю, что я не самый плохой человек на свете. И лучше найдутся, конечно, да только чего мне не хватает, то еще возьму, есть время. Хоть Андрей и считает молодость мою недостатком, – и тут же пригорюнившись добавила: – Вот только до него мне расти и расти. Когда еще смогу с ним сравниться… Да и…

«Что, думаешь, дело есть ему до того, что не благородная ты? Чем же тогда первая жена подошла?»

– Так не подошла же, и теперь он на таких больше не посмотрит. К тому же у него другая есть, дворянка, небось. А со мной он порвать решил даже то, что ложной сплетней нас связало.

«Ты о той другой не вспоминай, сегодня есть – завтра не будет, не душевного полета птица она, телесного».

– Думаешь, я не понимаю? Где я и где он… – вела свое Марина.

«Не понимаешь. Не по тому судишь. С чего ты решила, что он снобом стал? Не стал, не имеет для него значения, что ты не дворянка».

– Да если б он лишь родовит был! Не в том дело! Знания сравни, я ж рядом с ним дура дурой получаюсь. Еще и доказала это не раз.

«Не ты ли только что утверждала, что все у тебя впереди, все успеешь? Вот и учись. Андрей твой тоже не родился великим сыщиком. Но учился же и выучился. Так чем ты хуже? Или уже поставила себе планку, выше которой прыгать не собираешься? Знаю я вас, барышень юных: ах, я не смогу. Скажешь, не можешь стать таким же профессионалом?».

– Могу, конечно, и вывернусь наизнанку, чтобы над собой вырасти, чтобы ему не стыдно было со мной рядом. Да только чему это поможет?

«Вот ты сердца своего не слушаешь, а он – души. Душа его к тебе тянется, да только он ей не верит. Тоже ведь разумник, как и ты. Но ты не смотри, что он сейчас такой. Запрягает-то он долго, зато потом не остановишь. Как поймет, что никто ему другой не нужен, чем хочешь пожертвует, выше головы прыгнет, а свое отстаивать станет. И не остановит его ни то, что ты не дворянка, ни то, что младше, ни то, что всему в вашем деле сыщицком выучиться еще не успела. Ох, не завидую я тому, кто у него на пути станет – сметет».

Показалось, Котел хохочет. Но и гордится Андреем. Клюева фыркнула:

– Сказки это все! Что ради любви всем пожертвовать можно и горы свернуть. Где она, такая любовь? – сказала вроде уверенно, а голос-то дрогнул: хотелось надеяться, хотелось, чтобы старый разумный механизм прав оказался. Да только с высоты надежд падать больно. – Уж точно не у меня, что бы ты ни говорил, – закончила решительно.

«Я-то и промолчать могу, Марина Клюева, да только зачем ты тогда сюда пришла? Хотела ответы на свои вопросы получить – так не отворачивайся. Любит он тебя, только сам этого не понимает, не признается себе, мучается. Любые объяснения чувствам своим находит, а правде в глаза посмотреть боится».

– Мне это уже говорили. Даже не раз. Только…

«Ты слушай, что я тебе говорю, раз умных людей не послушала. Я же здесь не просто так поставлен. И корабль этот не просто так пары соединяет. От сотворения то во мне заложено было, а после еще Дуняша всю свою любовь нерастраченную выплеснула. Хоть и прокляла Котовых на несчастливые браки, а другим никому зла не желала. Вот и дарит теперь ее любовь особую магию – находить пару. Одно плохо: дар-то принять может любой, а вот счастье свое построить – умение и терпение нужно. А это не всем дано. Ты вот тоже жить торопишься, а того не понимаешь, что Андрей твой обжегся на молоке и теперь на воду дует. А еще себя жалеет. Да, не хмурься. Думаешь, такое только с вами, юными барышнями, случается? Думаешь, ему не обидно за напрасно потраченные годы? И боязно снова время потратить на бабу недостойную».

– Значит, та – достойная? – с горечью спросила Марина.

«Ты совсем меня не слушаешь?»

– Слушаю. И все понимаю. Но… если все так, как ты говоришь… Почему… не я? Может…

«А ну цыть! Ишь чего удумала! Думаешь, постелью любовь купить можно? Одна уже у него сторговала. Вон, снова девичью фамилию носит. Вот уж что для него не плата, а товар порченый. Даже не думай. Страсть проходит, а если за ней нет ничего, так и остается пустышка. Ему и одной хватило, новая не нужна. А ты под его равнодушием деланным пустым местом себя уже почувствовала. Хочешь снова?»

– Не хочу, – Марина поежилась. Думала она и о таком, думала, что скрывать. Только и в этом-то неумеха. А у кого совета спросить? Не у Мигелито же. Не смогла бы она, каким бы другом его ни считала. А артефакт… он же в делах любовных собаку съел. Это она ничегошеньки не понимает. – Только он же собирается помолвку разорвать…

«Какую помолвку? – хихикнул в голове Котел. – Вы помолвлены?»

– Н-нет… – растерялась Клюева.

'Значит, и рвать пока нечего. Вот как обручитесь, тогда и поговорим, насколько у него с этим разрывом все серьезно, – артефакт снова захихикал.

Впрочем, второй и последний ужин на борту «Обручальника» снова закончился бедламом. Марина бедняге Тихону была даже благодарна. Конечно, сцену раздора можно и утром сыграть, и не исключено, что Андрей так сделать и предложит, хоть и принято здесь, чтобы самые главные события за ужином происходили. Но еще одна ночь отсрочки почему-то поселила в душе уверенность, что все будет хорошо. Словно сама судьба отводила их от разрыва помолвки. Или это Котел постарался?

Уходила от него Марина не слишком-то и взбодрившись. Странный он все же, артефакт этот. Или оттого и странный, что артефакт? Разум-то у него есть, и людей он в чем-то лучше них самих понимает, да только понимание то – от вещи, у которой души нет и никогда не было. А душа, она ведь не только любовью полна, но еще сомнениями и страхами, обидами, что еще больше страхов порождают, надеждами, умирающими в муках, когда не оправдываются.

Если и правы все, кто доказывает, что Андрей ее любит, то любовь та ему самому не нужна. А ненужное выкидывают. Вот и он избавится рано или поздно, и даже не напрягаясь, ведь она уедет скоро. А с глаз долой – из сердца вон.

Хоть и стыдно было снова плакаться другу, но в своей каюте Марина тут же принялась за письмо.

'Не знаю, чего сейчас во мне больше – растерянности или отчаянья. Если уж даже старый разумный артефакт без сомнения утверждает, что любит меня Андрей, но сам этих чувств не понимает и их бежит, как не поверить? Вот только кто же станет по собственной воле убегать от того, что дорого? Получается, не нужна ему эта любовь, и избавиться от нее он постарается при первом же удобном случае. Выкинет, как ненужную вещь, на следующий день после моего отъезда.

И ладно бы, если я поступлю и не увижу его потом долго. Может так статься, что и сама его забыть смогу. А ну как зря на свой ум надеюсь, и ничего у меня не выйдет? Вернусь с позором. Как в глаза ему смотреть, как жить, сознавая, что сама подарок ему преподнесла, позволила себя презирать, и презрение то любовь едва зародившуюся сменило. Но и не попытаться я не могу, ведь стать для него достойной парой, возможно, единственный мой шанс на взаимность без страхов и оговорок.

Я, наверное, уже надоела тебе глупыми своими терзаниями, но мне некому больше довериться, не с кем посоветоваться. Котел… он волшебный, да. В чем-то мудрый, в чем-то понимающий. Но не глупо ли верить тому, кто всего лишь вещь, человеческими руками созданная, пусть и весьма искусными? Чем дальше, тем сильнее крепнет во мне ощущение, что вся эта поездка – какая-то игра. Или пуще того – розыгрыш, в котором участвуют все, кто меня окружает. Я не то что им, себе верить перестаю…'

Писала Марина долго и, наверное, много чего еще рассказала бы другу в своей эпистоле, но тут из коридора послышался шум, в котором Клюева узнала причитания, исполненные мерзким голосом Лидяши. Не задумываясь выскочила из каюты, надеясь заткнуть скандалистку. Не тут-то было!

Лидяша, увидев придуманную свою врагиню, мгновенно приготовилась к склоке. Среди ночи. В коридоре, куда выходят двери кают. Не было печали!

– Вы у меня собаку свели! Вы и ваш кот! – почти завизжала она, наставив на Марину палец.

Надо было что-то делать, уводить ее отсюда или хоть в каюту затолкать. Не дай бог Андрей высунется и увидит, что помощница среди ночи все еще в вечернее платье одета, а значит, гуляла где-то допоздна. Тут никакая призрачная любовь не спасет, обязательно нехорошее подумает Звягинцев. Особенно если заметил, как столь несимпатичный ему Пьеро Марину с палубы провожал.

– Кот не мой, – сразу открестилась Клюева. – А вот помочь с поисками могу. Я же сыщица!

Лидяша оторопела – содействия она не ожидала, потому заморгала близоруко и растерянно.

– Пошли? – взяла быка за рога и истеричку за руку Клюева.

Покинутая собаковладелица послушно пошла за ней.

На верхней палубе они обследовали все, даже в капитанскую рубку заглянули, но никаких следов кота и собаки не обнаружили. Марина подозревала, что этих четвероногих проще услышать, чем увидеть, но на корабле никаких посторонних звуков не было. Лишь где-то в трюме мерно урчал паровой котел, шлепали колеса да Дунька тихо плескалась о борта.

Лидяше Клюева зубы старательно заговаривала, о сыщицких методах рассуждая, и та пикнуть не смела рядом с такой серьезной помощницей. Сопела только обиженно едва ли не в ухо.

Нижнюю палубу они тоже всю оббегали. Только на бак их Пьеро не пустил. Сказал, что кое-кому тоже с Котлом побеседовать приспичило. Выглядел тапер странно для теплого вечера: на самые глаза шляпа надвинута, нижнюю часть лица шелковый шейный платок скрывает. Марина не сразу и поняла, почему. Потом только дошло, что грима на нем, скорее всего, нет. Почему этот человек лицо прячет, у нее вопроса не возникло. Зачем-то ему это надо, не ее дело. Лидяша, правда, очень уж пристально на мужчину пялилась. Вот что разглядеть пыталась? И чего ее не в свое дело нос сунуть несет?

Клюева, поблагодарила тапера, дернула девицу за руку и потянула прочь. Если в кубрик к матросам не спускаться – а делать это среди ночи совершенно не хотелось – оставалось им только ют осмотреть.

Трап на полуют Клюева сразу увидела, а вот Лидяша принялась недоуменно осматриваться. Сюрприз получился: не знала она, что здесь такое место есть. Но что теперь делать? Уж пришлось выдать страшную тайну капитана. Авось в следующий раз не найдет Царева это местечко.

Марина совсем уж было собралась потащить Лидяшу наверх, как вдруг услышала голоса. Причем, один был ей слишком хорошо знаком: Андрей с кем-то беседовал. Второй голос был женский – тихий такой, журчащий, просящий даже. И чего любимому начальнику не спится среди ночи? Что за дама там такая… разговорчивая? Ревность кольнула. Но пуще – страх. Если Звягинцев Марину сейчас поймает, лекций воспитательных не оберешься. И так весь день спать ее отправлял. Сам-то, конечно, все себе разрешает!

Тем не менее обида не позволила Клюевой глупость совершить. Поймав Лидяшу за рукав, она шепотом объяснила ей свою проблему. Та хихикнула и на полуют поднялась одна, а Марина под тот трап и шагнула – там темно, не увидишь, мельком глянув, а специально проверять, не прячется ли кто, Андрей едва ли станет.

Раздался плеск, словно что-то тяжелое за борт бросили. В голову пришла мысль, что любимый начальник от дуры истеричной даже в реку прыгнуть рискнул, лишь бы снова с ней не скандалить, и Клюева едва не засмеялась в голос. Впрочем, сразу же услышала Звягинцева. Тихий его ор она бы ни с чем не спутала. Ох и зол же он был на вторжение Лидяши! Интересно, чему такому важному она помешала?

Над головой простучали быстрые шаги Андрея. Даже в них чувствовалось раздражение! Марина увидела лишь его спину, скрывшуюся в коридоре. Не заметил, слава богу!

– Нет там Киси, – недовольно сообщила Лидяша, спустившись. – А жених твой – хам!

– С кем он там был?

– Один, – недовольно проворчала девушка.

Странно. На полуюте спрятаться негде. Неужто и впрямь девица или дама, что с сыщиком беседовала, в воду кинулась? Да нет! Тогда бы Андрей тревогу поднял.

Уже вылезая из-под лестницы, увидела Клюева, что вокруг полуюта идет узкий бордюр, в две ступни шириной, не больше. И огорожен он примерно такой же высоты перильцами. Кисточка – собачка маленькая, ну как там спряталась? Герострат, может быть, у Андрея в каюте дрыхнет, а Лидяша тут на котика напраслину наводит.

Оставив близорукую подельницу сторожить выход из коридора и наказав подать сигнал, если Звягинцев снова выйдет, Марина бочком стала продвигаться вокруг кормы парохода. Тут они и нашлись – Кися и Герочка. Лежали, свесив головы над рекой и внимательно вглядываясь вдаль. Повезло, что собачка была ближе – Клюевой легко удалось подхватить ее под живот. Будь между ними импер-кун, могла бы и потерять равновесие. А так – сцапала и потащила обратно, аккуратно переступая по узкому проходу.

Зверью, надо сказать, насилие не понравилось. Герострат шел следом и ругался, как только умеют ругаться коты – тихо, утробно. Совсем, как Андрей, когда злится. Кися висела тряпочкой и тихо поскуливала.

– Ты нашла ее! – патетично воскликнула Лидяша, протягивая руки к своей псинке.

Даже вырвать Кисточку попыталась, отчего Марина уже на последних шагах, едва равновесие не потеряла. Собачку она сунула хозяйке и без сил опустилась на ступеньку. Лидяша, поблагодарив, умчалась к себе, а Марина все сидела. Не хотелось и с Андреем столкнуться, если вдруг на Лидяшины вопли высунется, и вообще двигаться. Лишь минут через пятнадцать, когда окончательно все затихло, она встала и поплелась к себе в каюту. Долгий день получился.

Глава 18

Прежде котла Звягинцев увидел растянувшегося на палубе человека. Тот проснулся, заслышав шаги, отодвинулся в тень аретфакта, нахлобучил шляпу, что валялась подле, и закутал белым шелковым шарфом низ лица.

Похоже, был это тапер, и в этот раз без грима, иначе зачем бы ему маскироваться? А ведь именно маскируется, гад, не хочет лицо показывать! Зато хоть лежку его сыщик обнаружил, и не призрак фигляр вовсе, обычный человек. А Котел, выходит, у него прикормленный, что ли? Артефакт распоряжался всем и всеми на корабле, включая капитана, и едва ли кто-то из команды стал бы без дела тревожить его. Прячься не хочу.

– Ни сна, ни покоя от влюбленных идиотов, – меж тем бурчал тапер. – И вот что им не спится? Днем, что ли, с Котлом пообщаться нельзя?

– А вы, я смотрю, нашли место, где можно укрыться от всех, – не остался в долгу Андрей. – Прячетесь, маскируетесь, лицо не показываете… К чему бы?

– А это не по вашему профилю, господин сыщик, – отрезал тот. – Хотите Котел о чем-то спросить – спрашивайте. Я уйду, мешать не стану.

– Да я больше думаю, уж не укрывается ли и Глафира Летягина где поблизости?

– Не укрывается, – тапер фыркнул и раскинул руки. – Где вот здесь укрываться? Сами смотрите: по бокам борта, за ними вода кругом, а на палубе только Котел. Не в артефакте же барышня отсиживается. Да и холодно, ветром продувает, – передернул он костлявыми плечами. – И комары. А вот кое-что для тебя здесь спрятали. Или не для тебя, но ты забери, отдай капитану или кому там надо.

– Что спрятали? – не понял Андрей.

– Под Котлом посмотри, ближе к носу. Ладно, ты не со мной пришел беседовать.

И буквально утек в ночь, оставляя Звягинцева одного.

Андрей в задумчивости обошел тяжелый куб с бегущими шестеренками, образующими человеческое лицо. То, казалось, пристально следило за гостем. Нагнулся, пошарил по ровным доскам палубы под Котлом, с трудом просунув пальцы в узкий зазор. В руку ткнулось что-то холодное. Ключ. Обычный ключ с красивой резной головкой. Как от каюты. Каюты! Ну конечно же! От каюты Глафиры! Значит, тапер все же виделся с ней⁈

Сыщик коснулся артефакта, почувствовал всплеск магии. Несмотря на ночную прохладу, Котел был теплым.

– Ну, батенька, и куда ж ты отпустил Глафиру Летягину? Или все же клоун этот постарался?

Котел не реагировал. Похоже, тема пропавшей невесты его не занимала. Может, надо было ему стихи любовные почитать? Так таких Андрей и не учил никогда. И не писал вовсе.

И о чем вот с ним говорить? Хотя, знал, знал Звягинцев, о чем. Но… стеснялся. Как мальчишка! Ну как вот болванке этой о странных чувствах своих к Марине Клюевой расскажешь? Да и что? И так все ясно: не про него эта девочка. Взять и сказать: «Я старый, а она дитя. Невинное и прекрасное. Я ее не достоин»?

– И что молчим? – донеслось покалыванием через руку. – Мысли сформулировать не в состоянии? Или опять всех кругом-бегом в нехорошем подозреваешь? Глафира сама ключ здесь спрятала, если что. Со мной говорить не стала. А Пьеро я попросил кому посмышленнее сообщить. Сам-то он не при делах вовсе. Ты вроде не дурак. Но, как я понимаю, с разговорами у тебя проблема.

– Нет у меня проблем! – огрызнулся Андрей. – И мысли свои сформулировать я тоже очень даже в состоянии. Только не понимаю, зачем мне их тебе поверять.

– А и не поверяй. Как на деле захочешь поговорить, когда подопрет – сам придешь.

Звягинцев сердито фыркнул. Нашелся тоже… исповедник! И фигляра, выходит, о ключе спрашивать смысла нет, даже с магией. Мог вовсе Летягину здесь не встретить. Отопрется. А на Котел и магия не подействует.

– Знаешь что? Не лезь в мои… в наши дела, – нашелся сыщик. – И голову девушке не крути, не артефактам в наших чувствах разбираться.

Котел, показалось, хохотнул.

– Чем мне указывать, сам попробуй оставить ее в покое.

– Она моя помощница – и только!

– Ой ли?

Звягинцев поймал себя на желании расквасить медно поблескивающую рожу, словно провоцировал его реальный человек, а не… вот это вот. Словно тот лез туда… в общем, куда никому не следовало лезть.

Сделал шаг назад, и ощущение пропало. Только злость осталась, а еще… сожаление. Что он не так сделал? Чего не понял? Почему Марина в артефакте этом наперсника нашла, а он… Не вышло у него с Котлом задушевного разговора.

В полном раздрае направился Андрей в каюту, стараясь убедить себя в том, что чувства лишь вредят работе, но сознавая, что никуда от них не деться. И что же с этим делать? Одно он знал твердо: если станет настаивать Марина на разрыве помолвки, как они договаривались, если будет говорить прилюдно обидные слова и даже пощечину даст – примет с достоинством, но от глупой этой, случайно связавшей их лжи не откажется. Так и будет вечно считаться ее женихом, как бы там дальше ни сложилось. Ну разве что Мигелито всерьез ей предложение сделает.

«Уведомляю, что симпатичный молодой человек ищет себе недурную невесту, желательно, милую, красивую и молчаливую, ни в чем не перечащую и не подводящую княжеское звание, с пятьюстами тысячами дохода в год…» Пропечатывали на последней странице «Дунькинского сплетника» подобные брачные объявления регулярно. Чувствовалась там рука Футикова, героя-любовника. Может, кто и находил так свое счастье. Денежные обязательства – они лапидарнее чувств.

Почему-то воспоминание о таких объявлениях и репортере Андрея развеселило. В самом деле, он же не кисейная барышня, чтобы тоске предаваться и со всякими Котлами беседовать, пусть себе даже и разумными. Человек сам должен решать, как ему в любви правильно, а не артефакты.

Верно, Звягинцев призадумался или зловредный пароходик, услыхав мысли нелицеприятные, его водил, но очутился Андрей не перед каютой, а на полуюте, откуда видна была река и темные берега, проплывающие мимо. Фонари по позднему времени были погашены, но в свете яркой луны сверкала, серебрилась водяная фигура, сидящая в одном из кресел, расчесывала струи-волосы и тяжело вздыхала.

Увидела Андрея и произнесла жалобно:

– Прости меня, добрый человек Андрей Ильич, что сбежала. Не часто мне с чистыми душами сталкиваться доводится и тем более беседовать.

Голос звенел колокольцем, струйками по камням.

– Откуда ты знаешь, как меня звать-величать? – ответил ей в тон, по-старинному, офонаревший Андрей.

– У каюты слышала. А Никишенька так и не отворил.

Дунька уронила пару жемчужин из глаз.

В свете луны на палубе присутствие духа реки было так естественно, что Андрей более и не сомневался в ее материальности. А может, просто видел уже сон. Бывает же так от усталости: дошел до каюты и спать лег, и во сне уж о том не помнил.

Он присел рядом.

– Ты чистая душа, ты хороший, зла никому не сделаешь. Разве что себе, – грустно улыбнулась ему Дуняша.

Ну и эта туда же. Прямо как новомодный штартанский лекарь-душевед, продвигающий свои теории о чувствах недобрых, а то и срамных. Андрею сделалось смешно, он уткнулся в грудь подбородком, чтобы Дуня не заметила и прочь в обиде не кинулась или гнев свой не выказала. Не считал он себя чистой душой, много грязи налипло, оттого и странно было подобное слышать от нечисти.

– Ты не умеешь гневаться? – ляпнул, не подумав, на волне своих размышлений.

– Еще как умею. Как воды сомкнулись надо мной, сильно я осерчала, а не только плакала. В воде слез не видно. После они на устричных отмелях прорастают. А Никишенька против воли батюшки не пошел, хоть любовь у нас была. Только… только второй женой готов был меня взять!..

Андрею представилось, что копается он в старых газетах и хрониках… А выходили ли в Ухарске двести лет тому газеты или хоть какие печатные листки? Ну, допустим. И вот видит он объявление о помолвке Никифора Нефедова с какой-то купчихой богатой. И петитом заметочка, как Евдокия с неизвестной фамилией в воды речки сиганула. И все это черным по желтым рыхлым страницам. А за каждой буковкой – судьба. Он вдохнул пахнущий влагой и зеленью воздух.

– Нельзя с девицами плохо поступать, – продолжала меж тем Дуняша, – слова сладкие говорить, а после бросать. Прокляла я Никишеньку от боли тяжким проклятием. Уж сколько лет как я померла, а Никишенькины потомки счастья в семье не знают. Бросают их жены: или помирают, или уходят, как первого сына родят, – и никто их найти и возвернуть в семью не может. Мальчики без матерей растут и девочки, если прежде родились. И исправить бы все, не виновны же потомки в Никишенькином предательстве, да только у проклятия условие есть. Невыполнимое. Вот и ты не допусти, чтобы такая обида не тебя осталась у любимой.

Андрей слушал Дуняшину исповедь все в большем ошеломлении. То ли во сне пригрезилось то, что он слышал от Тихона об их родовом проклятии, и запомнил, то ли русалка речная была вполне реальной и рассказывала о своей не менее реальной судьбе. На языке теснились вопросы, рвались наружу, но тут на трапе раздались шаги.

Дунька вскрикнула и с шумом и плеском прыгнула за борт, в реку. На полуюте ее сменила Лидяша. Эта точно была материальна: увидев Звягинцева заголосила мерзким своим визгливым сопрано, требуя вернуть собаку и обвиняя, что несчастную сожрал ужасный Андреев кот.

– Молчать! – выдохнул сыщик едва слышно, но так грозно, что девица заткнулась на полуслове. – Во-первых, это не мой кот, а графини Ланской. А во-вторых… за собакой следить нужно, – рявкнул Звягинцев все так же тихо: и от злости, и чтобы не разбудить успевших уснуть пассажиров.

Не испытывая ни малейших угрызений совести оттого, что не стал помогать даме, он прошагал мимо Лидяши прочь с полуюта и направился к себе в каюту. Ни на скандалы, ни на поиски Киси сил уже не было.

Но в каюте, лежа в уютной, пахнущей лавандой темноте, он все никак не мог заснуть, перебирая события этих двух суматошных дней, улики и показания, которые им удалось собрать. Вспомнил, что так и не подошел к госпоже Толь, что вовсе было неприлично, и пообещал себе это завтра исправить.

Пароходик чухал, выдувая дым, шлепал колесами по воде, тяжко идя против течения. С берега доносилось соловьиное пение.

Сон не шел. Андрей не представлял, что стало с Глафирой, и готов уже был поверить во что угодно, даже в сработавшую магию Марины, в костюм для верховой езды и объемный пакет, скрытый в кофре. Тем более и стюард, что внес багаж в каюту, сильно удивлялся, отчего платьишки да туфли столько весят, и даже подумал, уж не везет ли с собой невеста кирпич, чтобы оприходовать нелюбезного жениха. Сразу же видно было, что между Летягиной и Котовым кошка пробежала. И далеко не хорошо воспитанный Герочка.

А вот между ним с Мариной никто не пробегал, потому что каждый встречный замечает любовь там, где ее нет и быть не может. «Я к ней по-отечески отношусь, – убеждал себя Андрей, – как учитель к талантливой и старательной ученице. Ведь если она не станет себе забивать голову чувствами, далеко пойдет и прекрасным сыщиком станет. Суть вещей прозревать – редчайший дар!»

Но почему-то думалось все о Марине в летящем платье да в легких туфельках, да с ноткой карамельных духов… И Андрей снова гнал эти мысли, заставляя себя вернуться к расследованию.

Откуда взялся у купеческой дочери костюм для верховой езды, да еще с бриджами? Столь вызывающий – хоть на велосипеде рассекай! В остальном вроде бы все сходится, включая кусок перетершейся веревки, на которой спускали тяжелый сверток. С деньгами? С золотом? Ладно, кто-то богатство это принял, а не захотел ли от докуки в виде девы, к тому богатству прилагающейся, избавиться? И каким манером? Долго бы и в штанах не поплавала, мокрая ткань тяжелеет, ко дну тянет. И платье отчего тогда к перилам прицепилось лоскутом, если она в другое одета была? Подозрения отвести, мол, утонула?

Нет, определенно еще раз надо с Глашиными родителями поговорить.

На этой жизнеутверждающей ноте и застал Звягинцева рассвет.

Несмотря на бессонную почти ночь, утром он, однако же, встал рано. Вышел и помощницу в каюте не нашел. Ноги сами снова привели на полуют. И сердце на миг захолонуло от страха: Марина стояла у низкого бортика, на воду смотрела, и показалось, что она сейчас, как Дунька, за борт сиганет. Но никуда она прыгать вовсе не собиралась – должно быть, душераздирающий вчерашний разговор с Котлом успокоил. И хотел бы Звягинцев задать вопрос, чем ее так мучает Мигелито, но тогда пришлось бы признаваться, что он откровения Марины с артефактом подслушал, нехороший человек. И вовсе бы потерял ее доверие. Нет, лучше некоторым вещам оставаться погребенными молчанием.

А Клюева обернулась к любимому начальнику и аж ахнула:

– Андрей Ильич, что же вы? Никак, следили всю ночь за кем?

– Почему? – охнул Андрей: догадалась!

– У вас синяки под глазами и лицо серое.

Марина была искренней в своей заботе, подошла почти вплотную, в лицо заглядывала.

– А, это, – махнул Звягинцев рукой. – Не спалось мне, Марина Викторовна. Вчера я с Дунькой разговор тут вот, на этом месте вел.

– Правда⁈ А не страшно⁈ Нечисть же! Вы не испугались? Да что я говорю! – помощница покраснела и ямочки появились на щеках. – Вы же ничего и никого не боитесь. И что же Дунька? Какая она? Расскажите!

И едва ли не за руку взялась Андрея теребить. А он и пожалел, что не взялась.

– И вовсе я не храбрый, Марина, – ответил честно. – А она и не страшная совсем, несчастная только. Рассказывала, как Тихона уговаривала на ней жениться, все Никишенькой его звала.

– Это Тихона предок, он говорил мне, – глубоко вздохнула Марина. – Была меж ним и девицей любовь, да родители решили иначе, сговорили богатую. А второй женой она в дом войти не хотела. Так и сказала: или я первая, или никакой не бывать, – тут Марина выпрямила стан, руку отставила, и столько гордости и свежести было в ней, что Андрей даже задохнулся. Храбрая красавица, воительница! – Ну и бросилась в воду. А перед тем проклятие наложила на весь их род.

– Я бы решил – сказка, не разговаривай с ней, как вот с вами, – сказал Андрей, не решаясь взять помощницу свою за руку.

Сейчас это была совсем другая девушка, будто за неполный год их знакомства… да что там, за полгода каких-то превратилась из гадкого утенка в лебедя.

– Расскажите! Расскажите еще: какая она? Ни одной подробности не упускайте! Ах, как жалко, что я сама спать ушла, не осталась здесь, чтобы с ней поговорить. Я бы уж постаралась упросить, чтобы отстала она от Тихона. Раз уж она не злая. И о кладе том на таинственном острове ее бы порасспросила!

Спасли Андрея от пересказа подробностей склянки: пора было идти к завтраку. Они так и поднялись на верхнюю палубу под руку, как жениху с невестой примерным положено. И даже не опоздали.

За столиками уже сидели гости. Некоторые кивнули паре, помахали, а некоторые сделали вид, что и знать их не знают. Впрочем, Андрею было наплевать. Он отодвинул стул для Марины и уселся сам. Сделали заказ.

– Отужинать уже и дома сможем, – в общей тишине, нарушаемой негромким гомоном сдержанных голосов и звяканьем посуды, послышалось визгливое сопрано Лидяши, – туман, вон он уже.

И тут же судно застопорилось. Заскрипели брашпили, шлепнулись в воду якоря.

– «Обручальник» дает нам спокойно позавтракать. Как, право, это мило с его стороны, – игриво высказалась одна из дам, по голосу Андрей не определил, которая.

Но тут появился на редкость серьезный, торжественный даже капитан Балабанов.

– Господа, мне неловко прерывать вашу трапезу, но у меня важное сообщение, – голоса и прочие шумы разом смолкли. – «Обручальник» третий раз за полторы сотни лет встал на рейд сам по себе.

– И что же это значит? – свирепо поинтересовался Летягин.

– «Борт Лунной клятвы» не тронется с места, пока не будет оглашено обручение трех пар. Трех! У Котла нашего правило: три пары на борт взошли, трем и помолвленными быть.

– Что за ерунда? – донеслось с разных сторон.

– Но невеста пропала!

– Что же вы Глафиру не нашли, а⁈ – спросил кто-то, и публика недобро уставилась на сыщика и его спутницу.

Гости заволновались. Завтрак был скомкан напрочь.

– Я понимаю, еще бы полиция приказала на рейд встать! Но какой-то котел…

– Уверяю вас, разумный артефакт…

– Воли им дали много, – это беседовали, узнал Андрей, госпожа Толь и хозяин речного депо из Властинца. Причем, не слушаться Котла требовал последний.

– А что будет, если какая-то пара помолвку разорвет? – непосредственно спросила Марина, и Андрей заметил, как она хмурит бровки, словно ей сама идея не нравится или она сильно задумалась о чем-то.

– Ничего хорошего не будет, – Балабанов вытер лоб платком и присел на стул с резными ножками за их столик. – Если помолвка первая – судьба лет через десять, может, и выправится, и шанс вдругорядь даст. А если не первая – считай, венец безбрачия на себя надеваешь.