Текст книги ""Обручальник" против (СИ)"

Автор книги: Ника Ракитина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Annotation

Сыщик наконец решается разорвать фальшивую помолвку с помощницей и сделать это на знаменитом пароходике, где оглашаются помолвки и играются свадьбы, при большом скоплении публики. Но все идет не по плану. Пропадает невеста другого жениха, а нрав у пароходика таков, что пока не будут помолвлены все три пары на борту, в родную гавань "Обручальник" не вернется. Так что тут не до разрыва собственной помолвки, надо срочно искать чужую невесту, а под ногами еще и мешается кот

«Обручальник» против

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Эпилог

«Обручальник» против

Пролог

– Ты, Тишка, мне это брось! – Нефед Котов так шарахнул кулаком по столу, что подпрыгнул тяжелый письменный прибор. – Девку он пожалел! Плевать мне на девку, когда такие деньги на кону! Женишься как миленький!

– Отец, не хочет она за меня! Помрет еще! – попытался воззвать к разуму родителя Тихон. – Да и мне она не люба.

– Не хочет, так захочет! Вечно молодежь дурь всякую выдумает! Люба, не люба – какая разница⁈ Ты что, не понимаешь, какие перспективы нам Летягинские пушные фермы откроют? Это ж не один, это по три, а то и по четыре вагона в год на запад отправлять можно! Так что, сын, две недели тебе, чтобы помолвку подготовить. И не скупись! Чтобы по высшему разряду все было. Я денег Авдею оставлю, он все оплатит, что там вы, молодые, надумаете. Я все предусмотрел. Завтра во Властинец, оттуда в Уличень дирижаблем. Как раз дней через десять вернусь – и на праздничек. Чтоб все готово было!

– Вот и женился бы сам на Летягине с его норками, если такой предусмотрительный! – заорал Тихон. – Почему нам с Глафирой отдуваться⁈

Вместо ответа в него тот самый письменный прибор и полетел. Тяжелый, малахитовый. Жалко! Тихон-то увернулся, а вот каменному цветку так не повезло. Только характер буйный не у одного папеньки имелся.

– Сатрап! – рыкнул Тихон в ответ и, подхватив с полу осколок побольше, вернул родителю тем же способом. Сам, правда, предпочел скрыться за дверью кабинета.

Настроение было – хуже некуда. И так Милка уже с намеками подкатывала, мол, пора бы и сватов засылать, а то второй год канителятся, а все еще женихаться вроде как и не начали. Вчера еще думал, что не сдалась ему эта дура гулящая в жены. А тут невесту еще похлеще подсупонили. А то он не знает, какая Глашка упрямая! Не захочет – так и не пойдет за него, что угодно выкинет, а на своем настоит. А согласится – всю жизнь рогами продавливать станет. Хотя что ей той жизни останется в браке с Котовым? До первого сына. А там – либо помрет, либо сбежит. Все они так. Все!

Впрочем, кипеть и злиться Тихон мог сколько угодно, а только отца бы не ослушался. Батька – мужик крепкий, еще лет двадцать протянет, а то и больше. И все то время ему, Тихону, денег семейных как своих ушей не видать. А вот если женится, тут и посмотреть можно. Так что, успокоившись малость, к Глафире он решил все же сходить.

Как младший Нефедов и рассчитывал, Трифона Лукича, батюшки ейного, дома среди дня не оказалось. Матушка Глашкина, Клавдия Кондратьевна, визиту не удивилась. А и то, чему тут удивляться? Выросли с Глафирой вместе, раньше в соседних дворах жили, как с мальчишкой, с Глашкой Тихон в детстве дрался. Еще неизвестно, кому больше перепадало. Это потом уже дорожки разошлись, как отцы их в гору пошли да по большим домам разъехались. Не сказать, что купеческие дети дружбу и теперь поддерживали, но общения не чурались.

Клавдия Кондратьевна дочь позвала, а сама вдруг решила по саду прогуляться. И с чего это она их одних оставила? «Никак знает и тоже в сговоре⁈» – мысленно ужаснулся Тихон. Оттого миндальничать с девицей не стал, прямо спросил:

– Ты уже знаешь?

– Что? – не поняла та.

– Женят нас. Сговорились родители.

Глафира несколько мгновений недоуменно смотрела на него, а потом расхохоталась.

– Замуж? За тебя⁈ – сквозь смех выдавила. – Ой, насмешил!

– Веселись, пока весело, – зло огрызнулся Котов. – Только куда мы против них? Отец велел через две недели по всей форме помолвку отметить, – и не без сарказма добавил: – Так что решай уж, где и как тебе не хочется со мной связываться.

Глаша смеяться перестала, посмотрела на него недобро.

– Значит, жениться на мне хочешь?

– Не хочу. Но женюсь, раз отец велит. Не пойду против воли его.

– Тряпка! – припечатала девушка. – А я вот против воли пойду, а за тебя – нет. Нужен ты мне такой!

– Нашла бы получше – меня бы здесь не было, – раздраженно огрызнулся Тихон. – А раз не нашла, то и не выкаблучивайся.

– Ну уж нет! – Глафира уже шипела. – Да я лучше в Дуньке утоплюсь, чем за тебя замуж!

– Дура! – взревел Котов, которого одна лишь мысль о подобном исходе морозом продрала.

– Не получишь меня! – рявкнула Летягина. – Сдохну, но с тобой не буду!

И прочь умчалась, дверью хлопнув.

– Дура! – повторил Тихон.

Бешенство глаза застило, а пуще страх горло сжимал. Никак и впрямь убьется от дури бабской. Хоть бы тогда уж до помолвки этой, чтобы на Котовых не легло. А ну как после? Нет, после он уже глаз не спустит с нее, с дуры этой.

Тихон глубоко вздохнул и направился в сад. Уж Клавдия Кондратьевна дочь вразумит. А там, как заговорят о ерунде бабской – что, да как, да с кем, да что подавать, чем украшать – так Глашка быстро остынет, да и перечить родным перестанет. Лишь бы и впрямь не убилась.

Глава 1

Марина Клюева медленно брела от дома в сторону улицы Каменистой. Придумала себе игру – не пропустить ни одного мокрого участка брусчатки. Мелкий слепой дождик прошел совсем недавно, но теплый весенний ветерок уже успел подсушить камни, так что за мокрыми иногда приходилось отходить далеко в сторону. Из-за этих маневров времени на дорогу, разумеется, уходило куда больше, чем нормальным шагом. Только не торопилась Марина на работу. Положа руку на сердце, идти ей туда совсем не хотелось. То есть хотелось, но и… тоскливо было.

Вот придет она сейчас, сядет за стол свой, начнет делами бумажными заниматься, а Андрей Ильич, с некоторых пор весьма известный и востребованный в Ухарске сыщик, как войдет, так лицо у него будет спокойное, веселое даже, еще и похвалит за что-нибудь. Не потому что так уж ей, Марине, и работе ее обрадуется, а просто от общего довольства жизнью и временем, хорошо накануне проведенным.

В иные дни и не замечает, что рядом помощница есть, распоряжения короткие отдает, сделанное как должное принимает, не глядя на ее старания, ошибок не замечая. Да и какие старания и ошибки у пустого места быть могут? Если и поговорит, то на вопросы о профессии отвечая. Учит Андрей Клюеву ремеслу, тут не откажешь. Да только если и блестят у него глаза, то не оттого, что она рядом, а лишь потому, что работу свою любит и, всякие интересные дела вспоминая, снова азартом расследования горит.

Да если бы в его глазах такая радость при виде ее, Марины, хоть раз возникла, счастливее и не нашлось бы девушки во всей Белозерской империи. В Андрея Звягинцева Марина была влюблена с первой их встречи, случившейся еще осенью, когда похитили любимую учительницу Клюевой – Елизавету Львовну Ланскую. Оттого и напросилась к нему в помощницы, оттого и решила, что учиться после гимназии не на историка станет, а на юриста. Чтобы рядом с ним быть, чтобы помогать, чтобы заметил…

Поначалу-то и хорошо все шло, весело им вдвоем было и интересно, а вот после зимних праздников… Разладилось, рассыпалось, словно пеплом покрылось. Как так вышло, Клюева и не поняла толком. А можеь, было то ей наказанием от вышних сил за невольный, сорванный Сергеем Ланским поцелуй?

Расследование тогда выдалось громкое, уровня государственного. Ни много ни мало похитили котят импер-кунов у княжича Володенского. А точнее, у жены его, Розы Фернандовны, что директорствовала в той самой гимназии, где училась Марина. А импер-куны – это же не просто коты, это достояние империи!

Понятно, гимназистку к такому делу и на пушечный выстрел не подпустили. Но не это обидно, а то, как сердит был на нее тогда Андрей Ильич. И ведь непонятно, за что. Прогнал в отпуск едва ли не криком. Нет, голос Звягинцев, конечно, не повышал, он кричать вообще не любитель. Но ведь и тихо можно сказать так, что страшнее и обиднее любого ора выйдет.

А потом… Потом совсем все к плохому изменилось. То ли из-за того, что сам котят не нашел (не без вины Марининого брата, надо сказать), то ли еще почему, а только стал Андрей холоден и замкнут. Лучше бы уж сердился, орал, как он умеет, тихо-тихо. Только вместо чувств, пусть и не тех, о которых мечталось, осталось в нем к Марине Клюевой лишь сухое равнодушие: вежливое, отстраненное. А то и вовсе казалось, что раздражается при виде ее, особенно, если улыбнуться девушке случалось или иначе как хорошее настроение показать. Словно она и не человек вовсе, не имеет права радоваться.

Впрочем, с хорошим настроением уже пятый месяц было сложно. Единственное, что искренне воодушевляло и дарило его хоть ненадолго, стала переписка с другом – княжичем Михаилом Володенским, которого его матушка-кастанка называла ласково «Мигелито». Ну, с легкой руки Розы Фернандовны и Клюева тоже. Да и не она одна.

Марине прежде никогда не приходилось дружить с мальчиками. Но она оказалась едва ли не единственной, кто не влюбился в красавца Володенского с первого же взгляда. Ну куда ей было в него влюбляться, когда есть Андрей? Да и где наследный княжич из самого Китежа, а где мещаночка из провинции. Какая уж тут может быть любовь. Мигелито однако оценил простое хорошее отношение и сам предложил Марине свою дружбу. И внезапно она, дружба эта, действительно сложилась – доверительная, откровенная, теплая. Даже расстояние ей не мешало.

Раньше Марина вела дневник, которому поверяла все свои девичьи тайны. Теперь она могла все рассказать в письмах Мигелито, и это было по-настоящему захватывающе: ведь княжич никогда не оставлял без внимания ни одной строчки от подруги. Сам он тоже делился с ней всем. Мог писать о том, как красива столица империи ранней весной, а мог рассказывать, как скучает по Наташе Нечаевой, однокласснице Клюевой, которая не оставила его равнодушным прошлой зимой.

Но больше всего нравилось Марине, когда юный Володенский начинал высмеивать кого-то, будь то бегающие за ним девушки, недалекие юноши-одноклассники или закосневшее старшее поколение. Мигелито не был злым, шутки его всегда создавали легкое недоумение оттого, что люди сами не понимают, насколько нелепо выглядят, ощущение что им стоит посочувствовать, а то и помочь. А еще в этих шутках сквозила неприкрытая самоирония человека, искренне не понимающего глупости и потому, видимо, не дотягивающего до «высокой планки» большинства. Наверное, нечто подобное он находил и в ее посланиях, ведь они и в те недолгие две зимние недели, что княжич провел в Ухарске, охотно смеялись над одним и тем же.

Каждое письмо становилось для Клюевой маленьким праздником в бесконечной ее грусти по Андрею Звягинцеву. Тепло на душе делалось. Может, именно потому, что хоть кто-то ее пустым местом не считает, слушает и слышит, сопереживает. Но и она не оставляла без внимания вопросы друга, охотно подхватывала его размышления о самых разных вещах. Пару раз даже вышло так, что дала дельные советы. Правда, связано это было лишь с настырными поклонницами парня. Просто Марина лучше понимала, чем подобных девушек можно отвадить. Видела их каждый день в гимназии.

Хорошо хоть, недобрый интерес к ней в последнее время поугас. А то ведь простить не могли заклятые подруженьки, что и красавец-княжич, и завидный столичный жених, фельдъегерь Сергей Ланской, сын любимой учительницы, время свое отпускное драгоценное не на их прелести тратили, а на общение со скромной мещаночкой. И ведь не объяснишь, что потому и тратили, что она их на себе женить и не пыталась, и не хотела.

Были ли у самой Клюевой поклонники, она и не знала, и не интересовалась, признаться. Зачем они ей? Да и времени на всякие глупости чем дальше, тем меньше оставалось. Май был уже на носу, а там ненужных уроков станет поменьше, зато важных прибавится. А у Марины и так и работа, и история с Елизаветой Львовной, и начавшийся почти месяц назад факультатив по магии, да еще и подготовка к экзаменам – и выпускным, и вступительным.

Мигелито даже посоветовал ей бросить работу, не тратить время на протоколы и прочие бумажки. Мол, обойдется без тебя Звягинцев, не маленький. Но Марина не могла. Просто не могла не видеть своего начальника, пусть это и было иногда вот так больно.

Накануне Андрей, как уже далеко не в первый раз, ближе к вечеру побрился, оделся элегантно. Он и так-то для Клюевой был самым красивым мужчиной на свете, а когда вот так собирался – вообще глаз не отвести. Только не для нее он старался. Для другой. Объяснили добрые люди, сама бы Марина в наивности своей и внимания не обратила, и не догадалась бы ни о чем. У Звягинцева была женщина, на свидания с которой он отправлялся не реже раза в неделю. Ну, если срочным делом каким занят не был.

Значит, сегодня будет Андрей Ильич благодушен, будет улыбаться каким-то своим мыслям. Не ей, не Марине. Вот и не тянуло на работу. И мокрые камни, как назло, кончились. Когда только высохнуть успели? А до конторы сыщицкой, точнее, теперь уже агентства, только и осталось, что на Каменистую свернуть и там пройти мимо еще шести особняков. Когда-то Марина их посчитала, и казались они ей большими, а дворы раскидистыми, страшно мешающими поскорее встретиться с Андреем. Теперь же их было непростительно мало.

Но еще за углом девушку окликнули. Обернувшись, увидела Клюева Веру Семеновну Кузовлеву, спешащую ее догнать. Вера Семеновна с мужем своим Саввой Валерьевичем проживали напротив Звягинцева и, собственно, и были теми самыми добрыми людьми, что просветили ее насчет дамы сердца любимого начальника.

Так уж вышло, что еще в январе увидела Марина, как немолодая женщина поскользнулась на льду чуть не доходя конторы. Ну и кинулась помочь, поддержать. А там и проводила, и на чай ее оставили. Кузовлевы жили вдвоем, дети их, взрослые давно, разъехались, кто во Властинец, кто на юг, на другой конец страны, а дочь и вовсе в Китеже замужем была. Вот и стала немолодая пара привечать девочку, что у Андрея работала. Дом у них был теплый, уютный. Сразу чувствовалось, что здесь настоящая семья живет. Хоть и разлетелось молодое поколение, а все равно его здесь помнят, любят, ждут. Да и сами Вера Семеновна с Саввой Валерьевичем друг на друга так смотрели, словно вчера поженились. Аж завидно становилось.

Вот как-то, в феврале еще, зазвали Клюеву старики к себе, когда уже домой собиралась. Тогда-то она в окно и увидела, что Андрей куда-то уходит. Подкинулась: как же, на ночь глядя, наверняка дело у него, вдруг и ее помощь пригодится. Ох, как Вера Семеновна над ней тогда смеялась! Савва Валерьевич в кабинет к себе ушел, не стал девушку смущать, а супруга его все и объяснила. А заодно и про Марину все поняла, головой покачала.

– Ты, девонька, не переживай. Пока холостякует, его право. А как женится – так и бросит свою зазнобу. Андрей мужчина порядочный, налево ходить от жены не станет. Звягинцевы все такие. Ильюшка тоже только Ленушку свою и видел, – так она тогда сказала.

А потом и о помолвке выспрашивать начала. Земля-то слухом полнится, а уж в Ухарске… Ну, Марина и объяснила, что случайно все вышло, и нет на самом деле никакой помолвки.

– Было бы случайно, давно и позабылось бы уже. А то и придумал бы Андрей что-нибудь, чтобы имена ваши и в голову никому рядом поставить не пришло. А раз молчит, не отказывается, значит, не так уж для него это неважно. Помолвка, даже липовая, – первое, от чего бы избавиться попытался, если бы у него с той женщиной серьезно было.

Клюеву слова старушки не слишком утешили. Да и не поверила она в них. В плохое отчего-то всегда легче верится, чем в хорошее. До дому девушка в тот день едва доползла, сразу закрылась в своей комнате и разрыдалась. Напугала и мать, и брата, да еще дверь им отпереть отказалась. А потом и отец с работы пришел. А с папкой-то не забалуешь. Пришлось открывать и во всем сознаваться. А Виктор Афанасьевич почти слово в слово повторил все то, что Вера Семеновна говорила. И, может быть, впервые в жизни, Марина ему не поверила тоже. Показалось, что это какой-то заговор стариков, что они ей так глаза отводят, правду скрывают.

Не спала она в ту ночь почти до утра – писала письмо Мигелито. Все-все ему рассказала, хоть и стыдно было сознаваться в том, насколько не нужна она любимому человеку. И только ответ, что пришел аж восемь дней спустя, немного успокоил. Потому что княжич объяснил многое с точки зрения мужчины.

Начни Марина уже тогда развивать магию, рассказал бы ей листок дорогой мелованной бумаги и о смущении друга оттого, что приходится писать подобное юной девушке, и о его искренней привязанности и беспокойстве за нее, и о желании помочь, утешить. Увы, в феврале ей и близко подобное дано не было, так что оставалось довольствоваться довольно сухими, не свойственными письмам Мигелито строчками, от которых, тем не менее, горели уши и лицо заливалось жарким румянцем.

Возможно, Клюева смирилась бы потихоньку с существованием в жизни Андрея Звягинцева некой женщины, будь он хоть немного поласковее с ней самой. Просто таким же, каким был до зимних праздников – открытым, веселым, слегка насмешливым. Но нет, он словно выстроил между ними ледяную стену, и чем дальше, тем меньше, казалось, значила для него навязавшаяся помощница. Вот только о разрыве помолвки так и не заговорил, хотя прошел уже месяц с тех пор, как Марине исполнилось восемнадцать и она стала считаться взрослой.

Встрече с Верой Семеновной Клюева обрадовалась. Пусть и не задержит ее особо пожилая женщина, а все за пять-десять минут отвлечься и хоть немного успокоиться получится.

– Ну и что ты такая грустная, девонька? – Вера Семеновна подхватила Марину под руку, едва та свернула на Каменистую. – Случилось что?

– Нет, что вы! – постаралась сделать вид, что все хорошо, девушка.

– А, понятно. Твой-то вчера опять загулял. Видели мы с Саввой Валерьевичем, как он уходил – франт франтом.

Клюева тоже видела, еще пока собирался, и восхитилась в очередной раз. Загляделась. А сердце сжалось. Приметы его предстоящего свидания она научилась подмечать уже давно, и каждый раз начинало казаться, что жизнь кончена. Лучше бы не знала! Не зря говорят, что во многой мудрости много печалей. А на слова Веры Семеновны лишь плечами пожала. Чай, не новость, что выглядит Звягинцев так, что и молодки, и бабки вслед оборачиваются.

Ну и пусть его! Клюева решила, что справится с этим рабочим днем, переживет его, переболеет. Тем более, было у нее большое такое подспорье для этого: еще не вскрытое письмо от княжича. Почту сегодня принесли поздно, и письмо Марина увидела, когда уже выходила на работу. Вскрывать не стала, прежде хотела магией прощупать, понять, где Мигелито писал его, какое настроение у парня было, что ему мешало, а что вдохновляло. С тех пор, как начались занятия по магии, это было уже четвертое письмо, на котором она ставила эксперименты. О них после подробно отчитывалась другу, приводя того в восторг своими достижениями.

Конечно, о великих прорывах в искусстве овладения волшебством говорить пока было рано, но княжич искренне хвалил ее успехи, а в прошлый раз даже написал, что похвастался деду своему, князю Василию Володенскому, какая у него талантливая подруга, и тот обещал, если так и дальше пойдет, похлопотать за умненькую девушку, подсобить после университета с карьерой. О подобной перспективе мало кто и мечтать мог, как-никак Василий Кириллович советником состоял при государыне императрице. С его протекцией любых высот достичь можно – лишь трудись честно на благо Белозерья. Вот только не была Клюева уверена, что нужна ей та протекция в Китеже. Что ей тот Китеж вообще нужен. Без Звягинцева.

Впрочем, о будущей карьере не то что говорить, думать еще рано было. Марина и не думала. Погордилась чуть-чуть, конечно, но даже отцу ничего не сказала. Мало ли, как еще что повернется. Вот, может, уже сегодня Мигелито пишет, что взял дед его свои слова назад. Верилось в это слабо, но чего только в жизни не бывает.

Задумавшись о письме и немного воспряв духом, Клюева и не заметила, как дошли они до дома Кузовлевых, где и распрощались с Верой Семеновной. О чем та всю дорогу рассказывала, Марина и не вспомнила бы. Все ее мысли сейчас были о том, как бы улучшить момент да поколдовать над письмом так, чтобы Андрей ничего не заметил. Очень уж он недовольным становился, когда отвлекалась помощница от работы на что-то личное. Как будто у нее того личного прям вся жизнь, и на его протоколы время с трудом находится.

Уже толкая калитку во двор дома Звягинцева, провела Клюева ладонью по клапану сумки, и письмо отозвалось тихим шелестом. Улыбка сама наползла на лицо. Но дойдя до входной двери, Марина ее волевым усилием согнала. Она должна быть строгой и собранной, а то еще решит Андрей Ильич, что помощница у него легкомысленная.

Вот только напрасно старалась. Едва войдя, поняла Марина, что в конторе пахнет грозой. Не был Андрей сегодня благодушно-равнодушным. Раздраженным был, недовольным. Никак с зазнобой своей не поладил⁈ От этой приятной мысли девушка все же улыбнулась. Ой, зря!

Даже не посмотрев на помощницу, Звягинцев скрылся в кухне. Небось кофий свой варить пошел. Это минут на десять точно. Марина воровато посмотрела ему вслед, а потом все же вытащила письмо.

Глава 2

Сложить два и два даже для школьника вещь не сложная, а Звягинцев всегда гордился своей наблюдательностью. И когда Клюева с сияющей мордашкой стала открывать калитку в сыскную контору, поглаживая сумку, в сердце неприятно кольнуло. Видел он такие глаза у юниц, да и зрелых женщин, видел, и не раз. Улыбка до ушей, глаза с поволокой. Явные признаки влюбленности. А проку от таких девиц в службе не много, одни только морока и маета. И хронические разговоры о том, как предмет интереса на них глянул да какие чулочки подарил фильдеперсовые, тьфу.

Он еще на юридическом таких девиц чурался и не понимал, как можно пренебрегать учебой и доверенными им делами, пусть даже и скучными, ради подобной тягомотины. И как его Альбинка-то окрутила?

Вот тут уже причины плохого настроения и искать не надо было. Воспоминания о бывшей были поводом соскользнуть в мрачную яму с крокодилами. Или аллигаторами. Одним аллигатором. А это еще Звягинцеву повезло, что не было у него тещи. Двух Альбин разом он бы не вынес.

Чтобы не глядеть, как счастливая от новой любви Марина бездумно важные бумаги перекладывает («От работы ей отказать, что ли?», – мелькнула трусливая мыслишка), Андрей вышел заварить себе свежего кофию. Кофий он любил дегтярно-черный, погорячее, и когда стал хорошо зарабатывать, посылал за ним аж во Властинец, а иногда и из Китежа привозили ящики. И варил по-разному. Когда просто на печке, когда по иноземному обычаю ставил на горячий песок и по капле доливал колодезную воду. Выходили дивный вкус и аромат.

И никакого сахара!

Жаль только, что кофий уже был сварен и надолго отлучиться не вышло.

Выходя из кухни, он остановился на пороге, упиваясь точностью своих самых ядовитых предположений. Марина сияла. В прямом смысле. И над белокурой чуть склоненной головкой ее, и над рукой, которой прижимала она к щеке голубой изящный конверт, порхали золотые искорки. Глаза были полуприкрыты, а мордашка счастливая – такая, какой не видел Андрей Звягинцев у нее после рождественского бала. Почти не видел.

Да, буквально в рождественскую ночь украли не луну, как повествуют в расхожем писательском сюжете. Украли достояние империи – пятерых котят импер-кунов. Дело было серьезное, поднадзорное представителем из самой столицы. И, конечно, не мог Звягинцев гимназистку к нему допустить. Еще и опасался, что причинят ей похитители какой вред, выйди на их след Клюева. А она же шустрая, с нее сталось бы. Прекрасно помнил, как нес ее на руках, когда спасал от Мишани, едва Марину не задушившего, и повторения подобного не хотел. Отстранил, отправил в отпуск.

Думал, отдохнет девочка, с новыми силами вернется потом к работе. Но куда там! За какие-то несколько дней, пока Звягинцев носился с поиском котят наравне с полицией, Марина стала объектом интереса как заезжего фельдъегеря Ланского, того самого столичного надзирателя, так и княжича Мишани Володенского, или, как его дома называли, Мигелито. Хоть и другой то был Мишаня, но отчего-то более теплых чувств, чем давешний душитель, не вызывал. Пожалуй, именно из-за него между Андреем и Мариной не было больше того яркого чувства радости от совместных расследований, восторга и озарения.

Работала помощница, как и раньше, аккуратно, но формально. А все ее помыслы, похоже, были сейчас в стольном Китеже, где Мигелито жил у князя Володенского, своего деда. И оживлялась Клюева, лишь когда получала письма от него. Не от деда, конечно, от княжича.

А летом и вовсе уехать должна была и поступить в университет. И разойдутся тогда их дороги. Ну и ладно. Не может счастье длиться вечно.

Счастье? Да какое там счастье! – одернул себя Андрей. Сотрудничество, попытка развить в Марине пока не магический, но просто сыщицкий дар. Видно же было, как она к этой работе тянулась, и ей интересно, и она действительно могла бы стать в сыскном деле хороша. Но как бы мимо университета не выскочила замуж. Да и то ведь разве что побегом. Не примет ее князь Володенский в семью – мещаночку-то. Он и родных-то сыновей разогнал. И внука лишит надежды на титул за неравный брак. Покатится все.

А вот ему, Андрею как старшему товарищу юную влюбленную дурочку поостеречь бы следовало. Да когда молодые кого слушали? Примет за стариковское брюзжание и отдалится вовсе.

И минуты не простоял Звягинцев с кофе в дверях, как успели промелькнуть в голове все эти мысли. Поймал тут себя сыщик на том, что холодно взбешен. И не поймешь даже, на кого: на Мигелито, что девочке прочувствованные глупости пишет, не понимая, чем такая эпистолярная любовь может закончиться, на саму Марину, на глазах глупеющую от этой переписки, а то и на себя, что не может толком и внятно все ей разъяснить. И что с того, что чурается она его и ходит понурая, как в воду опущенная? Виноват в этом не иначе как он сам.

– Вы опоздали, Клю… Марина, – строго сказал Андрей, отпивая подостывший кофе. Тот горчил и стоило бы заварить новый. Но этим обычно занимался он сам. Не потому, что Марине не доверял, просто это было ритуалом. А сейчас вот не с руки на кухню возвращаться казалось. – Надо переписать набело протокол по делу купца Грохотова. Или… вам не до того теперь? – спросил он с легкой ехидцей.

Клюева вздрогнула и, должно быть, осознала, что все еще прижимает письмо к щеке. Попыталась разом сунуть его в сумку, спрятать под стол, а то и вовсе на него сесть. И показалось Звягинцеву, руки у девушки трясутся, как у мелкого воришки, пойманного на горячем. А стало быть, не желает она его, своего начальника, посвящать во влюбленность.

– Я попросил бы вас впредь на службе заниматься только службой.

– Я занимаюсь! Правда! – дернулась она.

Рамка с портретом Герострата качнулась, но чудом господним не упала, а то пришлось бы новое стекло заказывать. Андрей рамку придержал, но чашку выронил, вылив кофе себе на пальцы. Он оказался не таким уж и холодным. Звягинцев невольно потянул пальцы в рот, Марина метнулась за тряпкой, чтобы стереть пролитое. Письмо спланировало на пол. Элегантный продолговатый голубой конверт с котятами, надписанный изящным каллиграфическим почерком.

– Да не суетитесь вы так, – Андрей хмыкнул, вынув руку изо рта, и присел на угол стола. – Просто личные дела оставьте на личное время.

– Это не личное! – волосы Марины растрепались, она решительно мотнула тряпкой.

– А какое же?

– Это не то, что вы подумали!

– А что я подумал? – Звягинцев понял, что ему нравится Марину дразнить. Глаза ее стали огромными, щеки разгорелись, грудь вздымалась от бурного дыхания, и была девица чудо как хороша. Ему даже глаза опустить пришлось, чтобы не пялиться ей в перси.

– Не то! – Марина стала близка к плачу. – Я магией письмо проверяла! Чтобы потом с содержанием сравнить.

– Ма-агией? – протянул Андрей недоверчиво. – А когда это вы стали заниматься магией?

– А вот как восемнадцать мне исполнилось, в марте еще, и у нас факультатив…

«Уведет ее Мигелито, непременно же уведет, – мелькнула шалая мысль. – Или сама сбежит, глупенькая. Не умеют они в этом возрасте вперед заглядывать и выводы делать».

Андрей озлился сильнее, сам не понимая, на что. Хотелось уже не просто подкусывать и насмешничать, как порой вела себя с ним Забавушка, а укусить всерьез.

– И на что ж это вы письмо проверяли?

– А то вы не знаете! Я суть вещей хочу прозревать! – брызнув слезами, выкрикнула Марина и потянулась тряпкой вытереть глаза.

Андрей тряпку перехватил:

– Стой! Еще внесете какую заразу! У вас платка разве нет?

– А вам-то что…

Клюева вдруг скукожилась, отложила тряпку и потянулась к папке с протоколами – заданием своим на сегодня.

«Ей восемнадцать исполнилось. А я и не знал. И не подумал, что с днем рождения поздравить надобно, хоть какой подарок подарить. И не спросил. А она бы и не сказала, – прозвучал в уме сухой, скрипучий голос. – Сам должен был узнать, дуралей!»

– А мне интересно, – он скинул тряпку на пол и ногой протер лужу от кофе. – Правда же интересно, Марина Викторовна, – она взглянула моргая, на длинных темных ресницах блестели капельки слез. – Что же вы такого прознали своей магией?

Марина молчала понурившись. Андрей сходил на кухню и принес себе кофию, а ей чаю. Правильно сделал: успокоилась немного, заговорила.

– Сегодня ничего, – опустила она лицо к столу. На ручке в ее пальцах наливалась чернильная капля, чтобы шлепнуться кляксой на чистый лист. – Не успела просто. Только и поняла, что настроение у Мигелито было поехидничать над кем-то. А вот давеча, когда прошлое письмо получила, увидела, что он его на набережной писал, а мимо корабль проплывал. Хотя, может, корабль мне из-за содержания привиделся. Знаете, у нас по Дуньке ходит «Борт Лунной клятвы»?

Еще бы Звягинцев не знал. Он же местный. Он же сам в детстве бегал с пацанвой за вальяжно идущим вдоль поросшего вербами берега пароходиком, вопя от души: «Тили-тили тесто, жених и невеста! Плывут по Дуньке, пускают слюньки…»

Господи, кажется, сто лет прошло, или это вовсе был не он.