Текст книги "Таксист из Forbes 10 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Документ с подписями я открыл отдельно. Pdf, три страницы, соглашение о перераспределении. Подпись Ланского на каждой. Подпись Артура на последней. Дата за две недели до Мальдив. Я отобрал и его.

Восьмой файл я слушал дольше всех.

Это был Артур. Он говорил быстро, чтобы страх не успел его догнать. Что надо убрать, пока не поздно. Что варианты есть разные, в том числе радикальные. Что он не хочет, но если по-другому не выйдет, то он готов.

Я слушал это и смотрел на спящую Леру. Про что он говорил, было понятно только в контексте, а контекст у меня был один, свой, а у Захарова будет другой, казённый. Актив ли, человек ли, Артур не уточнял.

Это козырь. Я это решил ещё у пруда, во вторник, и сейчас только проверил решение на слух, как проверяют натяжение ремня, надавив пальцем. Не отдавать. Во всяком случае пока.

* * *

Флешку я нашёл в бардачке «Киа», на ней когда-то лежала музыка для дальних рейсов. Стёр. Скопировал отобранное. Четыре записи, целиком, без склеек, потому что склеенная запись у любого эксперта вызывает вопросы, а целая нет. Документ. И текстовый файл на полстраницы, где я написал, какой файл к чему относится и о чём. Для Захарова и для себя, чтобы через месяц не вспоминать, что где.

Проверил, открывается ли. Открывалось. Облако закрыл, ноутбук закрыл. Архив остался целым, из него ничего не убыло.

Лера спала. Я вышел во двор, чтобы не говорить в доме, и встал у вольера, у доски, которую прикрутил вчера. Набрал.

Захаров взял на втором гудке.

– Игорь Андреевич, я подготовил ещё материал по Ланскому. И по долям.

– Голос?

Один вопрос. Он всегда задаёт один.

– Голос, четыре записи. И документ с подписями. По Ланскому и по соглашению. Всё, что относится к схеме.

Пауза. В ней он, наверное, взвешивал слово «всё», и я дал ему его взвесить. Слово в моём словаре означало одно, в его, возможно, другое, и выбирать значение я оставил ему.

– Хорошо. Завтра до обеда подъедет человек. Передадите ему.

– Адрес нужен?

– Геннадий. – В голосе у него что-то дрогнуло, и я не сразу понял, что это он усмехнулся. – Адрес я знаю.

Глава 14

Он отключился. Я стоял у вольера с телефоном и смотрел на дом. В окне гостиной было видно диван и на нём Леру, и Барона на полу.

Покрывало сползло у неё с ноги до колена, я зашёл, поднял край и накрыл её обратно. Барон лежал поперёк прохода между диваном и столиком и не подвинулся ни на сантиметр, я перешагнул через него, как перешагивают через порог. Он поднял голову, посмотрел на мою руку с покрывалом и положил голову обратно, чуть ближе к дивану, чем лежала до этого. Кто здесь за больную отвечает, он мне объяснил без слов.

Лера открыла глаза, когда я уже разогнулся. Смотрела снизу, из-под тяжёлых век, как смотрят с глубины.

– Дай воды, пожалуйста.

Я подал стакан. Она пила мелко, держала двумя руками, и половину оставила.

– Ты никуда не уедешь?

– Нет. Я дома.

– Совсем дома? Не в сервис?

– Совсем. Толян там сам справляется.

Она это приняла, кивнула в подушку и закрыла глаза, и я подумал, что за полгода она первый раз спросила, уеду ли я, и первый раз я ответил так быстро.

Телефон у неё на столике мигнул. Маша, по работе, что-то про срок по договору, я увидел первую строчку и не стал читать дальше. Протянул ей телефон. Она посмотрела на экран одним глазом, потом на меня.

– Напиши ей, что в понедельник. Всё в понедельник.

Я набрал два слова и отправил. Она забрала телефон, положила экраном вниз и повернулась на бок.

– Завтра до обеда приедет человек, – сказал я. – По делу. Я выйду к нему минут на десять.

– Какой человек?

– По моим делам. Заберёт бумаги и уедет.

Она посмотрела на меня ещё раз, дольше, чем требовал ответ, и я ждал, что спросит. Она не спросила. Голова у неё сегодня была не для вопросов, и она про это знала лучше меня.

Ночью она проснулась один раз, около двух, мокрая, с волосами, прилипшими к вискам. Я подумал про миску и полез за градусником. Тридцать семь и три. Это тело выходило из жара, а не входило, и я сменил ей футболку, подал воду и сидел на полу, пока она не задышала ровно. Барон с той стороны кровати вздохнул так, будто это он всю ночь мерил.

К семи она спала по-настоящему, и я её не будил.

* * *

Машина подъехала в половине одиннадцатого. Серая «Шкода», таких на трассе сотни, и водитель, лет сорока, с тонкой папкой в руке. Он вышел, посмотрел на номер дома, потом на меня у калитки, и пошёл, не торопясь.

– Геннадий Дмитриевич? Олег, от Игоря Андреевича. За материалами.

Я достал телефон и написал на номер, который знал. «Олег приехал?» Ответ пришёл, пока Олег стоял и смотрел на вольер. «Мой». Одно слово. Захаров и по смс не тратит больше, чем надо.

Барона я оставил в доме, на посту у дивана, и от калитки до него было далеко. Олега я видел. Фон у него был серо-стальной, гладкий, без единой зазубрины, как у всех, кто работает у Захарова, они как будто на одном заводе отлиты. Во рту ничего, ни вкуса, ни привкуса. Так выглядит человек, который забирает пакеты и не думает, что внутри, и что он думает на самом деле, этот цвет не показывал. Читать его дальше смысла не было, и я не стал.

Флешку я достал из кармана. Чёрная, шестнадцать гигабайт, надпись на боку стёрлась ещё в те времена, когда на ней жила музыка для дальних рейсов. Он взял, повертел, положил на капот «Шкоды» и раскрыл папку.

– Перечислите, что на носителе.

– Четыре аудиофайла, целиком, без склеек. Первый, второй, третий, четвёртый. Один документ в pdf, три страницы, соглашение с подписями. И текстовый файл, где написано, какой файл о чём.

Он записывал в двух экземплярах, пока я говорил, потом протянул один лист мне.

Я сложил его вчетверо и убрал в задний карман.

Он убрал свой в папку и задал вопрос, который я ждал с той минуты, как он вышел из машины.

– Это всё?

Сказать «всё» было проще всего на свете. Одно слово, человек уезжает довольный, Захаров получает ровно то, что хотел услышать, а я запираю себя в этой версии снаружи и без ключа, потому что восьмой файл рано или поздно всплывёт, я это понимал не хуже Захарова, и тогда к нему добавится отдельный вопрос, почему я сказал «всё», когда всё было не всё.

– Это всё, что я передаю сегодня.

Олег не удивился и бровью не двинул, открыл папку обратно и дописал строчку, водя ручкой медленно, как пишут в сырую погоду, когда паста идёт с перебоями.

– Так и запишу. «Передаёт сегодня». Дословно с ваших слов.

– Дословно.

Он захлопнул папку, сел в «Шкоду», развернулся у ворот и ушёл на выезд тем же ровным ходом, каким приехал. Улица за ним закрылась той же тишиной, что была до него.

Я стоял у калитки с пустым карманом. Ни разу за полгода ничего из этого архива не уходило от меня без обратного хода. Флешка в сейфе у Ройтмана, копия в облаке, всё лежало там, куда я могу дотянуться. Сейчас четыре голоса ехали по Симферопольке в сторону Подольска, и куда они поедут дальше, решал не я. Дверь я открыл сам. Закрывать её было уже не мне.

* * *

Захаров позвонил в третьем часу. Я к тому времени успел покормить Леру бульоном, из которого она съела четыре ложки, и вывести Барона во двор, и сидел на террасе, когда телефон зазвонил. От дивана до террасы через открытую дверь доходил Лерин фон, и это был первый раз за три дня, когда я его видел не серым. Он ещё не был янтарным. Он был светлый, тонкий, как чай, который только залили и он не набрал крепости, и во рту у меня стояла просто вода.

– Получил, посмотрел, – сказал Захаров вместо приветствия.

– Быстро вы.

– Мне и не нужно было слушать всё подряд, мне нужно было открыть pdf. – Он помолчал ровно столько, чтобы я успел сообразить, что звонит он не про записи. – Геннадий, вы понимаете, что вы мне дали?

– Соглашение с подписями.

– Соглашение с номером, с датой и с полным наименованием, а это совсем другая вещь. До сегодняшнего дня про эту бумагу были только догадки, и там её называют «то соглашение», и написать про «то соглашение» я никуда не могу, потому что у меня в первый же день спросят, какое именно и от какого числа. Теперь у меня есть как она называется, и запрос, который у нас в черновиках был не один месяц, сегодня уходит адресату с точным предметом: оригинал и все приложения, включая упомянутые в тексте.

– Куда уходит?

– В организацию, которая держит оригинал, а дальше это уже не ваша часть. – Голос у него был такой же ровный, как всегда, будто он мне сводку по погоде читал. – Направляют те, кому положено, в рамках того, что и так ведётся. Ничего нового сегодня не заводится, если вы про это.

Я и правда думал про это, а следом подумал вещь похуже. Несколько месяцев у него бумага простояла в черновиках из-за одной строчки с названием, и всё это время строчка лежала у меня в облаке, в папке.

– Игорь Андреевич. Если по срокам можно…

– Нет.

– Я не договорил.

– Вы договорили. Вы хотели сказать «придержать». Я знаю эту интонацию, я её слышу по три раза в неделю. – Он подышал в трубку. – Документ передан для проверки. Он не будет лежать у меня в столе до того дня, когда вам станет удобно. Так это не работает, и вы, судя по тому, как вы разложили файлы, это знаете.

Я знал. У меня в прошлой жизни было своё правило, простое: то, что ушло юристам, обратно не возвращается, и тот, кто просит «пока придержать», просит на самом деле контроля над тем, что уже отдал. Я это правило сам придумал и сам же вешал на нос людям, которые ко мне с ним приходили. Сейчас я стоял на террасе и просил того же, и Захаров ткнул меня в него носом, как тычут щенка.

– Понял.

– Теперь второе. Что у вас есть еще и откуда исходники?

– Я вам уже говорил.

– И все же?

– Я с вами свяжусь.

– Мне же не нужно напоминать вам о пользе друг для друга? – И добавил, уже под конец: – Геннадий. Не тяните. Вы сейчас единственный, у кого это есть. Пока вы тянете, это ваша проблема. Как только это становится моей, разговор будет другой.

Он отключился. Я сидел на террасе и держал телефон, и в голове у меня лежал не запрос, не «организация, которая держит оригинал», а одно его слово. Откуда. У него был готовый ответ, я это слышал. Незаконно добытое, чужой архив, таксист с доступом, которого у таксиста быть не может. И ответ этот был почти правильный, вот что было хуже всего.

* * *

Я открыл ноутбук и полез не в облако, а в свои же заметки. У меня там лежало пояснение, копия того текстового файла, что ушёл с флешкой, и рядом, отдельно, весенний список: что ушло Захарову в марте. Два разговора и финансовая схема. Я перечитал обе бумажки одну за другой и посмотрел на них так, как в прошлой жизни смотрел на чужой отчёт, где цифры сходятся, а картины нет.

Картины не было вот в чём. Оригинал «СТРАХОВКИ» лежал у Ройтмана. Опечатанный конверт, моя подпись по шву, расписка. Ройтман его хранил как хранят конверт: не зная, что внутри, и не спрашивая. Ни тогда, ни сейчас он не знал, что я встречаюсь с Захаровым. Не знал, что весной ушли два файла. Не знал, что сегодня ушли четыре. Я вчера записал себе для него два пункта, «происхождение» и «пределы переданного», и записал так, будто он в этом уже участник, будто ему достаточно дослать пакет и он всё поймёт. А он не поймёт. Он получит от меня пакет и вопрос Захарова, и первое, что он спросит, будет не «откуда записи», а «сколько раз вы с ним встречались и почему я узнаю об этом последним».

Приписать человеку задним числом то, чего он не знал, у меня получалось всю прошлую жизнь. Юрист хранит, значит, юрист в курсе. Помощник отправлял, значит, помощник отвечает. Я так строил цепочки, и они держались, потому что все вокруг были на зарплате и молчали. Ройтман был на гонораре и молчать за меня не подписывался.

Я сидел и вспоминал Артура. Не сегодняшнего, а того, за месяц до Мальдив. Он тогда стал другим, и я это отметил, отметил и отложил, потому что дел было много. Звонил реже. На совещании дважды спросил, в какие даты я улетаю, будто забыл. Закрыл две папки, к которым у меня всегда был доступ, и Ланской объяснил это «юристы попросили». Я собрал резерв. Ту самую «СТРАХОВКУ», на случай, если партнёр решит выдавить меня из бизнеса. К этому я готовился. К тому, что партнёр решит выдавить меня из жизни, я не готовился, это был единственный сценарий, который мне в голову не пришёл, и он и сыграл. И теперь эти шестнадцать файлов, собранные на случай корпоративной войны, лежали у меня как единственное доказательство войны совсем другой, и объяснить, откуда они у таксиста Петрова, я не мог никому, кроме бабушки.

Ройтману я написал коротко. «Герман Аркадьевич, нужен разговор, не по телефону. Час, может два, без спешки. Когда сможете?» Ничего не объяснял. Через десять минут пришло: «Следующий четверг, одиннадцать. Приезжайте». Он не спросил, о чём. Он умеет не спрашивать до встречи, и я это в нём ценю больше, чем половину его юридических побед.

Телефон зазвонил, пока я ещё смотрел на его ответ. Бабушка.

– Максимушка. Ты как? Лера как?

– Лучше. Уже, ест понемногу.

– Ну и слава богу. Ты её липой поил?

– Малиной.

– Тоже хорошо. – Она подышала в трубку. – Я чего звоню. Ты когда приедешь-то? Мне тут одна соседка сказала, к ней какие-то с бумажками приходили насчёт межевания, и я думаю: а если ко мне опять кто с бумажками? Я же одна.

Вот оно и было. Обещание, которое я дал в машине из Тулы, самому себе, не вслух. Что больше никто не сядет с ней за стол, как села Марго, с чаем и помадой на чашке. Дал и с тех пор для него ничего не сделал. Боялся, что повторится, и на этом всё.

– Приеду на днях. Как Лере полегчает. И приеду не просто так, бабуль, мы с тобой сядем и решим, как сделать, чтобы к тебе с бумажками не ходили. Никого не пускать дальше калитки, все бумаги через юриста.

– В город не поеду.

– Я знаю. Ты дома. Я про калитку.

– Про калитку я согласна. Только ты не решай там за меня всё сразу. Расскажи, что придумал, я послушаю.

– Расскажу. Что привезти?

– Соды. Гречки. И Лере передай, чтобы лежала.

Соду и гречку я записал в те же заметки, где под четвергом стояло время встречи с Ройтманом.

Лера проснулась к пяти. Я услышал из кухни, как она попросила Барона подвинуться, и он подвинулся, судя по когтям по полу. Принёс воду, она выпила и села, подложив под спину подушку, и сидела выше, чем вчера, и за спинку дивана держалась уже не так, как держатся за перила на лестнице.

– Приезжал?

– Приезжал, забрал, всё уже в работе.

Она смотрела на меня без всякого интереса к подробностям, так смотрят на человека, у которого что-то болит, а он отвечает, что нормально, и лезть к нему с расспросами сейчас незачем. Потом протянула руку, я сел на край дивана, и она подержала мою ладонь в своей, горячей ещё, но уже не такой, как кружка с кипятком.

– Ты весь день с телефоном по двору ходил, я через окно слышала. Слов не разобрала, а голос разобрала.

– И какой был голос?

– Как в Домодедово, когда ты меня к дому разворачивал вместо аэропорта. Ты тогда со мной не спорил и уговаривать не начал, ты просто повернул руль и поехал. – Она откинулась на подушку и закрыла глаза. – Побудь вечером дома, ладно?

– Конечно я буду дома.

– Тогда принеси мне, пожалуйста, чего-нибудь, что не бульон. Хлеба с маслом хочу.

Я принёс хлеб с маслом. Она съела кусок целиком. Появился аппетит, значит идет на поправку.

* * *

Во второй половине дня Ланской получил письмо, которого не ждал.

Присылали из управляющей компании, той, что держала оригиналы соглашений за последние три года. Аккуратная сопроводиловка, два абзаца, и вложением копия запроса, который они получили утром. Клиент решил, что юристу, который сопровождал документ, следует знать о запросе по документу, и Ланской ещё успел подумать, что это самое разумное, что эта компания сделала за год.

Потом он прочитал вложение.

Запрос был на полторы страницы, сухой, с исходящим номером и подписью, и в нём просили представить оригинал соглашения о перераспределении долей вместе со всеми приложениями, включая упомянутые в тексте, но к экземпляру не приобщённые. Наименование Ланской перечитал трижды, и каждый раз оно оставалось верным до последней буквы, вместе с неуклюжим порядком слов, на котором он сам настоял год назад, чтобы бумагу не путали с соседней, и вместе с датой, которую ни в одном открытом источнике не достанешь, сколько ни ищи. Писал это человек, у которого документ лежал перед глазами, а не пересказ с чужих слов.

Откуда он у них, в запросе не говорилось, и это было в порядке вещей, там про источник не пишут никогда. Ланскому хватило и этого, потому что вопрос теперь стоял не в том, что у них просят, а в том, с чего они это списали.

Артур взял трубку на третьем гудке.

– Приезжай.

– Что случилось?

– Приезжай, я сказал.

Через сорок минут Ланской сидел в кабинете на Пресне, где под высоким потолком по-прежнему гуляло эхо от каждого отодвинутого стула, и держал распечатку на коленях, как держат повестку. Артур прочитал её стоя, у окна, потом подошёл к столу, положил лист и придавил ладонью, будто лист мог уползти.

– Это твоя бумага.

– Моя.

– Кто её видел? – Каспарян повысил голос.

– Их четыре штуки. Три оригинала и моя рабочая копия. Твой оригинал, экземпляр Бакланова и тот, что сдали на хранение. Больше нет ничего.

– Где мой, я знаю. Твоя копия где, я спрашиваю?

– В сейфе у меня в фирме. Оригинал мой рабочий туда же не кладу, у меня разные сейфы под разное.

– Хранение под пломбой?

– Под пломбой, при мне опечатывали. Там в опись вписали номер и дату, а текст никто не видел.

– Значит, Бакланов. – Артур убрал ладонь с листа, и лист остался лежать. – Я ему сегодня позвоню, и он мне скажет, что экземпляр у него в Дубае, и он не соврёт, потому что ему эта бумага нужнее, чем нам обоим. Он с неё получает свои восемь процентов при любом раскладе.

Он отошёл к окну и стоял спиной, и стоял долго. Ланской смотрел на его затылок и ждал, и понимал, что происходит у Артура в голове, потому что то же самое происходило у него самого всю дорогу от фирмы.

Держали эту страницу в руках трое. Артур, Бакланов и он.

– Артур, если ты думаешь, что я…

– Я пока ничего не думаю. Я считаю.

Когда он повернулся, лицо у него было уже другое, собранное.

– Не ты. Ты бы себя не сдал, тебе это невыгодно, ты под каждой страницей расписался. Но кто-то её держал, Лёня. Они пишут наименование так, будто списывают с первой страницы, а наизусть его не запомнишь. – Он сел, отодвинул стул вызвав очередное эхо. – И все четыре штуки, я тебе обещаю, окажутся на месте. Никто ничего не выносил. Кто-то снял копию.

Ланской молчал. Он к этому пришёл ещё в машине и надеялся, что Артур придёт позже.

– Сколько раз бумага была вне сейфа?

– Подписание. Потом сдача на хранение, я возил сам. Потом один раз доставал сверить приложения, это сентябрь. – Ланской считал по пальцам, и пальцы у него не дрожали, он это отметил с облегчением. – Три раза. Каждый раз в переговорной, каждый раз при мне.

– При тебе. А техника в переговорной чья?

– Общая. Стоит МФУ, стоит…

Он не договорил, потому что услышал сам.

– Общая, – повторил Артур. – Значит, логи общие. Поднимай, кто в те дни заказывал сканирование в этом контуре. Кто оставался в переговорной с папкой, когда ты выходил. Ты выходил?

– Выходил. Кофе, туалет, звонок. Как все.

– Как все. – Артур смотрел мимо него, в стену, где висела карта, и Ланской вдруг подумал, что за эти месяцы Артур постарел сильнее, чем за десять лет до этого. Под глазами лежало серое, и пальцы правой руки перебирали край стола, как перебирают чётки. – Ладно. Это твой контур, ты его и перетряхнёшь. Меня беспокоит другой.

– Вельский, – сказал Ланской. Не вопросом.

– Вельский. Позвони ему сам, сегодня. Пусть поднимет архив за полгода до ноября и за всё время после. Кто ходил, кто имел карту, кто работал с техникой. И пусть ничего не трогает. Ничего не уничтожать, Лёня, ни листа, ни файла, ни строчки в журнале. Если хоть что-то исчезнет, это будет хуже, чем если оно у них. У них бумага. А у нас будет бумага и дыра на месте, откуда её взяли.

Ланской записал. Строчек вышло шесть, и он перечитал их, потому что знал, что Артур сейчас спросит, всё ли записал.

– Артур. Если это из наших…

– Если это из наших, я узнаю. – Он помолчал. – Меня не это беспокоит. Мы с тобой считали, что сейф закрыт. И вот он не закрыт. Кто-то держал эту бумагу в руках, кому мы её не давали. Я хочу знать кто.

Ланской не ответил. Ответа у него не было, и он видел, что у Артура его тоже нет. Фамилия Петрова у них была, она лежала у Ивана в папке с пометкой «свидетель, карта», и соединить таксиста из Серпухова с корпоративным архивом ни одному из них в голову не пришло. За окном садилось солнце, по стеклу башни напротив ползло оранжевое, и Ланской собрал распечатку, сложил вдвое и пошёл звонить Вельскому.