Текст книги "Таксист из Forbes 10 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Придумывать было нечего, и я не стал.

– Жена была. Давно, еще по молодости. Развелись. Детей нет. Была спутница. Марго.

– Спутница, – повторила она.

– Ты про неё слышала. Дважды. – Я помолчал. – Первый раз, когда бабушку положили в Тулу и я тебе рассказал, что к ней в Дубки приезжала женщина, назвалась почти невестой погибшего внука и пила у неё чай. Ты ещё тогда сказала, что так пугать старую женщину нельзя. Это была она. А второй раз полторы недели назад, здесь, когда я рассказывал про атолл Баа и пустой баллон. Я сказал, что снаряжение утром проверяла спутница. Это тоже была она.

Лера сидела неподвижно. Я видел, как эти три вещи у неё сходятся. Женщина в Дубках. Слово «спутница», которое она полторы недели назад пропустила мимо, потому что в тот вечер слушала невозможное, а не личное. И то, что по всей видимости она нашла сама, за четыре дня на диване с телефоном, и что ей теперь предстояло сложить с первыми двумя.

– Она была у бабушки, – сказала Лера медленно. – И она…

– И она тогда утром проверяла баллон. Да.

Она не спросила больше ничего. Сидела и смотрела на двор, и я не торопил её и не объяснял, потому что объяснять тут было нечего, каждое слово по отдельности она уже знала. Зелёная нить не погасла сразу. Она расходилась медленно, как расходится по воде масляное пятно, когда его никто не трогает, и на её месте оставался янтарь, и вязкость во рту уходила, пока не осталась почти ничего.

Потом я увидел её телефон. Она случайно коснулась экрана и тот разблокировался.

Он лежал на столе экраном вверх, рядом с закрытым ноутбуком, и на экране была открытая страница. Светская хроника, старая, года три. Фотография с какого-то приёма, я даже вспомнил какого, потому что вспомнил люстру: благотворительный вечер в отеле на Тверской, декабрь, я тогда пожертвовал сумму, которую назвали со сцены. На фотографии стоял Максим Викторов в смокинге, и рядом с ним женщина в тёмном платье, и его рука лежала у неё на спине, чуть ниже лопаток, так, как кладут руку на спину женщине, с которой давно.

Вот откуда цвет. Четыре дня на диване, телефон, открытые источники, и ни одного пароля ей для этого не понадобилось. Про жену она знала ещё до того, как спросила, в хронике про Викторова это написано в первом же абзаце. Спрашивала она не про жену. Спрашивала, совру я или нет. Ну пусть, подумал я. Я бы на её месте проверял так же и спросил бы так же.

– Я его не узнаю, – сказала она, не глядя на телефон. – Я смотрю и не узнаю. То есть тебя. Там совсем другой человек. Другое лицо, другие руки. Он даже стоит по-другому.

– Он стоял так, потому что там его снимали. Здесь меня не снимают.

– Я на неё четыре дня смотрела. – Она сказала это ровно, как называют цифру. – Сначала думала, что она красивее меня. Потом думала, что у неё платье лучше. А потом вспомнила, что она утром проверяла баллон, и больше ни о чём не думала. Спасибо, что не стал ничего придумывать.

– Тут нечего придумывать.

– Есть. Ты мог сказать «была одна женщина, давно, неважно». Я бы поверила, мне бы так было легче. И я бы знала, что ты мне соврал, потому что я четыре дня на неё смотрела.

Она перевернула телефон экраном вниз. Сама, без моей просьбы, и это было единственное движение, которое она сделала за последние минуты.

Барон в углу двора решил, что проверка окончена, и пошёл обратно. Ленивым шагом, с чувством выполненного долга, и я смотрел, как он идёт, и знал, что через двадцать метров всё погаснет, и янтарь, и остаток зелёного, и мне останется её лицо, и лица мне хватит.

Пока он шёл, я успел додумать то, что не додумал у стола, и это была уже другая мысль, не про ревность. Лера собирала жизнь Викторова полторы недели. Лёжа на диване с температурой, с телефоном в руке, из того, что лежит в открытом доступе для любого, кто наберёт фамилию. Фотографии, хроника, где он был, с кем стоял, куда летал. Она это собирала, потому что любит и потому что ей страшно, и собрала. А где-то сейчас над той же хроникой сидит человек по фамилии Ракитин, у которого нет ни температуры, ни любви, зато есть время, деньги страховой и двенадцать лет без единого мирового. Иван отдал ему папку, и в папке есть банкоматы, карта и белая «Октавия» с фамилией арендатора. Пойдёт он по этой папке или нет, я не знал. Я знал только, что если пойдёт, то искать будет не Викторова, а место, где Викторов кончается и начинается Петров.

Барон дошёл до террасы, ткнулся носом мне в ладонь, и стало тихо.

– Ужинать будем? – спросила Лера.

– Будем.

Она встала первой. Я пошёл за ней на кухню, и телефон остался на столе на террасе, экраном вниз, рядом с закрытым ноутбуком, и никто за ним не вернулся.

Глава 20

В Дубки я в пятницу не поехал, и решил это не я.

Ройтман сказал ещё в четверг, по телефону, пока я ехал от отца: нотариуса он привезёт сам, к одиннадцати, и мне там делать нечего. «Клиент у меня Зинаида Павловна, Геннадий. Доверенность она подписывает мне, а не вам, и если вы будете стоять у неё за плечом, нотариус спросит, кто вы такой, и правильно спросит». Возразить я хотел и не нашёл чем.

Утром Лера уехала сама, за рулём, уже третий день подряд. Приём заказов я включил за шлагбаумом, агрегатор дал два коротких, по району, и оба пассажира молчали, за что я был им благодарен. Голова со вчерашнего дня стояла в висках, как стоит давление в системе, когда компрессор уже выключили, а стравить забыли. После второго я приём выключил и поехал к Толяну.

Там, где неделю назад стоял крайний бокс, теперь была ровная площадка с колышками и шнуром, Крыловские сколачивали опалубку под понедельник, а Палыч в каске ходил вдоль шнура с рулеткой и с тем лицом, с каким смотрят на воду с моста. Толян выдал мне счёт за доску для опалубки, я подписал, и мы постояли у ангара. Хорошее это дело, смотреть, как ставят опалубку: всё решено неделю назад, а сейчас оно просто прибивается к колышкам и встаёт, куда положено.

Ройтман позвонил в начале первого. Я сел в «Киа» и закрыл дверь.

– Геннадий, докладываю, – сказал он, и я по одному этому слову понял, что он смеётся. Ройтман не докладывает. Он сообщает. – Всё подписано, Зинаида Павловна в полном здравии, кот тоже. А теперь я вам расскажу, как я туда входил, потому что такого у меня в практике не было.

– Она вас не пустила.

– Она меня двадцать минут не пускала. Двадцать, я засекал, у меня нотариус на счётчике. Калитку ей ваш Жилин повесил вчера, первой, раньше всего остального, и звонок туда уже подцепили. Забора вокруг ещё нет, столбы и лаги, и калитка стоит посреди этого сама по себе, как дверь в поле. Обойти её можно с любой стороны, но я позвонил, так положено. Я нажал. Из динамика голос: «Кто?» Я представился. Пауза. Потом: «Отчество повторите». Я повторил. Потом она говорит: «У меня записано Аркадьевич». Я говорю: «Так я и есть Аркадьевич». – «А вы сказали быстро. Ещё раз скажите, медленно». Геннадий, я стоял у калитки и диктовал своё отчество по слогам женщине, которая сверяла его с тетрадкой.

Я засмеялся вслух, один, в закрытой машине.

– А нотариус?

– Нотариус стояла рядом и делала вид, что ей это в порядке вещей. Её фамилии у Зинаиды Павловны тоже не оказалось записано, я объяснил, что в среду ещё не знал, кто точно поедет, и Зинаида Павловна сказала «ну хорошо» таким голосом, каким говорят «ну посмотрим», и ещё минуты три смотрела на нас в экран и решала впускать или нет. А во дворе Жилин с сыновьями разгружал ламели, и старший из парней прошёл мимо меня с пачкой и сказал: «Она всех так. Меня вчера тоже спрашивала». Это меня, признаться, утешило.

– Дальше по делу, – сказал Ройтман, и голос у него сел обратно в рабочий. – Доверенность подписана, один экземпляр у Зинаиды Павловны в папке, один у меня, она проверяла каждую строчку и один пункт попросила прочитать вслух дважды. Теперь второе. Я попросил нотариуса, и она составила протокол осмотра бумаги. Той самой, из папки. В порядке обеспечения доказательств: нотариус описывает документ, каким она его видела, что написано, какие подписи, какая дата, и подписывает протокол сегодняшним числом. Оригинал остался у Зинаиды Павловны, где лежал. Я его не забирал и не заберу.

– Зачем протокол?

– Затем, Геннадий, что теперь никто не скажет, что её написали после сегодняшнего дня. У неё есть точка, раньше которой она уже существовала, и точку эту поставил человек с печатью, а не вы и не я.

– Понял.

– Теперь третье, и это отдельно. Потом был чай. Зинаида Павловна достала чашки из шкафа, и мы с нотариусом сидели у неё за столом сорок минут. Нотариус съела три пирожка и один взяла с собой, потому что отказаться она не смогла. Кот сидел на третьем стуле и смотрел на меня так же, как хозяйка у калитки. – Смех у него кончился, я это услышал. – Я вам это говорю не для того, чтобы вы умилились. Доверенность она подписала мне как представителю. А чай налила как человеку. Это две разные бумаги, и вторая дороже, потому что первую можно отозвать в любой день, а вторую нет. Не перепутайте когда-нибудь, какую из двух вы у неё заслужили.

– Не перепутаю.

– Хорошо.

Он отключился, и я сидел с телефоном на колене, за стеклом Крыловские стучали по опалубке, а я думал про две бумаги. В прошлой жизни у меня было много первых, целые шкафы, и всё это отозвалось само в один ноябрьский день, без моей подписи.

Толян постучал в стекло: Крылов спрашивал, на сколько заказывать миксер в понедельник, и без меня эту цифру согласовывать не хотел.

* * *

Вечером Лера приехала раньше меня и сидела на кухне с телефоном, и из телефона говорили про пожар.

Посёлок за Окой, под Серпуховом, сгорело четыре дома. Проводка в одном, сухая трава между участками, ветер, и огонь прошёл по траве от забора к забору. Пострадавших нет. Три семьи без жилья. Четвертый был недостроенныый Пункт помощи в сельском клубе, приём вещей в субботу с десяти, и номер телефона крупно внизу экрана.

Лера переписала номер на бумажку и набрала. Я ждал, что она спросит «чем помочь», как спрашивают все, и ей ответят «чем можете», как отвечают всем.

– Здравствуйте. Я по объявлению, про вещи. Скажите, пожалуйста, что нужно на самом деле. Не вообще, а по списку, если у вас есть список.

Список у них был. Она записывала на той же бумажке и повторяла вслух: мужское, пятьдесят два, пятьдесят четыре; детское на девочку семь лет и на мальчика три; постельное, полотенца, посуда, чайник, если есть лишний; всё чистое и целое, подписать, что внутри. Клуб, суббота, с десяти до двух.

– Всё подряд не везти, я поняла. У вас уже полкоридора платьев. – Она улыбнулась в трубку. – Спасибо. Завтра будем.

Положила телефон.

– А то навезут гору, и им её потом разбирать вместо того, чтобы жильё искать. – Она встала. – Пошли на чердак. Там коробки с Остоженки, я к ним с зимы не подходила.

Люк на чердак у нас в коридоре второго этажа, с выдвижной лестницей. Барон посмотрел, как я лезу в люк, и лёг внизу, у первой ступени, метрах в четырёх, и я был этому рад, потому что чердак, коробки, женщина, которая их открывает, и я там без интерфейса, с одними глазами, это иногда лучшее, что может случиться.

Лампочка там одна, под коньком, коробки стояли вдоль балок, и на каждой было подписано маркером её почерком. Зимой, после суда, она собрала на Остоженке всё, что осталось от общей жизни, и перевезла сюда, потому что выбросить тогда значило бы решать, а решать сил не было. «Посуда, кухня». «Книги». «Кирилл, зима». «Кирилл, рубашки». «Разное».

Мы сели на пол. Она открывала коробку, я держал пакет, и первым достался чайник. Она посмотрела на него и поставила отдельно, на «подумать». И пока она перебирала тарелки, я ей рассказал про калитку.

Рассказал с отчеством по слогам и с сыном Жилина. Лера сначала смеялась тихо, потом села на коробку с книгами и смеялась уже в полный голос, вытирая глаза тыльной стороной руки, потому что ладони были в пыли.

– Медленно скажите, – повторила она. – Господи. А он что?

– А он сказал по слогам. Ар-кадь-е-вич.

– А нотариус?

– Три пирожка. И один с собой.

Она отсмеялась, вытерла руки о джинсы и посмотрела на меня уже иначе.

– Ген. А зачем нотариус? Забор проверить, нотариуса не возят.

– Ройтман теперь её представитель. Она его наняла, по доверенности. Если к ней теперь кто-нибудь придёт с бумагами, любыми, из суда, от юристов, откуда угодно, бумаги пойдут к нему, а не к ней. И приходить будут к нему в контору, а не к ней на лавку. Она сама ничего не подписывает и никого дальше калитки не пускает. Для этого и нотариус, чтобы всё это было настоящее, с печатью, а не мои слова.

Про бумагу в папке я не сказал. Она не спросила, что у бабушки за бумаги, ей хватило слова «представитель», и я оставил как есть.

– Он у неё чай пил? – спросила Лера.

– Сорок минут.

Она помолчала, глядя на отставленный чайник.

– Значит, к ней больше никто не зайдёт, как та.

Сказала без нажима, как называют вещь, которую убрали на полку. Про «ту» она знала с тех пор, как бабушка лежала в Туле. Я кивнул.

Сидел с пакетом тарелок и понимал, что первый раз отдал ей кусок своих дел сам. Не потому, что она спросила и я не смог уйти, как вчера с датой на акте. Отдал потому, что было смешно, и потому, что бабушка теперь и её тоже. Кусок был маленький, представитель и чай, без папки и без того, что в папке, но вчера я отдавал по требованию, а сегодня по своей воле, и разницу между этими двумя вещами я знал по прошлой жизни, там я всегда стоял с другой стороны от неё.

* * *

К коробкам Кирилла она подошла последними.

Открыла «Кирилл, зима» так, как открывают капот на чужой машине, по делу, без интереса. Свитер, шарф, две шапки. Она вынимала, смотрела размер, откладывала в пакет «мужское», и руки у неё шли ровно. Потом «рубашки», сложенные как в химчистке, с картонкой внутри, она перекладывала их по одной, не разворачивая.

Куртка лежала под рубашками.

Тёмно-серая, демисезонная, почти новая, он её надевал, может, раза два, я это видел по манжетам, у ношеной куртки манжеты говорят первыми. Пятьдесят второй. Лера взяла её за плечи, подняла, и куртка развернулась во всю длину, до пола, и она на неё смотрела.

Дольше, чем на рубашки. Дольше, чем на чайник.

Я молчал. Не из тактичности, для тактичности у меня не хватило бы выдержки, я бы спросил. Молчал потому, что моё прошлое лежит в открытом доступе, целиком, и она на него смотрела и спросила о нём одно, и то не сразу. Куртка на чердаке была её прошлое, и торопить её с ним я не имел права даже взглядом, и я смотрел на коробку с книгами.

Барон внизу вздохнул. Я это услышал через люк и не видел ничего, кроме её рук на плечах куртки, и был этому рад. Что бы там ни было по цвету, оно было её.

– Он её купил в тот месяц, когда всё вылезло, – сказала она, не опуская куртки. – Себе, осеннюю, хотя у него их было три. Потом я узнала, что они с Юлей собирались на выходные в Суздаль. – Она помолчала. – Пятьдесят второй. Как раз в списке.

Сложила куртку пополам и положила в пакет сверху. Потом подумала, вынула обратно и повесила на гвоздь в стропиле, где до этого висел старый удлинитель.

– В пакете помнётся. Повезём на плечиках.

И всё. Она уже открывала «Разное», где лежало то, что сгребают в последнюю коробку, когда уезжают из квартиры и сил разбирать нет. Провода, рамка без фотографии, три карандаша, скотч. И под всем этим тетрадь. Толстая, на пружине, углы обтёрлись до серого.

Лера открыла её не с начала, а с середины, как открывают книгу, в которой знают место. Акварель, окно, на подоконнике чашка, и свет положен так, что видно, где утро. Она листала, и я смотрел через плечо и молчал, потому что просить показать было нельзя, а смотреть можно.

– Я это рисовала до замужества, – сказала она.

Она долистала до начала. Ранние страницы, ученические, и на одной из них стоял сейф. Обычный, железный, с ручкой-штурвалом на дверце, и на четырёх ножках, тонких, с коленками, как у цапли. Сейф стоял посреди пустого листа, и было понятно, что он куда-то идёт.

– Это Кирилл, – сказала она. – Я его так нарисовала после того, как он сказал, что акварель не профессия. Сейф. Ходит, разговаривает, ужинает. А внутри всё заперто, и код знает один он. Я тогда думала, что это смешно.

– Похож?

– Это я потом поняла, что похож. А сначала думала, что смешно.

Тетрадь она в пакет не положила. Отложила на ступеньку, чтобы забрать вниз, и мы пошли считать.

Коробок и пакетов вышло десять: посуда, постельное, полотенца, три пакета мужского, а детского в этом доме не было, и она записала «купить по дороге». Чайник в конце концов поехал тоже.

Я подавал коробки в люк, Лера принимала, Барон обнюхивал каждую. Когда я уже спустился, она сидела на нижней ступеньке с тетрадью на коленях и карандашом из «Разного». Рисовала на последней чистой странице, быстро.

– Что там?

– Ничего. Свитер.

Я подошёл. На листе был свитер, без человека внутри, серый, судя по штриховке, с воротом, который сползает набок, и с вытянутым правым локтем. Мягкий, это было видно даже в карандаше, по тому, как ложились складки, так ткань не ложится, если она новая. Она его нарисовала так, как рисуют вещь, которую знаешь на ощупь.

У меня такой один. Я его как-то надевал. Она дорисовала, закрыла тетрадь, положила карандаш в карман джинсов, встала и посмотрела на коробки у стены.

– Завтра поедешь один, Ген. Я останусь.

Голос у неё был ровный. Решила она это где-то наверху, между «Кирилл, зима» и свитером, объяснять не стала, а я не спросил.

– Барона возьмешь с собой?

– Возьму, почему бы и нет.

– Детское купишь по дороге, я тебе список перепишу.

* * *

Утром Лера вышла к машине в халате, проверила, как сложены коробки и сунула мне в нагрудный карман бумажку. Список был вчерашний, и внизу её почерком добавилось: «Девочке не розовое. Мальчику на размер больше, на вырост». Потом она два раза хлопнула ладонью по крыше, так Палыч хлопает по крылу, когда машину можно выгонять из бокса, поцеловала меня и ушла в дом.

В детский на выезде я зашёл с бумажкой в руке и минуты три простоял у первой вешалки. В прошлой жизни я подписывал закупки, где нулей было больше, чем в этом магазине вешалок, и ни разу не держал в руках вещь на девочку семи лет. Продавщица посмотрела на бумажку, потом на Барона за стеклом машины и спросила: «Погорельцам?» Дальше выбирала она, а я кивал и платил. Колготки она взяла две пары, на всякий случай, а за «не розовое» похвалила меня отдельно, и я не стал говорить, что придумал это не я.

Через мост я ехал медленно. Барон сидел на своей половине и смотрел на Оку так внимательно, будто прикидывал, сколько там может быть уток.

Клуб стоял у дороги, на въезде в посёлок, одноэтажный, с четырьмя белёными колоннами, и у крыльца из «Газели» выгружали матрасы. Гарью тянуло и здесь, слабо, примерно так тянет из бокса, где накануне сожгли сцепление и не проветрили до утра. Сгоревшие дома были дальше, за поворотом. Туда я не поехал, мне было туда не нужно.

Внутри был зал со сценой, и на сцену свалили то, что привезли первым, а разбирать это было некому. Внизу стояли столы с листками «мужское», «женское», «детское», «посуда», вешалка на колёсиках, взятая, видимо, из гардероба, и две женщины с тетрадью записывали, кто что привёз.

– Вы с собакой? – спросила та, что с тетрадью.

– Он смирный. Вам по списку вчера звонили, спрашивали, что нужно на самом деле.

– А, это ваша жена звонила! Она одна у нас так спросила, все остальные «чем помочь». – Она сразу показала рукой на столы. – Вот сюда, сюда несите. И подписано? Люда, смотри, у них даже подписано.

Поправлять я не стал.

Носил я в шесть заходов. Барон ходил со мной к машине и обратно на каждый и в дверях клуба всякий раз останавливался, пропуская встречных, чего дома за ним не водилось. Куртку я нёс последней, на плечиках, отдельно от всего, и повесил на вешалку между чьей-то ветровкой и пуховиком. Лера бы её поправила, чтобы висела ровно. Я поправлять не стал.

Людей, которым всё это везли, в зале было немного, и смотрел я на них одними глазами. Барон стоял у ноги, красок не было, и я был этому рад, потому что чужое горе я бы сейчас видел в цвете, а разглядывать его не хотел. Женщина лет сорока с девочкой у стола, девочка держалась за её карман. Мужчина лет пятидесяти у стены, в ветровке с чужого плеча, короткой в рукавах. Лицо у него за два дня стало серым, и гарь тут была ни при чём. Он стоял и ни на что не смотрел.

Пакет «мужское, 52» я взял со стола, куда только что его поставил, и понёс прямо ему. Подошёл и протянул.

– Вот. Тут ваш размер должен быть. Пятьдесят второй, рубашки, свитер, всё чистое.

Он посмотрел на пакет. Внутрь толком не заглянул, отогнул край, увидел рубашку и отпустил.

– Не мой размер.

И отвернулся к окну. Грубости в этом не было, он отвернулся от пакета, как отворачиваются на остановке от автобуса с чужим номером.

Я стоял с пакетом. Барон посмотрел на меня снизу, потом на мужчину. Я отнёс пакет на стол с листком «мужское», и женщина с тетрадью его записала.

Мне было обидно, и я это признал сразу, врать себе на этот счёт было глупо. Обида стояла в горле плохо проглоченным куском: я вёз ему этот пакет за почти сотню километров, вчера на чердаке складывал туда рубашки, а он даже не заглянул внутрь. Пятьдесят второй у него был. Отказал он мне, пакет тут был ни при чём.

Следом пришло то, от чего я поморщился. Пакет я понёс мимо стола, прямо человеку в руки. Со стола он мог взять молча и остаться никому не должен, а из моих рук взять значило поднять глаза, кивнуть и что-нибудь сказать в ответ. Я принёс ему помощь и вместе с ней обязанность обрадоваться, причём обрадоваться мне, здесь и сейчас, при женщинах с тетрадью. У него два дня назад сгорел дом, обязанностей у него сегодня не было ни одной, и первую, которую ему принесли, он вернул. Правильно вернул.

В Дубках было то же самое, только там я этого не увидел. Забор, звонок, свет над крыльцом, я всё замерил, оплатил и решил за неё. А куда поставить лавку, чтобы с неё было видно улицу, у бабушки спросил Жилин. Я строил ей безопасность, про удобство подумал он.

Дальше я додумал до конца, времени у стены на это хватало. В прошлой жизни благодарность шла у меня в одной упаковке с помощью, и я их не различал. Благотворительный вечер, отель на Тверской, сумму объявляют со сцены, зал аплодирует, и человек в смокинге кивает залу, а человек этот я. Куда потом шли эти деньги, кому на них купили кровать или аппарат, я не знал и не спрашивал, потому что своё получал ещё у входа, аплодисментами и фамилией на экране. Спасибо приходило раньше денег, и я привык к этому до того, что перестал замечать. Сегодня мне вернули пакет, и я узнал, что помощь и спасибо разделяются, как счёт в ресторане, и что вторую половину человек тебе не должен, и мысль была неудобная, потому что я узнавал в ней себя за всю ту жизнь целиком.

У детского стола мать девочки перебирала мои покупки. Колготки, навязанные мне в магазине, она взяла обе пары. Я к ним не пошёл.

Мужчина отошёл от стены. Шёл он медленно, вдоль столов, у вешалки постоял и только потом снял с плечиков куртку Кирилла, подержал на весу и стал надевать.

Куртка села. Плечи пришлись на место, рукав дошёл до косточки на запястье, он поднял руки и опустил.

– Нормально сидит, – сказал он женщине с тетрадью, которая на него смотрела. Мне он этого не говорил. – В понедельник в администрацию идти, по бумагам на жильё.

Спасибо он не сказал ни мне, ни женщине с тетрадью. Застегнул молнию до половины, проверил карманы, как их проверяют в новой куртке, и остался в ней. Вчера Лера держала эту куртку на чердаке дольше, чем чайник, а сегодня её носил человек, который не знал про неё ничего, ни Суздаля, ни Юли, и лучшего с ней случиться не могло. Мне этого хватило, я даже удивился, насколько.

Уехал я в начале второго. Барон разлегся на освободившемся заднем сидении и уснул раньше моста.

* * *

Ещё в пятницу вечером, когда на этаже остался он один, Вельский получил подтверждение от внешнего хранителя.

Письмо было коротким и без единого лишнего слова, как и всё, что приходило с той стороны. Части, необходимые для процедуры восстановления резервного канала, согласованы. Служебный доступ подготовлен и будет открыт по регламенту. Подписи под письмом не было, стояла отметка учёта, и её было достаточно.

Он прочитал письмо дважды, потом открыл сейф, где с ноября лежало устройство в футляре, а рядом папка, из которой он с весны не вынул ни одного листа. Проверил, что всё на месте, закрыл сейф и вернулся к столу.

На экране он открыл журнал канала. Журнал был чистый. Последняя запись стояла от октября прошлого года, от проверки, которую Викторов проводил перед отъездом. Регламент этой проверки Викторов когда-то правил сам, карандашом, вычёркивая лишние слова, и Вельский тогда перепечатывал за ним страницу три раза. После октябрьской записи в журнале не появилось ни одной строчки.

Сообщения от имени Викторова в этот вечер ещё не было.

Вельский погасил настольную лампу. Остальные в офисе давно погасли сами.