Текст книги "Таксист из Forbes 10 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

– Лер, – сказал я. – А ты сама что думаешь?

Она посмотрела на меня. Долго, секунд пять, и я видел, как вопрос до неё доходит. Вопрос был про неё одну, и она это услышала. Потом лицо у неё поехало, углы рта дёрнулись, и она сказала, глядя в стол:

– Дурак ты, Гена. Я тебя люблю.

– Так ведь и я тебя, Лер.

Она подняла бокал, я поднял свой, стекло стукнуло негромко, и она перегнулась через стол и поцеловала меня – коротко, в губы, с привкусом вина.

* * *

Мы доели бёдра, что оставались, и рис, и я открыл окно, потому что духовка нагрела кухню. Лера рассказывала про Инессу, косметолога, которой мать объясняла, как правильно работать, и смеялась уже почти по-настоящему. Барон получил еще один кусок и ушёл с ним на коврик. Я мыл форму и думал, что вечер, кажется, выправился.

Лера сидела с бокалом, крутила его за ножку и смотрела в вино, как смотрят в костёр. Потом заговорила, тихо, скорее себе, и я выключил воду, чтобы слышать.

– Знаешь, мне тяжело в одном. – Она не поднимала глаз. – Я в машине думала, пока она говорила. Думала про тебя, чтобы не слышать её. И поняла, что меня задевает. Дело же не в твоих секретах. Секреты у всех, Ген. У меня Инга десять лет сидела в соседнем кабинете. У мамы папина карта где-то в шкафу, и она мне за двадцать лет ни разу не сказала где. Я и сама тебе не всё рассказываю, про бизнес, про деньги, просто потому что не до того.

Она отпила глоток и поставила бокал.

– Ты обещал рассказать. Ты каждый раз говоришь «когда-нибудь», и я каждый раз прошу не затягивать, и ты киваешь. Потом ты после рыбалки про какие-то заводы и холдинги говоришь. Потом мама. Потом будет что-нибудь ещё, я тебя знаю, у тебя всегда что-нибудь есть, и оно всегда настоящее. – Она подняла глаза. Усталость в них была вымыта до самого дна, и я смотрел в неё, как в пустой бак. – Я могу ждать сколько угодно, Ген. Честно. Ты только скажи – сколько?

Вопрос лёг на стол между бокалами и остался там. Я стоял у раковины с мокрыми руками и понимал, что тянул слишком долго. Она ни разу не ставила срока. Я ставил его сам, каждый раз чуть дальше, и каждый раз находилась причина, и причины эти были настоящие – Ракитин, Захаров, Орлов, бабушка в палате. Настоящие причины хороши тем, что их всегда хватает.

Барон поднял голову с коврика и посмотрел на меня. Интерфейс молчал, и читать Леру мне предстояло глазами. Я вытер руки, подошёл к столу и сел напротив неё.

– Хорошо, – сказал я. – Я тебе расскажу.

Глава 5

Сказал и замолчал. Фразу эту я подбирал долго, а дальше неё у меня ничего готового не оказалось. Сидел, держал бокал за ножку и слушал, как по соседней улице ехали машины. До этого вечера я их, кажется, ни разу не слышал.

Лера смотрела на меня. Усталость из неё никуда не делась, но поверх усталости проступило удивление, какое бывает, когда ждёшь от банкомата отказа, а он вдруг начинает отсчитывать купюры.

– Ты серьёзно? – спросила она. – Прямо сейчас хочешь рассказать?

– Прямо сейчас.

– Ген, я тебя не подгоняла. Я спросила «сколько», а ты решил, что это сегодня. У меня после мамы и косметолога голова не работает, я тебе честно говорю.

– У меня тоже. Потому и сегодня. Завтра голова заработает, и я опять найду причину подождать. Причины у меня хорошие, они всегда настоящие. Ты сама сказала.

Она подумала над этим и кивнула. Я крутил бокал и не знал, с какого конца заходить. Заходить можно было с любого, и любой заканчивался одинаково. Она смотрит на меня, а в глазах у неё телефон, по которому вызывают бригаду.

– Я не знаю, как это сказать, чтобы тебя не напугать. Правда не знаю. Я столько времени искал формулировку. Её нет.

– Ген. – Она положила ладонь на стол рядом с моей, не касаясь. – Я не из стекла. Мне тридцать семь. Я десять лет просидела с Ингой через стенку и не рассыпалась. Я не прошу всех подробностей, ты рассказывай, как получится. Я рядом. Посреди рассказа я никуда не уйду.

Барон у двери на террасе поднял голову и посмотрел на нас по очереди. Интерфейс из-за него молчал, и я этому был рад. Сейчас он показал бы мне про неё больше, чем мне хотелось бы знать, а такой разговор надо выдерживать по-человечески, лицом к лицу, без подсказок на полях.

– Хорошо, – сказал я. – Но только не перебивай. Что бы я ни говорил, дай дойти до конца. Если ты меня остановишь на середине, я не уверен, что найду это место второй раз.

– Не буду.

* * *

– Помнишь, мы смотрели «Привидение»? У камина, ещё до Филиппин. Там парень погибает, а сам остаётся в квартире и ходит рядом с ней, а она его не видит.

– Помню. Ты потом очень задумчивым был.

– Я тебя тогда спросил, веришь ли ты в переселение душ. Спросил между делом, будто про погоду. Помнишь, что ты ответила?

Она помнила. Отвела глаза к окну и сказала в стекло:

– Что это бред. Что если бы ко мне пришёл человек и стал такое рассказывать, я бы решила, что он мошенник. Или болен. И во втором случае мне было бы его жалко.

– Вот. Я тогда ушёл за чаем и полчаса не мог вернуться из кухни.

Она открыла рот, я поднял ладонь, и рот закрылся.

– Есть человек. Максим Викторов. Ты это имя от меня слышала. Да и сама знаешь об этом человеке. Зинаида Павловна – его бабушка, я тебе так и говорил: присматриваю за ней после гибели внука.

Лера кивала. Пока всё укладывалось в то, что она знала, и я видел, как она ждёт, где начнётся другое.

– Викторов погиб в ноябре, на Мальдивах. Нырял один с яхты, у атолла Баа. На двадцати трёх метрах у него отказал регулятор. Манометр показывал полный баллон, а воздуха не было. Он переключился на запасной, там хватило на три вдоха. Потом дёрнул аварийный баллон на поясе. Баллон был пустой. Снаряжение ему в то утро проверяла Марго, его спутница, своими руками, он это видел. Он это помнил, пока рвался наверх. Наверх он не успел.

Я говорил и слышал собственный голос со стороны. Голос был домашний, кухонный, я таким говорю Толяну про поставки. Про глубину я мог говорить только так, иначе не смог бы вообще.

Лера слушала про баллон, и рука у неё сама поднялась к горлу, к ключице, и там осталась. Она, по-моему, этого не заметила. Я заметил и продолжил быстрее, чтобы не дать себе остановиться на этом месте. Останавливался я на нём уже много раз, по ночам, и ничего хорошего там не находил.

– Он умер, Лер. Захлебнулся на глубине. Я это знаю точно, потому что я там был.

Пальцы у неё на столе сжались и разжались. Я допил то, что оставалось в бокале, и отставил его подальше, к стене. Пить дальше было нельзя. Трезвая голова требовалась сегодня хотя бы одна на двоих.

– А потом какая-то часть его очнулась в Геннадии Петрове. В таксисте из Серпухова, на МКАДе, в четыре часа дня.

Она подалась вперёд, и рот уже пошёл открываться, и я снова поднял руку и повторил ей жестом то, что просил ранее словами. Она села назад. Ладони убрала со стола и сложила на коленях, как школьница, и это было хуже, чем если бы она вскочила.

– Первое, что я увидел, – фура. «Магнит», метров пять, может десять до него. Руки крутили сами. Викторов так не умел, он ездил сзади, у него водитель был. Машину бросило на встречку, потом обратно, и правым боком чиркнуло об отбойник. Я сидел внутри и смотрел, как чьи-то руки это делают.

Во рту пересохло, и рука пошла к бокалу, а бокал стоял у стены, пустой. Я налил себе воды из кувшина и выпил половину. Лера на кувшин не посмотрела.

– Машина встала на обочине. Я подышал. Потом огляделся. Белая «Шкода», пробег под двести сорок тысяч, оплётка на руле, ёлочка на зеркале. Я ждал «Майбах». Головой я в ту минуту вообще не работал, ждало тело, и оно не понимало, куда его посадили. Потом я поднял глаза на зеркало.

Она ждала. Я тоже. Продолжать вслух это оказалось труднее, чем прожить.

– В зеркале был чужой мужик. Нос будто сломанный в детстве, чуть со смещением влево. Глаза серые, белки мутные. Я его никогда не видел. И при этом я знал, что его зовут Гена, что он два года отслужил в Балтийске, что у него шрам под левой лопаткой и что жена Марина полтора года назад ушла к Андрею в Подольск. Знал так, как ты знаешь свой адрес. Не вспоминал, оно просто было.

Барон встал, подошёл к террасной двери и ткнулся в неё носом. Я поднялся, открыл, и он вышел в темноту на вечерний обход. Дверь я оставил приоткрытой и вернулся к столу.

– Гена никуда не делся. Его память вся во мне, я ей каждый день пользуюсь, сейчас вот пользуюсь. Только в ту минуту за рулём сидел Викторов. Он был громче и, если по-честному, ещё не остыл.

Я достал из кармана телефон и положил на стол между бокалами, экраном вверх. Трещина шла из правого верхнего угла к середине, и я знал её наизусть, как трещину на потолке в детской.

– Ты думаешь, почему я его до сих пор не поменял? Деньги есть, ты знаешь. Тогда на экране висел заказ. И я его взял. Если бы не взял, я бы сидел на обочине МКАДа, и меня бы там нашли через сутки в состоянии, про которое ты сказала у камина. А с заказом надо ехать по навигатору, а навигатор говорит, где повернуть. Мне тогда нужно было, чтобы кто-нибудь говорил, где повернуть. Довёз человека. Потом ещё одного. Он мне вроде талисмана, этот телефон. Заказ на треснутом экране был первым делом, которое я в новой жизни довёл до конца сам.

Барон был во дворе, метрах в тридцати, и интерфейс включился без спроса. Я не хотел. Но посмотрел.

Серый туман у Леры никуда не ушёл, только под ним теперь тянулась тонкая паутинка, она цеплялась за всё и ни на чём не держалась. Похоже на сомнение, которое ещё не выбрало, к чему прицепиться. Пурпура не было. Презрение так и не пришло, и скрежет пенопласта по стеклу, которого я боялся весь разговор, тоже. А сбоку стояла короткая ледяная игла. Страх. Чей и за кого, я не понял. Догадываться не стал.

Барон вернулся, сел у стола, и всё погасло. Этому я обрадовался.

– Вечером я приехал в Серпухов. Ворошилова, семнадцать. Адреса я не знал, ноги знали. Третий этаж, ключ в правом кармане куртки, дверь надо приподнять за ручку, иначе не откроется. Чуть позже я познакомился с Бароном. Да, Лер, он с этого же подъезда. Он мне обрадовался первым во всей новой жизни, и ему было совершенно неважно, кто там сидит внутри.

Барон услышал своё имя и стукнул хвостом по полу. Лера посмотрела на него, потом на меня, и я увидел, как у неё в голове сдвинулась какая-то мелочь и встала на своё место.

* * *

– Тридцать три метра. Обои в розовый цветочек, диван-книжка с пружиной, которая втыкается, если сесть слева. Телевизор, у которого пульт в полиэтилене, чтобы кнопки не стирались. Кактус на подоконнике, единственное живое во всей квартире. Я сел на этот диван и стал вынимать из ящика бумаги. Человек, который меня к себе не приглашал, лежал в ящике весь, до последней квитанции.

Я помню тот вечер по рукам. Руки были чужие, под ногтями мазут, костяшки сбиты о чей-то капот, и они перебирали чужие бумажки, а я смотрел на них сверху и злился, что мне без спроса подсунули работника. К утру они стали мои. Момента я не поймал. Просто взял кружку и не подумал, чьей рукой беру.

Я перечислял, а Лера слушала, положив подбородок на сцепленные пальцы. Она так сидит на переговорах, я один раз видел, в её офисе, – и слушала она тогда человека, который ей врал.

– Паспорт с фотографией, где Гена был с чёлкой. Свидетельство о разводе. Копия свидетельства о смерти Курочкина Алексея, молодой совсем. Квитанции за квартиру, тридцать семь тысяч долга, красным. Договор аренды «Шкоды» у таксопарка. На карте двенадцать тысяч, и в носке в шкафу четыре двести. Носок я нашёл сам, по его памяти.

Я помолчал, потому что дальше начиналось то, о чём я и сейчас думаю каждый день.

– Сервис у него сгорел. «Гена-Сервис», за Серпуховом, на Борисовском шоссе. Там угорел его друг и единственный мастер, Лёха. Оля осталась с Тёмкой, ему пять было. Пожар списали на проводку, и весь город знал, кто заказал, и весь город молчал. Гена таксовал по шестнадцать часов на арендованной машине, отдавал долги и молчал вместе с городом. Ты пойми, Лер. Утром у меня было четыре миллиарда в активах. Вечером в носке четыре тысячи двести. И на коленях у меня лежала чужая жизнь, где сгорело всё, что могло сгореть, а остальное кому-то задолжало.

Она сидела не перебивая и дышала, по-моему, через раз.

– Я тогда впервые понял, что такое яма. Деньги тут ни при чём, денег у Викторова не стало ещё на глубине. Просто вокруг меня со всех сторон стояли незакрытые двери, а выйти было некуда.

– В первую ночь я на этом диване так и не уснул. Лежал, слушал, как за стенкой храпит дядя Коля, и считал, сколько у него, то есть у меня, осталось оплаченных дней аренды на «Шкоде». Выходило четыре. Значит, утром надо ехать работать, иначе через четыре дня у меня не станет и машины. Я поехал. И знаешь, смена в такси вправляет мозги быстрее любого врача. Пока крутишь баранку двенадцать часов, вопрос, кто ты такой, до тебя просто не доходит – впереди пробки, заказы, пассажир, которому дует, и заправка, до которой ещё надо дотянуть.

* * *

– Потом я нашёл у него зелёную тетрадь в клетку, он в ней халтуры считал, и на чистом развороте записал себе две строчки. Разобраться, кто и как утопил Викторова, – это для себя, и закрыть долги Гены.

Я взял телефон со стола и убрал в карман. Смотреть на трещину дальше было незачем.

– Коммуналку я имел в виду в последнюю очередь, Лер. У человека вся жизнь стояла незакрытой. Лёха лежит в земле, и за него никто не ответил. У Оли съёмная квартира, ребёнок и хозяйка, которая подняла аренду. Сервис сожгли. Марина ушла и оставила ему кредит. Всё это висело на Гене, а с того дня на МКАДе повисло на мне. Меня, если честно, никто не спрашивал, я сам так решил, и спорить было не с кем.

– Первые живые деньги я отвёз Оле, на аренду. Она стояла в дверях, держала Тёмку на руках и не понимала, откуда у Гены такие деньги, а я соврал ей про халтуру и смотрел куда-то в сторону.

Лера кивнула.

– Долги я закрыл. Оля сейчас ведёт наши соцсети, и учится, и Тёмка растёт с матерью, у которой есть работа. Новый сервис стоит, ангар почти под крышей. Дроздов сдал мандат. Сейчас он где-то в бегах за границей. Дело о пожаре подняли. Я в пятницу давал показания, дописывал то, что Гена тогда побоялся написать. Это всё было в списке, и я это вычеркнул.

– А первая, – сказала она тихо, и тут же прикусила губу, вспомнив.

– Первая идёт. Там есть люди, которым нужно, чтобы Викторов был мёртв, и есть суд, который его как раз хоронит. Пока я играю белыми. Больше я сегодня не скажу, там чужие фамилии, а ты и так услышала больше, чем любой человек на свете, кроме бабушки.

Я посмотрел ей прямо в глаза. Интерфейс молчал, никаких цветов, только её лицо через стол.

– Цель у меня теперь другая, Лер. Первые полгода я держался на плаву, и в этом была вся программа. Теперь мне нужно вернуть контроль и вернуть себя. Как это выглядит в бумагах, я честно не знаю. Знаю только, чего хочу: чтобы в бумагах меня перестали хоронить, и чтобы те, кто всё это затеял, однажды услышали, что у них не вышло.

Произнёс – и сам удивился, до чего спокойно вышло. Голоса я не поднял, по столу не стукнул, руки лежали там же, где лежали. Я представлял себе этот разговор как-то иначе, с надрывом, с ночью и дождём за окном. А получился отчёт за квартал. Может, поэтому и дошёл до конца.

Лера молчала долго. Она сидела прямо, руки на коленях, и смотрела на стол, где только что лежал телефон. Торопить её я не стал. Ждать за столом меня учили годами, и суммы на той стороне были с девятью нулями, только там я ждал чужого решения. Сейчас решали про меня, и сидеть не ёрзая оказалось намного сложнее.

– Так бабушка знает? – спросила она наконец.

– С весны. Сама догадалась, по мелочам. Как я сижу, как чай пью, что помню про карасей в сметане. Я ей рассказал в Дубках, когда крышу крыли. Она сказала, что сердцем чуяла с первого дня. И что знаем двое, она и я.

– Теперь трое, – сказала она столу.

– Теперь трое, – согласился я.

Считала она правильно, и поправлять было нечего.

Потом она сняла ладони с колен, положила на стол, сцепила пальцы и спросила, глядя на мою руку рядом со своей:

– И кто ты? Вот сейчас, за этим столом. Гена или он?

– Оба. Я себя давно не делю, Лер. Я Макс. Да, у меня осталась память и жизнь Гены, его тело в конце концов, но я Макс. Хотя, много чего от него нахватался.

Она усмехнулась. Криво, одним углом, но усмехнулась. Я потянулся к её руке. Она свою не убрала. Ладонь у неё была холодная, я накрыл её своей и подержал, и почувствовал, как у меня самого отпускает спину, второй раз за день. На крыльце отпускало после Ольги Николаевны. Сейчас после того, как рассказал. Разница была заметная.

– Мне надо это переварить, – сказала она. – Не сегодня. Я не знаю, сколько. Ты меня не торопи, ладно? Ты умеешь не торопить, я знаю.

– Не буду.

– И ещё. – Она посмотрела на меня, и в глазах у неё стояло что-то, чего я не мог прочитать без интерфейса, и не хотел. – Ты мне это рассказал, потому что мама тебя неудачником назвала? Или всё равно бы рассказал?

– Всё равно. Мама тут не при чем.

Она кивнула и выдохнула через нос, и я услышал в этом выдохе Ольгу Николаевну и промолчал. Барон поднялся, подошёл и положил морду Лере на колено. Он всегда угадывает, кому в доме прямо сейчас нужна тёплая собачья голова под ладонью.

Телефон в кармане зазвонил.

Я достал его, и трещина на экране перечеркнула номер. Номер был без имени. Я его знал, он у меня один такой, без имени. Губы сами сжались.

– Прости. Мне нужно ответить. Это важно.

Я положил телефон на стол между бокалами и включил громкую связь. Лера подняла бровь. Одну, медленно, и в брови этой было всё, что она про меня сейчас думала.

– Да, Иван. Добрый вечер.

– О, Гена. – Голос был усталый, с гулом дороги на заднем плане. – Хорошо, что узнаёте и помните. Я не займу много времени. У нас идёт проверка страховой. Вы, наверное, в курсе, страховая влезла в дело, они всё поднимают заново. Так вот. Когда вопрос дошёл до вас, вернее, до вопроса, который вас касается, я не смог отвертеться. Меня передали в работу Ракитину. И у него всплыл вопрос по счёту Максима Викторова.

Он помолчал. Лера смотрела на телефон.

– По счёту, с которого вы снимали деньги.

Глава 6

Фраза повисла над столом. Иван молчал, в трубке гудела его дорога, и я понял, что он ждёт от меня какого-нибудь звука. Вздоха, кашля, чего угодно. Полгода назад я бы ему этот звук выдал. Сейчас у меня в ушах стучало так, что я сам себя не услышал бы.

Лера смотрела на телефон. Руки она так и держала снова на коленях, куда убирала их ещё на середине моего рассказа, и я видел только плечи. Плечи стояли ровно. Дальше мне было не заглянуть, Барон был рядом с Лерой и интерфейс молчал.

Уносить телефон на террасу, снимать с громкой, говорить вполголоса спиной к столу – всё это Лера бы увидела, и количество тайн на полку добавилось бы. Я подвинул телефон на пару сантиметров к середине стола, чтобы микрофон смотрел на нас обоих, и спросил:

– И что вы ему сказали?

Иван выдохнул. Длинно, с присвистом, так Толян выдыхает, когда клиент третий раз спрашивает, точно ли ему нужна новая рейка.

– Всё, Геннадий. Всё, что было. – Что-то щёлкнуло, он видимо включил поворотник. – Вы поймите правильно. Я вам ничего не должен, и прикрывать вас мне не с чего. Карта, банкоматы, ваша «Октавия» у аптеки, мужик в кепке, которого никто, кроме продавца, не видел. Я это положил Ракитину на стол в том виде, в каком оно у меня лежало. Без выводов. Выводы он делает сам, ему за это платят.

Про кепку он сказал так, что я на секунду выдохнул. Фоторобот с чужим худым лицом ушёл в базы, и Ракитин получил вместе с ним пустой след, по которому Иван ходил полгода. С этого можно было начинать думать. Секунда кончилась, когда я вспомнил, что Ракитину не нужен человек. Ему нужно сомнение, а сомнений у него теперь полный стол.

– Понимаю.

– Я эту историю хотел закрыть. Честно. Ещё месяц, думал, и фоторобот уйдёт в базы, начальство отвяжется, и я перестану ночевать в машине. А тут третья сторона. И третья сторона, Геннадий, работает иначе. Она никуда не спешит, ей платят за терпение. – Дорога в трубке стихла, он съехал с трассы. – Так что я вам сегодня не прощаться звоню. Вопросы по этому счёту у меня закончились. У него они только начинаются, и задавать он их будет по-другому.

– Спасибо, Иван. Я услышал.

– Ну и хорошо. Кепку не выбрасывайте.

Он это сказал почти как тогда, в «Зам-Заме», только на шутку сил у него сегодня не хватило, и вышло грустно. Гудки.

Я нажал отбой, хотя нажимать было уже нечего. В чёрном стекле отразился светильник и кусок моего лица, с горбинкой, Генино. Смотрело оно на меня, как смотрят из зеркала в четыре утра, когда ещё не решил, вставать или нет.

Поднял голову. Смотреть на Леру после такого звонка было примерно то же, что вскрывать письмо из налоговой. Знаешь, что внутри, и всё равно вскрываешь.

Лера смотрела на меня. Всё время, пока Иван говорил, она смотрела на меня, я это чувствовал. Слово она держала. Ни звука, даже когда усталый чужой мужик назвал в трубке фамилию Викторова и сказал «счёт, с которого вы снимали деньги». Рот не открылся. Плечи поднялись на сантиметр и опустились.

Но молчала она теперь по-другому. Пока я рассказывал, её молчание было местом, куда я складывал слова, и она давала мне их складывать. Теперь оно весило. Историю про Мальдивы, фуру и зеркало она получила от меня, а от меня её можно было списать на что угодно. На вино, на усталость после мамы, на желание мужика показаться интереснее, чем он есть. А тут позвонил посторонний, которого она не знала и знать не хотела, и посторонний этот, ни о чём не подозревая, подтвердил ей какую-то часть сказанного. Сказанного мною про деньги.

Я держал погасший телефон и понимал, что разговор, к которому я готовился восемь месяцев, только что сменил тему. Про переселение душ я говорил, как выяснилось, довольно спокойно. Про то, откуда у серпуховского таксиста доступ к счёту утонувшего миллиардера, спокойно не получится. Сейф на Пречистенке, код из года рождения бабушки. Банкомат на Ярославском, я в чужой кепке с опущенным козырьком. Карта, которую я расплавил зажигалкой и разбросал по бакам в трёх районах. Как на это ни смотри, кроме как моими глазами, в протоколе это называется кражей у покойника.

Ивану я зимой на этот счёт уже рассказывал. Случайный пассажир из Домодедово, пакет в ячейку, карта в оплату. Иван эту сказку взял и полгода искал по ней мужика в кепке. Лере она не подойдёт. Лера только что слышала «счёт, с которого я снимал деньги», и если я начну сейчас ей рассказывать про пассажира, она положит два рассказа рядом и увидит между ними шов, как Орлов видит его в моих бумагах до ноября и после. Врать ей я не собирался. А правда про деньги была такая, что покойник забирает у покойника своё, и слов для неё у меня было столько же, сколько в начале моего рассказа для всего остального. То есть никаких.

Весной, на шашлыках, она призналась, что наводила про меня справки. Кредиты, судимости, долги. Всё чисто, сказала она тогда, до подозрительного чисто, и я ещё смеялся. Сегодня у чистоты появилось объяснение, и объяснение это звучало из телефона голосом человека, которому платят за поиск живого Викторова. Я бы на её месте уже прикидывал, какие медучреждения особой направленности работают после десяти.

* * *

Никто ничего не говорил. Вопрос стоял на ней, как табличка на двери, и она его не задавала. Я тоже. Духовка за спиной щёлкнула, остывая, и на этом звуки кончились.

По соседней улице проехала машина. Обычное вечернее шуршание шин по асфальту, сейчас оно показалось чрезмерно громким. Барон услышал раньше. Резко поднял голову, ухо торчком, и он снялся так, что когти проскребли по плитке. Дверь на террасу хлопнула о косяк, по двору ушёл топот, у ворот раздался лай. Один раз, служебный. Чужие, но мимо. От ворот он не ушёл, стоял, проверял. Я на секунду обрадовался, что хоть кто-то в этом доме знает, что ему делать.

До ворот от кухни метров сорок. Интерфейс включился, как свет в подъезде от датчика, без спроса.

Я посмотрел на Леру и не нашёл на ней ни одного цвета. Нашёл сразу все. Такое я видел не один раз, на вокзале, в толпе, когда чужие фоны наползают друг на друга и на языке стоит винегрет. Но там было много людей. Здесь же одна женщина за кухонным столом, и всё это умещалось в ней. Сверху крутилась серая муть, под ней что-то светилось лазурью, ниже лежала сталь, а сбоку стояло холодное, куда я смотреть пока не стал. Мокрый асфальт, прохладная вода и железо на языке разом, и от такого коктейля у меня заныло в висках.

Внешне она сидела так же. Спина прямая, руки на коленях, лицо чуть бледнее, чем обычно, но бледность можно было списать на свет. Один раз рука поднялась к бокалу, дошла до ножки и легла обратно на колено. Больше она не шевелилась.

Пол часа назад я накрывал эту руку своей, и она её не убрала. Меня и сейчас тянуло через стол, ладонь сама пошла вперёд на пару сантиметров, и я вернул её на место. Тогда она сама протянула руку первой. Сейчас я бы её брал, но это уже совсем другое.

Любое моё слово сейчас упало бы на весы, и я прикинул заранее, куда. Тёплое ляжет на лазурную сторону, а сталь тут же спросит, зачем он давит. Разумное, про счёт и Ивана, логика подошьёт к делу как ещё одну деталь, потому что деталями мошенники и берут. Всё, что у меня было, я выложил до звонка. Дальше распоряжалась она. Я молчал и оставлял ей место, и труднее этого у меня за вечер не было, включая рассказ про пустой баллон.

* * *

Секунды пошли врастяжку. На переговорах такие бывают, с другой стороны держат паузу, и все знают, что первый, кто заговорит, отдал позицию. Здесь на кону стояли наши отношения, а правила работали те же, и рисунок под серой мутью пошёл двигаться сам, без всякой моей помощи.

Лазурь поднялась первой. Она раздвинула муть, стала шире, потеплела, и к прохладной воде на языке добавилась карамель, и у меня сжалось под рёбрами, потому что я понял, чем она сейчас занята. Она перебирала меня. Себя на переднем сиденье и меня на корточках у открытой двери, когда я молчал, потому что она попросила молчать. Вилку матери с найденным жиром и моё «спасибо, учту». Барона с поводком и миской, которого она приняла в тот же вечер, потому что привёз его я. Кухню с пловом для Алишера, где она бегала вокруг меня и боялась, что зира не та. Эта часть говорила ясно, я почти слышал слова: человек, который всё это делал, не сядет за стол сочинять про Мальдивы, у него для такого не тот характер.

Вот, подумал я, вот оно, Лер, держись за это. Дышать я, кажется, перестал, а когда лёгкие напомнили о себе, вдохнул так, что она могла бы и услышать, только слышать ей было некогда, она была внутри у себя.

Лазурь пошла вниз, медленно, тяжело, вода из ванны с неплотно вынутой пробкой и та уходит быстрее. Сверху её накрыла сталь, заработала в полную силу, и ход я видел весь. Люди не умирают на Мальдивах, чтобы проснуться на МКАДе. Сознание в тело не пересаживают. Этого не бывает, и знание это было её опорой с семнадцати лет, с чемодана и ста двадцати рублей, потому что она жила в мире, где всё имеет цену и объяснение. Мужчина, которого она любит, сидит напротив и говорит, что умер в ноябре. Что здесь возможно? Он врёт. Или он болен. Третьего варианта её механизм не выдавал, третий в него никто не закладывал.

Самое поганое, что я с ней был согласен. Приди ко мне такой человек в прошлой жизни, я бы дослушал из вежливости и попросил Артёма больше его не пускать. Она сидела и делала ровно то, что я бы делал сам, и обижаться на это было не на что.

Карамель на языке кончилась. Осталось железо.

И на этом месте холодное, на которое я не смотрел, пошло в центр. Игла. Ледяная, тонкая, я заметил ее в середине разговора, тогда она стояла в стороне. Сейчас она росла, и от неё по всей мути расходился холод, и я сначала не понял, чего именно она боится. Меня? Что я сейчас встану? Остриё на меня не смотрело. Того, что с ней под одной крышей живёт больной, который каждый день возит в машине живых людей? Ближе. Или самого страшного, что это правда, и тогда мир, в котором она себя построила, устроен совсем иначе, чем она думала?

Игла выросла, и я понял. Всего сразу. Она боялась всего сразу, потому что ни один вариант её не устраивал, а выбирать всё равно приходилось.

А в самом низу, под всем, поднялось чёрное. Сначала точка, с булавочную головку. Потом монета. Сквозняк на языке стал ветром. До металла, до настоящего ужаса, было ещё далеко, только держаться за это «ещё» было нечем. Паника, тихая, потому что деться ей некуда. Принять нельзя, отвергнуть нельзя, а между этими двумя дверями нет стены, только пол, и пол уходит. Лазурь никуда не делась, я её видел. Она лежала теперь на самом дне, под сталью и под чёрным, и достать её оттуда Лера могла разве что сама и точно не сегодня.

У меня похолодели пальцы. Такое со мной было тогда на глубине, когда воздух в баллоне идёт к концу и тело узнаёт об этом раньше манометра. Я сжал ладони и понял, что смотрю на женщину, которая сегодня вечером целовала меня через этот стол с привкусом вина, и вижу, как она от меня уходит, не вставая со стула.

И чем дольше я молчал, тем хуже становилось мне.

Сказать было что. Иван только что подтвердил ей часть сказанного мною, это не я выдумал. Бабушка называет меня Максимушкой шёпотом при закрытой двери. Караси в сметане. Первая ночь на Ворошилова, когда я не спал и считал дни аренды. Всё правда, и всё подвинуло бы весы. Именно поэтому рот у меня был закрыт. Каждый довод отсюда, со стороны, выглядел бы попыткой продавить безумную историю, а безумные истории всегда идут в комплекте с доводами. Чем больше доказательств, тем хуже.

Она просила время. Я обещал не торопить. Обещание оказалось из тех, что дать легко, а держать больно, и я держал его челюстью, сжав её так, что заныло под ухом. Барон был у ворот, и мне, чёрт возьми, хотелось, чтобы он вернулся и выключил мне всё это. Смотреть, как человек идёт ко дну, и не протягивать руку, потому что рука сейчас утопит его быстрее, оказалось выше моих сил.

Про дно я подумал зря. Мысль пришла сама, и я увидел, что у меня на кухне повторяется Баа, только мы поменялись ролями. Тогда назад наверх рвался я, и воздуха не было. Сейчас воздуха не было у неё, а я сидел на поверхности с полным баллоном и не имел права спуститься. Викторов на глубине хотя бы знал, что делать. Сбросить груз и идти вверх. Здесь груз был не мой, и сбросить его за неё я не мог.

Барон вернулся.

Топот по террасе, толчок двери носом, и он вошёл в кухню деловым шагом. Обошёл стол, ткнулся носом мне в колено, потом Лере, сел ровно между нами и посмотрел на меня снизу вверх. Посёлок проверен, ворота целы, кусты в порядке, нарушителей нет, служба выполнена на пять с плюсом. Хвост стукнул по плитке два раза. Ждал похвалы, и, по его понятиям, заслужил честно. Машина уехала, а ворота остались. Лера опустила на него глаза, и рука её дрогнула к его голове и не дошла, легла обратно на колено. Он этого не понял и повернулся ко мне.