Текст книги "Таксист из Forbes 10 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 15

Ройтману я написал в пятницу вечером, когда Лера уснула. Первое сообщение он прочитал днём и назначил встречу на следующий четверг, и этот четверг лежал у меня в переписке рядом с захаровским «не тяните», как лежат в одном ящике счёт и повестка.

Я написал второй раз. «Герман Аркадьевич, до четверга не дотяну. Если есть окно раньше, возьму любое. И еще. В Москву приехать не смогу, Валерия болеет, из дома не уйду».

Ответ пришёл через сорок минут.

«Суббота. Приеду сам, к одиннадцати. Адрес пришлите. В три меня ждёт семья, так что два часа, не больше».

Я сидел с телефоном, пока не погас экран. За все месяцы он ни разу не вышел ко мне за пределы кабинета, не считая кафе у здания суда и конфликта у «Диагноста» с проверяющими, и ездил к нему я, и платил в том числе за право приезжать. Человек, который в субботу садится за руль и едет полсотни километров, либо делает одолжение, о котором потом не напомнит, либо выставит счет по двойному тарифу.

И ещё слово «семья». Я его перечитал отдельно. Полгода я знал Ройтмана как кабинет на Тверской, папку, гонорар и голос в трубке, который умеет не спрашивать до встречи, и ни разу не подумал, что в три часа субботы его кто-то ждёт к обеду. Жена, дети, может, внуки, стол, на котором сегодня из-за меня будет не хватать одного человека до трёх. В прошлой жизни я не знал, есть ли семья хоть у одного из моих юристов. Это не входило в договор. Я отправил адрес, приписал, как удобнее заезжать, и переписывал это трижды, хотя раньше на такое сообщение у меня уходило секунд восемь.

* * *

Утром Лера проснулась раньше меня. Хлопнула дверца шкафа, и я сел в кровати. Она стояла у окна с градусником и повернула его ко мне, не дожидаясь вопроса.

– Тридцать шесть и девять.

Впервые со среды цифра начиналась с тридцати шести. Я сказал «хорошо», и она посмотрела на меня так, будто ждала чего-то посодержательнее.

– Я кофе хочу.

– Чай.

– Ген.

– Чай. С лимоном. Кофе завтра, если утром будет столько же.

– Зануда, – сказала она, показав кончик языка, и пошла вниз, держась за перила уже одной рукой.

Чайник я поставил и сказал ей уже внизу, что в одиннадцать приедет Ройтман.

– Куда приедет?

– Сюда.

Она остановилась у ступеньки и оглядела гостиную так, как оглядывают её чужими глазами. Барон дошёл до неё от двери и ткнулся носом в ладонь, и с ним рядом у меня погасло всё, что я мог бы прочитать. Остались лицо и голос.

– Ген. У нас гость. А у нас плед на диване, аптечка на столе, кружка с малиной со среды и я. Четвёртый день не то чтобы человек.

– Ты выглядишь нормально.

– Я выгляжу на тридцать шесть и девять. – Она подобрала с дивана плед и посмотрела на него, как на улику. – И это Ройтман. Я тебя к нему сама отправила, помнишь? Я у него в кабинете сидела в худший период в своей жизни, и он меня такой не видел. И сегодня не увидит.

Возразить было нечего. В прошлой жизни люди приезжали ко мне тогда, когда я их вызывал, и никто не спрашивал, убрано ли в доме, потому что убирали другие люди и тоже по вызову. Сейчас я позвал гостя в дом, где женщина четвёртый день лежит с градусником, и сообщил ей об этом за два часа, между градусником и чайником.

– Виноват. Надо было сказать вчера.

– Надо было. – Она подумала. – Ладно, в конце концов, это не моя мама. – Я засмеялся. – Только не в гостиной. В гостиной моя берлога, я её за два часа не разберу.

– За обеденным столом. Я уберусь, ты еще болеешь.

– Хорошо, тогда я встречу и поздороваюсь, а дальше уйду в спальню. Человек едет в субботу. Я не буду сидеть наверху, как больная родственница.

– Ты и есть больная родственница.

– Я выздоравливающая, – сказала она. – Это другой статус, у него есть халат получше.

Наверх она поднималась медленно, и по её скорости, я понял про её тридцать шесть и девять больше, чем по градуснику. Я убрал со стола всё, что жило там эти дни, вынес Барону миску и увёл его в вольер. Вслух сказал, что нечего лезть к гостю. На самом деле он был мне нужен в вольере и в тридцати метрах. Человека, которому я собирался рассказать про себя больше, чем рассказывал кому-нибудь с ноября, я хотел видеть целиком.

Лера спустилась в половине одиннадцатого, причёсанная, в домашнем, но в таком домашнем, в каком открывают дверь. Села к столу и посмотрела на пустую столешницу.

– Это из-за вчерашнего человека? Который бумаги забирал?

– Из-за него.

– Из-за тех записей?

– Да.

Она кивнула и больше не спросила ничего. Про записи она знала с того воскресенья, когда я рассказал ей всё: что архив есть, что он лежит у адвоката в сейфе, что там голоса людей, которых она не встречала. Что внутри, она не спрашивала ни разу, и до этого утра я считал, что от деликатности. Сейчас, глядя, как она поправляет на столе салфетницу, которую я убрал пару минут назад, я подумал, что она просто ждёт, когда я сам.

* * *

Тёмный седан остановился за воротами в одиннадцать. Тимур чут раньше позвонил с поста, я сказал пропустить. Ройтман приехал за рулём.

Он вышел и оглядел двор. Не осмотрелся, а оглядел, коротким ровным взглядом слева направо, и я почувствовал, как он его посчитал. Ворота, навес, машина Леры под навесом, вольер, дом.

– Хорошо живёте, Геннадий.

– Это дом Валерии. Но, да – живем.

– Понял, – сказал он и к этому не возвращался. Не возвращаться он будет ровно до того дня, когда понадобится.

В джемпере, без галстука, с тонкой папкой под мышкой он был похож на человека, которого оторвали от дачи. Из вольера гавкнул Барон, один раз, для порядка.

– Собака?

– В вольере.

– Из-за меня?

– Из-за вас.

– Зря, я собак люблю. – Он поднялся на крыльцо. – Хотя для разговора правильно. При собаках всем хочется быть хорошими.

Лера встала из-за стола и поздоровалась. Он назвал её по имени-отчеству, спросил, как она себя чувствует, и выслушал до конца ответ из трёх слов.

– Бывший ваш больше не объявлялся?

– Нет.

– Значит, тогда правильно составили. – Он кивнул ей, как кивают человеку, с которым когда-то вместе выиграли, и повернулся ко мне.

Я про это знал и всё равно услышал заново. Ройтмана мне прошлой зимой дала она, номер с Тверской, «он мне помог, когда помочь было некому», и с тех пор я ездил к нему по своим делам и как-то забыл, что до меня он был её адвокатом. Она ушла наверх, и дверь там закрылась плотно, чтобы было слышно, что она закрылась.

Мы сели. Он достал из папки чистый лист и положил рядом карандаш.

– Слушаю.

Заготовок у меня было три. Я сложил их ещё ночью, как складывал всю прошлую жизнь. Полная, для своих. Рабочая, для тех, кому положено знать половину. И короткая, где правды ровно столько, чтобы не поймали. Пока он ехал, первые две умерли сами. Не потому, что он раскусит, а потому, что звал я его как раз затем, чтобы больше не выбирать версию.

– Я несколько раз встречался с Захаровым. Не по Дроздову. По другому делу. И передавал ему материалы. Вчера тоже.

Он не переспросил. Ждал.

– Из того конверта, что у вас в сейфе. Не сам конверт, он у вас, печать цела. У меня есть копия. Была всегда.

По всегда ровному фону Ройтмана прошла бурая полоса, узкая, поперёк, и во рту стало горько, как от заварки, забытой в чайнике на ночь. Злости в этом не было. Было раздражение человека, у которого не первый месяц лежит в сейфе запечатанный конверт и который только что узнал, что печать на нём – единственное целое во всей истории.

– Даты.

– Начало весны, март. Схема, бумаги по офшорам, подписи его юриста, потом еще два разговора. Вчера четыре записи целиком и документ с подписями.

– Расписки?

– Вчера есть, лист с перечнем. Раньше нет.

– Что вы ему обещали.

– Ничего. Кроме того, что не буду тянуть.

– А он вам?

Я помолчал. Карандаш лежал на бумаге и не двигался.

– Дроздова. Редактора, прокуратуру, запрет на выезд. Это был он. Сам сказал.

Ройтман передвинул карандаш на края листа.

– Значит, тот звонок.

– Тот.

– И вы мне не сказали, когда мы сидели у меня и писали на бумажке «Захаров, вопрос».

– Не сказал.

– Почему?

– Потому что вы бы спросили, чем я ему плачу.

– Я и сейчас спрошу. Чем?

– Записями. О Каспаряне. О Ланском, это его юрист. О долях в холдинге Викторова.

Он снял очки, которые всё это время держал сдвинутыми на лоб, и положил рядом с карандашом. Без очков лицо у него стало старше.

– Викторов. Тот, самый.

– Тот.

Пауза вышла длинная, и я в неё не лез, я её заслужил. Рядом слегка шумел холодильник. Наверху один раз скрипнула половица и больше не скрипела.

– Геннадий. Который месяц я держу конверт, на котором ваша подпись по шву. Я ни разу не спросил, что в нём, потому что вы попросили не спрашивать и заплатили за то, чтобы я не спрашивал. Это моя работа, я её делал. Сейчас вы говорите, что содержимое частями уходит человеку из органов, что хранил я не тайну, а её копию, и что догадаться мне полагалось самому.

– Не полагалось.

– Не полагалось. Тогда скажите другое. – Он посмотрел на меня, и бурое стало шире. – Кого я защищаю? Вас или ту версию, которую вы мне оставили в прошлый раз и в которой этого всего нет?

Ответа у меня не было, и он видел, что нет. Я молчал, потому что молчать было единственным, что я мог сделать в этой комнате честно.

– Это не отказ, – сказал он тише. – Я вас не бросаю, не за этим я в субботу ехал. Но отвечать за то, чего я не знаю, я не могу. А вы мне сегодня показали, что не знаю я больше, чем знаю.

Я встал и поставил чайник. Пока закипало, стоял к нему спиной и думал, что в прошлой жизни на этой фразе разговор бы и кончился. Я бы встал, поблагодарил за откровенность и через неделю нашёл другого, который бы так не размышлял. Нашёл бы за день. Сейчас искать было некого, и деньги тут ни при чём. Человек, который именно так размышляет, и есть тот, кого надо держать рядом. Понял я это в тридцать восемь, в чужом теле, с чайником в руке, а не в сорок два на своих миллиардах.

Чай он пил без сахара, крепкий, того же цвета, что у него на фоне.

* * *

Опись мы писали час. Он разлиновал лист на пять столбцов и над каждым написал по слову. Дата. Что. Кому. Как. Чем подтверждается. Дальше он спрашивал, я отвечал, он писал. Когда я говорил «не помню точно», он писал «не помнит точно» и не ставил дату наугад.

Март лёг в первую строку. Конец весны во вторую, и в столбце «как» он написал «лично», и посмотрел на меня. Вчерашнее легло третьей строкой. Здесь «чем подтверждается» заполнилось: лист, который дал мне Олег, лежал у меня в заднем кармане. Я его достал, и Ройтман переписал перечень слово в слово.

– Кто, кроме Захарова и его людей, знает, что архив у вас?

– Никто. Валерия знает, что он есть. Что в нём, нет.

Он кивнул и написал что-то мелко внизу.

– Что он сделал со вчерашним документом?

– Ушёл запрос. В организацию, которая держит оригинал. Он сказал, что бумага стояла у него в черновиках не один месяц, потому что не было названия и номера, а теперь есть.

– Значит, он уже работает бумагой, которой по всем его собственным документам у него не было. – Ройтман постучал карандашом по последнему столбцу. – Когда спросят, откуда точное наименование, напишут «по данным источника». Источник, Геннадий, это вы. Одно слово в служебной бумаге, а бумаги живут дольше людей. Вы это понимали, когда отдавали?

– Понимал.

– И отдали.

– Он убрал Дроздова. Мандат, прокуратура, всё это. Мне надо было платить.

– Я вам говорил. Помощь друга благодарят, у незнакомца выясняют цену. – Он не поднимал головы от листа. – Вы цену выяснили и заплатили, а сколько это стоит на самом деле, у меня не спросили. Это не упрёк. Это строчка в описи.

Потом он отложил карандаш и сложил руки на листе, и я понял, что сейчас будет то, ради чего он не спешил.

– Теперь то, что я обязан спросить. Как этот архив оказался у вас.

– Я не могу ответить.

– Не знаете или не можете?

– Могу. Но не буду. Как минимум, не не сейчас. Простите.

Он смотрел и молчал. Я ждал, что бурое пойдёт в багровое, как идёт у людей, которым отказали в лицо. Оно не пошло. Осталось ровным, и во рту стояла та же горечь передержанной заварки.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда здесь будет пусто.

Он повернул лист ко мне. Внизу, под пятью столбцами, провёл ещё одну черту, написал под ней «происхождение», и дальше шли две пустые линии.

– Я это место за вас не заполню. Ни случайным пассажиром, ни словом «нашёл», ни словом «подбросили». Вы это уже кому-то рассказывали, у вас лицо человека, который такое рассказывал.

– Захарову. Зимой.

– Что именно?

– Что подбросили. Анонимно.

– Он поверил?

– Нет. Разобрал за минуту и сказал, что легенда сырая. И взял документы всё равно.

– Взял всё равно, – сказал Ройтман. – Ему было важно, что внутри, а не откуда. Мне важно и то и другое, и я вам тоже не поверю. Разница в том, что я это не запишу. – Он придвинул лист обратно. – Пусто лучше, чем ложь. С пустым местом я работать могу, я скажу, что клиент отказался отвечать, и это его право. С ложью не могу, потому что за неё отвечаю уже я. А когда он в следующий раз спросит откуда, отвечать будете вы, и сидеть рядом буду я.

Дальше он говорил коротко, по пунктам. Проверить, что ушло и не даёт ли оно Захарову больше, чем я хотел отдать, он может. Распорядителем моих дел с Захаровым он не будет. Ключей от сейфа Захаров не получит, переписку адвоката не увидит, конверт вскрывается при мне и если я сам попрошу.

– Мне больше и не надо.

– Вам надо больше. Но это то, что я могу.

* * *

Папку он уже закрыл, когда я заговорил про Дубки. Заговорил так, как двадцать минут назад ещё не умел.

– Есть второе дело. Я вам сразу выложу всё, что к нему относится, включая то, что мне невыгодно. Чтобы вы из меня это потом не вынимали.

Он посмотрел на меня и открыл папку обратно.

– Слушаю.

– Зинаида Павловна. Бабушка Викторова, пожилая женщина, живёт одна в деревне, где из тринадцати домов жилых три, в сезон чуть больше. Не так давно к ней в сени вошла женщина, назвалась почти невестой её внука, попила чаю и объяснила, что одинокие наследники иногда до наследства не доживают. В тот же вечер у бабушки было сто девяносто шесть на сто четыре. Я отвёз её в Тулу, положил в частную кардиологию, одноместная палата, десять дней. Платил со своей карты. Бываю у нее так часто, как получается. По документам она мне никто.

Ройтман записал строчку и поднял глаза.

– Это вторая пустая строка за сегодня. Первую я из вас вынимал полчаса. Эту вы написали сами.

– Я учусь.

– Вижу, – сказал он без улыбки. – Тогда учитесь дальше. Вы понимаете, что вы мне сейчас про себя рассказали?

– Примерно.

– Давайте вслух, чтобы примерно кончилось. Пропал человек с большими деньгами. Его бабушку вы возите по врачам, и палату ей оплачиваете вы, картой, то есть где-то лежит договор с клиникой, в котором плательщик Петров, а пациент бабушка Максима Викторова. Эта бумага уже существует, Геннадий. Вы её сделали «не так давно» и, судя по лицу, сейчас про неё вспомнили впервые.

Я про неё действительно не вспоминал ни разу. Я тогда стоял в приёмном покое, называл регистратору цифры давления голосом, который сам себе противен, и думал только о том, чтобы её взяли сегодня. Про то, что я в эту минуту подписываю документ, связывающий таксиста Петрова с фамилией Викторова, я не подумал. Пять лет назад я бы такое заметил раньше, чем достал карту. Пять лет назад мне бы и в голову не пришло платить самому.

– И как это читается?

– Двумя способами, и оба вам не понравятся. Первый: вы имеете отношение к тому, что с ним случилось, и теперь откупаетесь. Второй: вы на кого-то работаете, и вам велели держать старуху под рукой. Третий вариант человеку с делом в руках в голову не придёт, потому что третий – это что вы просто так.

– А вам?

– А я вас спрашивать не буду, – сказал Ройтман. – Я сегодня один раз спросил и получил пустое место. Два раза за утро я один и тот же вопрос не задаю, это уже не работа, а характер.

– Спросите про женщину.

– Хорошо. Кто женщина?

– Маргарита. Она была рядом с Викторовым на Мальдивах, когда он утонул.

– Откуда вы это знаете, я не спрашиваю. – Он записал имя. – Но при мне вы это сказали, и больше нигде так не говорите, пока у нас с вами пустая графа. Теперь по существу, и сначала сниму вам половину страхов. Пока Викторов не признан умершим, наследство не открыто. Никто не вправе прийти к ней с бумагами, что-то ей предлагать, разъяснять её права или пугать сроками. Это не «не должен». Это «не может», потому что предмета нет.

– А то, что суд идёт?

– Суд идёт, и её могут официально известить, и извещение надо принять и не выбрасывать. Страховая тоже вправе обращаться. Разница простая. Законное обращение приходит бумагой и через представителя. Незаконное приходит человеком и садится пить чай.

– Тогда представителем будете вы.

Глава 16

– Буду, если она захочет. И тут оговорюсь сразу, чтобы потом не было недоразумения. Нанимать меня будет она. Не вы.

– Плачу я.

– Платить можете вы, это вопрос техники, я вам выставлю, в этом можете не сомневаться. Но указания мне будет давать она. Если она завтра скажет, что никакого представителя ей не надо и она сама поговорит с кем придёт, я развернусь и уеду, и вы мне на это ничего не возразите.

– Она согласится.

– Вот вы у неё и спросите, – сказал он. – Оформим у нотариуса, не подписью на кухне. – Он протёр очки платком. – И здесь я обязан сказать вещь, которая вам не понравится. Как только я войду в дело её представителем, моя фамилия встанет в материалах рядом с её. Дело читают. Читают все, кто к нему причастен, а таких сейчас больше, чем «не так давно». И у любого, кто умеет читать, появится вопрос, почему адвокат бабушки Викторова – тот же самый адвокат, который ведёт дела индивидуального предпринимателя из Серпухова.

Я прикинул читателей. Иван знает и дорогу в Дубки, и меня. Артур знает то, что ему докладывает Иван. Те, кто и так знает про меня всё, узнают вдобавок, что у нас общий юрист, и в их картине от этого не сдвинется ни один гвоздь.

– Читают те, кто и так знает.

– Сегодня да, – сказал он.

– Значит, идём.

Он посмотрел на меня секунду дольше, чем требовал ответ, кивнул и записал что-то в папку. Больше я к этому не возвращался. Я тогда считал тех, кто уже стоит на поле, и не считал тех, кто на него выходит.

– И ещё одно, чтобы вы решали с открытыми глазами. Одна такая бумага у вас уже есть, договор с клиникой. Сегодня появится вторая, и вторая будет лежать в деле, которое читают. Родства между вами нет, а бумаг будет две.

– Она мне нужна живая. Не несвязанная со мной, а живая.

– Это я и хотел услышать, – сказал Ройтман. – Теперь вы это выбрали вслух, а в клинике выбрали на бегу.

Потом я начал перечислять, что хочу поставить у бабушки, и дошёл до камер по периметру и круглосуточного поста от «Щита». Ройтман поднял от стола два пальца.

– Геннадий. Один вопрос, и подумайте, прежде чем отвечать. Вы хотите, чтобы ей было спокойно, или чтобы вам не было страшно? Это две разные сметы.

У двери он обулся и взял папку.

– Герман Аркадьевич. Вы мне месяц назад обещали новость. Несрочную.

– Обещал. Она подождёт. – Он открыл дверь. – Сегодня у меня в голове каша, и места на две нет.

Было без десяти час. До трёх он успевал, и я поймал себя на том, что посчитал это за него.

* * *

Седан ушёл за ворота, створка поехала обратно, а я остался стоять на дорожке. Из вольера на меня смотрел Барон, всем видом показывая, что сидит он тут второй час ни за что.

Думал я про юристов. В прошлой жизни их у меня было человек двенадцать, если считать со швейцарцами, и каждый знал свой кусок. Корпоративный не знал про офшоры, офшорный не знал, зачем нужна сделка, а тот, кто вёл семейные вопросы, не знал, что семейных вопросов у меня по сути нет. Так было устроено мной, и я этим гордился, потому что человек, который знает всё, рано или поздно становится опасен. Схема работала, пока все двенадцать сидели на зарплате, а за спиной стояла служба безопасности. Сегодня передо мной сидел один юрист, единственный между мной и всем, что может со мной случиться, и я по привычке отрезал ему кусок. Привычка была сделана под человека с четырьмя миллиардами и охраной. Ни того ни другого у меня давно нет, а привычка осталась, как остаётся в кармане ключ от квартиры, из которой съехал.

И ещё одно я понял, открывая вольер. Про «откуда» он спросил один раз, потому что обязан. Дальше спрашивал «кто знает», «чем подтверждается», «где лежит», и все эти вопросы были про то, с чем он может работать. Любой из прежних двенадцати заполнил бы графу сам, правдоподобной ерундой, потому что клиент платит за спокойствие, а пустая графа спокойствия не даёт. Пустое место оказалось в описи единственной честной строчкой, и написал её не я.

Барон вылетел из вольера и пошёл проверять двор по кругу. Я постоял, пока в голове не стало тихо, и написал Захарову прямо с дорожки. «Подключил адвоката. По источнику отвечу с ним и через него». Ответ пришёл через минуту. «Ваше право. Не затягивайте». Я подумал, что он этого ждал и что ему так даже удобнее. С адвокатом он говорить умеет, это его ежедневная работа. Со мной он до сих пор разговаривал как с человеком, который может сорваться.

* * *

Бабушке я позвонил с террасы. Барон ушёл в дальний угол двора гонять кого-то в траве.

– Максимушка. Ты когда приедешь?

– В понедельник. Лере уже лучше, так что точно приеду. Я сегодня с юристом два часа сидел. По приезду обсудим. Теперь про понедельник слушай по порядку, потому что мастер приедет и спрашивать будет тебя. Забор поставим нормальный, без кнопок и без электричества. Обычный засов, только тяжёлый и на хорошем ходу, чтобы ты его одной рукой открывала. Над крыльцом повесим свет, который сам зажигается, когда подходят к дому.

– Свет согласна, – сказала она сразу. – Я ночью хожу, а там две ступеньки и темень, я в апреле мимо чуть не села. Только ты его так поставь, чтобы он от кота не зажигался. Маркиз гуляет до утра, и у меня во дворе будет всю ночь как на станции.

– Поставим выше, чтобы кота не видел. И звонок с камерой на калитку. Человек нажимает кнопку, а ты в доме на маленьком экране видишь, кто пришёл, и слышишь его, и он тебя. Открывать при этом не надо, и отвечать не надо, если не хочешь.

– Это как в сериале было, – сказала она задумчиво. – Там у них в прихожей экран висит, и они смотрят, кто звонит. А если я не пойму, как он работает? Ты уедешь, а я буду кнопки нажимать наугад.

– Тогда мастер сядет и будет показывать, пока не поймёшь, хоть до вечера. Я ему это отдельно скажу. Не поймёшь с первого раза, переделаем на то, что понятнее. Мы это не для мастера ставим.

Тут бы и закончить. Она уже начала про огурцы, и я перебил.

– Бабуль. И ещё забор.

– Чего забор?

– Нормальный. По всему периметру, глухой, метра под два.

Она замолчала так, как замолкают, когда услышали и не поверили.

– У меня забор есть.

– У тебя штакетник. Ему лет сорок, он местами лежит, и через него перешагивают не наклоняясь.

– И слава богу, что перешагивают. – Голос у неё изменился. – Максимушка, я за этим штакетником всю жизнь живу. Я на лавке сижу, у меня оттуда вся улица видна. Колька на тракторе поедет, я ему рукой, он мне посигналит. Валя пойдёт мимо, мы с ней через штакетник полчаса стоим разговариваем, и мне до калитки идти не надо, у меня нога к вечеру не та. А за твоим железом я что буду видеть? Железо и буду видеть.

– Ты будешь живая.

– Я и так живая.

Я объяснял ей минут пять и объяснял правильно, потому что правильно объяснять я умею. Через штакетник человек входит и не замечает, что вошёл. Через глухой лист в два метра надо лезть. Лезть – это поступок, на который надо решиться, и это видно, и это слышно, и это долго. Между «зашёл поговорить» и «перелез через забор» лежит расстояние, которое большинство людей не проходит никогда.

– Кому я нужна, лезть ко мне, – сказала она.

– Марго тебе тоже была не нужна. А чай ты ей налила.

Сказал и сразу понял, что сделал. В переговорной это называется вскрыть слабое место. Пять лет назад я бы поставил себе за эту реплику плюс, потому что она сработала. В трубке стало тихо.

– Ты меня Марго не попрекай, – сказала бабушка наконец.

– Я не попрекаю. Я про то, что она вошла. Вошла в сени, и ты её не звала. Замок тут был ни при чём, потому что замков не было вовсе.

– Мне и так после неё тошно, а ты меня в железный ящик сажаешь.

– Бабуль. Или забор, или я тебя забираю в город.

Пауза была длинная. Я стоял на террасе, слушал, как во дворе Барон треплет свою палку, и уже знал, что выиграю. И знал чем.

– Это ты сейчас со мной кто говорил? – спросила она. – Максимка или Викторов?

Врать ей я не умею и не собираюсь.

– Викторов.

– То-то и оно, – сказала бабушка. – Ставь свой забор.

– Бабуль…

– Ставь, ставь. Я же не спорю больше, слышишь. – Она помолчала. – Только Витю Жилина зови, старшего. Он мне крышу делал и сыновья у него хорошие. Чужих я на двор смотреть не пущу, хватит с меня смотрящих.

– Витю и позову, сегодня же.

– И полку не забудь. Ты её в прошлый раз подпёр, она так и стоит подпёртая. И соды.

– Соду и гречку помню.

Трубку она положила раньше меня, как делает всегда, потому что прощаться по телефону считает пустым расходом. Сегодня – чуть раньше, чем всегда.

Жилину я позвонил через десять минут. Он выслушал не перебивая, переспросил длину по улице и со стороны огорода, спросил, есть ли к дому подъезд для машины с материалом, хотя, прекрасно это помнил, и сказал, что в понедельник к обеду приедет мерить.

– Профнастил, значит, – сказал он. – Тёще моей так же ставили в прошлом году, в Заокском. Сделаем.

– Витя. Она против.

– Ясно, что против, – сказал Жилин. – Они все против. В понедельник поговорим.

– Спасибо.

* * *

Лера сидела на диване с ноутбуком на коленях, и я открыл рот, чтобы сказать про ноутбук, и закрыл. Кастрюля на плите была тёплая, на столе стояла тарелка с крошками и ложка. За один этот суп я готов был простить ей и ноутбук, и всё, что она успела наработать за три часа.

– Ну что, рассказал ему?

– Рассказал. Не всё, но сегодня больше, чем за полгода.

– Он всё так же смотрит на человека, как на папку, – сказала она. – Я это ещё тогда заметила. Не обидно, а как будто прикидывает, куда тебя подшить. – Мы оба засмеялись.

Вечером она позвала меня на диван, подобрала ноги и положила голову мне на плечо. Экран она закрыла раньше, чем я сел, и я решил, что там работа, и больше про это не думал. Лоб у неё была уже нормальный. Я это проверил так, как проверял третий день, губами вместо градусника.

– А ему ты сказал меньше, чем мне?

– Ему нельзя то, что можно тебе.

– Почему?

– Потому что ты не обязана с этим что-то делать. А он обязан.

Это было правдой. Правдой было и то, чего я ей не сказал. У меня теперь два круга. В одном она и бабушка, и там можно всё, там знают, кто я, и от этого знания никому ничего не надо делать, только жить рядом. В другом Ройтман и Захаров, там знают куски, и за каждый кусок кто-то обязан отвечать, писать бумагу, запрашивать, проверять. Круги эти не пересекаются, держать их врозь мне придётся долго, а сегодня я своими руками поставил между ними человека, чья фамилия встанет в бумагах рядом с бабушкиной.

Она принимала это не сразу. Я видел, как она укладывает сказанное к остальному, туда, где у неё лежит всё, чего она пока не решила, и укладывает аккуратно, чтобы не рассыпалось.

– И что теперь?

– Теперь разбираемся, что из этого выходит. Он и я. – Я помолчал. – А ещё я сегодня бабушку дожал. На забор.

– В смысле дожал?

– В прямом. Она не хотела. У неё там штакетник, она через него с людьми разговаривает и улицу видит. А я ей сказал: или забор, или забираю в город.

Лера подняла голову с плеча.

– И она?

– Согласилась. Она пожилой человек, и она живёт одна в деревне, где три жилых дома.

– Я знаю. И забор, наверное, нужен. – Она снова легла мне на плечо. – Я не говорю, что ты не прав. Но компромисс ты ей выставил жесткий.

Мы посидели молча. Потом она сказала, что суп был вкусный.

Телефон завибрировал, когда я уже думал, что на сегодня всё. Ройтман. Без приветствия, как он умеет, когда работает.

'Перечень к сверке. Прошу подготовить письменно, в любом виде, до нашей следующей встречи.

Один. Даты и способ каждой передачи, с указанием, что было передано, по вашим копиям.

Два. Что подтверждает состав каждой передачи, кроме ваших слов.

Три. Где хранится ваша копия, с какого времени и кто имел к ней доступ.

Четыре. Что именно вы говорили Захарову об источнике, дословно, если помните.

Пять. Дата, место и обстоятельства первоначального получения носителя, и чем это подтверждается'.

Четыре пункта я прочитал один раз. Пятый дважды, и во второй раз он короче не стал. Дата у меня была. Место было: Пречистенка, тринадцать дробь семь, соседка Алла Сергеевна с запасным ключом, сейф с кодом тысяча девятьсот сорок девять. Год рождения женщины, которая сегодня спросила меня, кто с ней говорил. Двое в тактических ботинках на лестнице, парапет, крыша соседнего дома. Подтверждалось всё это рёбрами, которые давно уже не болят.

– Что там? – спросила Лера с плеча.

– Домашнее задание.

– На понедельник?

– В понедельник Дубки. Это на потом.

Я положил телефон на стол экраном вниз. Барон стоял у террасной двери и ждал, переступая передними лапами. Я пошёл его выпускать.

* * *

В воскресенье Лера спустилась первой. Я услышал, как она кладёт на стол градусник, и когда вошёл, он лежал экраном вверх. Только вчера она его показывала, а сегодня просто положила и ждала.

Тридцать шесть и шесть.

– Кофе, – сказала она.

Я пошёл варить. Вчера я сказал «завтра, если утром будет столько же», и она это запомнила. Первая чашка за пять дней. Она пила мелкими глотками, держа чашку двумя руками, как держала стакан в среду, только теперь это была привычка, а не слабость.

– Вкус вернулся, – сказала она. – Вчера чай был как вода. А это кофе.

Первая хорошая новость за неделю, которая не потребовала ни адвоката, ни Захарова, ни полусотни километров.

* * *

Лера сидела на диване с телефоном. Я посмотрел на неё, оторвавшись от своего, и она закрыла страницу. Второй раз за два дня. Вчера я решил, что там работа, и решил легко. Сегодня решил то же самое, но уже с усилием, потому что второй раз – это не совпадение, это привычка, а привычки Леры я знал наперечёт, и этой среди них не было.

Спрашивать я не стал. Правило «не вынимать» я вчера получил от Ройтмана и сегодня применял к себе.

– Что пишешь? – тут же спросила она.

– Пометки, чтоб ничего не забыть.

– Много?

– Вышло три.

Она кивнула. Я понял, что она делает то же, что делаю я: не спрашивает, пока не скажу сам. Мы сидели в одной комнате и молчали каждый о своём, и это было похоже на перемирие, только никто не воевал.

Электрику от Крылова я написал: понедельник, восемь, буду в «Диагносте». Жилину сказал что после обеда буду в Дубках. Толяну – что в понедельник после обеда без меня. Три сообщения, три «ок» за десять минут.