Текст книги "Таксист из Forbes 10 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Выключил. Сковороду поставил на стол на деревянную доску, прямо так, без тарелок, две вилки воткнул в горку.

– Из сковороды, – сказал я. – Пока горячее. И креветки не выбирать, всё по-честному.

Лера намотала на вилку, подула, отправила в рот, закрыла глаза…

– Ген.

– М.

– Это что было?

– Спагетти с креветками. Итальянцы это делают в каждой второй забегаловке, ничего хитрого.

– И ты это тоже умеешь.

– Я и подъёмник умею. Ты, кстати, половину сама сделала. – Я намотал на вилку. Спагетти были упругие, соус на них был горячий, чесночный, с лимоном, и креветка попалась в самой середине.

– Я мешала.

– Ты мешала, резала, переворачивала – это называется команда.

Ели мы из одной сковороды, вилки цеплялись друг за друга.

– Мама бы сказала, что макароны на ночь так себе затея, – сказала она, не поднимая головы.

– И была бы права. Мы ей не скажем.

Она засмеялась в вилку и отмахнулась свободной рукой.

Говорили мы о всякой ерунде. Про угол под чайник, который я нарисовал мелом Толяну, и про то, что он собирается там поставить на стену дополнительную шумку, чтобы я не слышал, как он жуёт. Про Палыча с тремя миллиметрами на отливе, Лера сказала, что взяла бы Палыча к себе на приёмку ткани, если бы он умел отличать сатин от поплина, и я сказал, что он научился бы за день, из принципа. Про Мишку, они сегодня с Никитой обсуждали где будет стоять мойка, и я у ворот минуту стоял и смотрел на это. Она рассказала, как Галина Петровна принесла ей на подпись бумагу, и в бумаге стояло слово «нецелесообразно», и Лера двадцать минут выясняла, что это значит. Барон под столом получил две креветки, очищенные, без чеснока и без спагетти, и решил, что мы прощены.

– А я огурцы засолила, – сказала она, когда сковорода уже опустела и мы сидели над ней, не убирая. – Днём. В хозблоке, там прохладно. Пока тебя ждала.

Я посмотрел на неё.

– Все три пакета?

– Все три. По бабушкиному рецепту, как она диктовала. Смородиновый лист, хрен корнем, я его тёрла и плакала, он хуже лука. Чеснок, укроп зонтиками, его я у Тимура выпросила. – Она повертела в пальцах вилку. – Мне нужно было себя чем-то занять, Ген. Руками. Сидеть с блокнотом я больше не могла, встала и пошла солить.

Я это себе представил. Она в хозблоке, среди лопат и вёдер, трёт хрен на тёрке и плачет от хрена, и, скорее всего, не только от него, и трёт дальше. Под рёбрами стало тесно.

– Ну молодец, – сказал я. – Будут у нас солёные огурцы.

– Через месяц. Бабушка велела раньше не трогать.

– Тогда через месяц и попробуем.

Она кивнула, и «у нас» с «попробуем» прошли между нами без остановки, и никто на них не споткнулся.

* * *

Легли поздно, во втором часу. Сковороду я всё-таки помыл, Лера вытерла, и на лестнице она шла впереди меня и не проверяла, иду ли я следом. В спальне я разделся, зацепив бедром тумбочку, по обыкновению, и Лера сказала из темноты «ну вот, всё как у людей». Я лёг, и сорока сантиметров простыни между нами сегодня не было. Она положила голову мне на плечо, я обнял, и спали мы так, пока рука у меня не затекла, а потом я её вытащил, и Лера во сне перебралась ко мне на грудь и там осталась.

Проснулся я от воды. За стеной шумел душ, за окном уже светлело, и её сторона была тёплая, ушла только что. Я полежал. Потом встал, пошёл на шум.

Она стояла под водой спиной ко мне, с закрытыми глазами, волосы облепили плечи. Обернулась на шаги. Ничего не сказала, только подвинулась, освобождая под струёй место, и я встал рядом.

Дальше было то, о чём никому не расскажешь. Барона был внизу, лежал на коврике и, наверное, вздыхал, потому что режим сбился и никто не шёл за поводком. На работу Лера в это утро опоздала, опоздала сильно, и когда она, уже одетая, стоя на одной ноге, натягивала туфлю, а второй рукой держала тост, у неё звонил телефон, и она на него не смотрела.

Тарелки под тарелкой сегодня не было. Была она сама, с тостом в зубах.

Завтракали на бегу. Кофе я налил ей в дорожную кружку, тост с сыром она доедала стоя, у стойки, одной рукой, второй застёгивала на запястье часы, я ей помог. Волосы у неё были ещё мокрые, собранные на скорую руку, с одной пряди на воротник капало, и она этого не замечала. Я заметил и трогать не стал, пусть капает, воротник высохнет. Барон ходил за ней по кухне и заглядывал в лицо, он с утра ещё не понимал, гуляют сегодня или нет, и на всякий случай напоминал о себе.

– Где мои ключи?

– На столике у камина. Рядом с телефоном, ты его вчера экраном вниз положила.

– Я на первую встречу уже не успеваю, – сказала она в кружку. – Маша мне три раза написала.

– Ты начальник, тебе можно. Ну, скажи, что пробки, в конце концов.

– В девять утра из посёлка? – Она допила, поставила кружку, посмотрела на меня, сделала шаг в мою сторону, поцеловала, потом отстранилась и тихо сказала. – Ген. Я не знаю как ты это делаешь, – она неопределенно показала ключами куда-то вверх, на лестницу, на ванную, на нас. – Но… Так просто не бывает.

Я стоял с её сумкой в руках, собирался подать. Подал. И сказал, потому что оно само сказалось:

– Много чего не бывает. А оно, видишь, есть.

Она поняла с полсекунды и смотрела на меня. И засмеялась. Громко, на всю кухню, так, что Барон поднял голову с коврика и стукнул хвостом, на всякий случай, чтобы не остаться в стороне. Я засмеялся тоже. Стояли мы на кухне, она с сумкой, я с её пустой кружкой, и смеялись мы над одним и тем же, и оба это знали, и никто не стал произносить вслух, над чем.

– Ужас, – сказала она, вытирая глаз пальцем, чтобы не размазать. – Уехала. Вечером буду поздно. Ты Барона выгуляй, пожалуйста, я не успела.

– Выгуляю.

Она еще раз поцеловала меня, быстро, в угол рта, и на пороге обернулась.

– И калитку смажь. Скрипит.

Дверь закрылась, через минуту за окном заработал мотор, и ворота поехали, и вот тут я заметил, что стою и жду. Звук был, ждал я другого. Обернётся ли она у ворот. Она обернулась. Подняла руку. Я поднял свою.

Ворота закрылись, и я пошёл за поводком, потому что подъёмник в Серпухове тоже ждал, и жизнь моя, судя по всему, продолжалась, никто её не отменял. У калитки Барон обнюхал место, где ночью уходил в траву ёж, и посмотрел на меня. Я развёл руками. Он фыркнул и пошёл вдоль забора дальше.

Глава 10

Ворота ещё гудели у меня в ухе, когда я снимал поводок с крючка. Гудели они секунды три, а слышал я их дольше, так бывает с последним звуком, оставленным человеком после себя. Барон стоял у двери и смотрел на карабин в моей руке. Обычно он в этот момент подпрыгивает и бьёт хвостом по косяку. Сегодня стоял. Я пристегнул его и мы вышли.

Двор был пустой и промытый, ночью, видимо, прошёл дождь, я его не слышал. Вольер стоял на месте, доска к щели ещё не приложена, я записал это в голове и пошёл дальше. У шлагбаума Тимур поднял руку, я поднял свою. Барон шёл рядом, у ноги, поводок висел. Тянуть он умеет так, что рука потом ноет до вечера, а тут шёл рядом с моей ногой и ни разу не натянул.

Мы свернули к пруду. Утро было без событий, посёлок жил своей жизнью, у третьего дома мужик в шортах выходил на пробежку и кивнул мне через калитку. Я кивнул в ответ. Дальше пошёл сквер, если это можно назвать сквером, аллея с лавками и два ряда лип, и на аллее уже были свои. Женщина с двумя таксами, она мне кивнула, и я ей кивнул в ответ, старик с овчаркой, овчарка посмотрела на Барона, Барон посмотрел на овчарку, и оба решили, что не сегодня. Я был вежливый. Автоматически. Голова была занята, и мне было всё равно, что там у женщины с таксами и что у старика, а без интерфейса рядом с Бароном я бы всё равно ничего не увидел. Хорошо, что не увидел. Своего на сегодня хватало.

– Затянул, – сказал я сам себе.

Вслух, почти шёпотом, под нос. Барон повёл ухом и не обернулся. Я это слово произнёс, чтобы попробовать его на вкус, и на вкус оно было точное. Затянул с Захаровым. А он просил не затягивать, и вот уже вторник.

– СИЗО, – сказал я.

Тоже на вкус. Захаров это слово не произносил, он вообще слов не тратит, но оно стояло у него за спиной в подольском кабинете. Каспарян уязвим, сказал он. Суд, страховая, Ракитин, юристы с коробками, ночующие в офисе. Ещё немного, и конструкция поедет, и Захарову нужно, чтобы в этот момент у него в руках было то, чем он её дожмёт. Мои записи. Голос Артура на флешке с надписью «СТРАХОВКА», я сам её делал в прошлой жизни и сам так назвал, потому что тогда мне казалось, что страховка нужна от партнёра, а не от смерти.

– Записи.

Барон оглянулся. Я говорил тихо, но он слышал. Посмотрел на меня снизу, проверил, идём ли дальше, и пошёл дальше сам, чуть впереди, чтобы я шёл за ним. Умная собака. У него был план на утро, и план был простой, до пруда и обратно.

А у меня плана не было, и я шёл и думал про содержимое флешки, хотя не переслушивал я её очень давно. Разговор там шёл про схему, про офшор Ланского и про то, кому и что достанется, если что. Это же было и в pdf-файле. С подписями. Еще есть голос Артура, который сказал, что надо убрать, пока не поздно. Это может показаться, что он говорил про актив. Про завод, тянувший нас вниз, он давно хотел его сбросить.

Барон оглянулся снова. Остановился, потому что остановился я, и сел, ждал.

Убрать, пока не поздно. Эта запись у Захарова превращается из кирпича в серьезную зацепку. Но как только Захаров услышит, вопрос «откуда у таксиста Петрова такие записи разговоров Каспаряна с Ланским» перестанет быть вопросом из тех, что откладывают на потом. Он его задаст, хотя, уже задавал. И уже, может быть, задаст его не мне одному.

Я стоял на аллее и понимал, что вот об этом я думать себе и не давал все эти дни. Проще было про ежа.

Женщина с таксами прошла обратно, посмотрела на меня, стоящего посреди аллеи с сидящей собакой.

– Ладно, – сказал я Барону. – Пошли.

Он встал, и мы пошли, и решение у меня пока получалось одно, и я его вертел до самого пруда. Сначала переслушать. Всё, от начала до конца, внимательно, на трезвую голову, без эмоций. Там есть Ланской. Их разговоры про перераспределение долей, про соглашение, подписанное за две недели до Мальдив, про то, как выводить и куда. Это Захарову можно. Это ему даже нужно, потому что это подпись, схема и рисовавший её человек, а Ланской ему, судя по всему, интереснее Артура. Там есть намёки, что пора выводить активы, пока не спохватились, из них дело складывается, а имя моё из них не торчит.

А вот ту запись, где Артур говорит про радикальные варианты, я не отдам. Пока не отдам. Козырь должен лежать у меня, сколько получится его удержать, потому что в тот день, когда он ляжет на стол Захарова, играть я буду уже не белыми и вообще не фигурами.

Флешка лежала у Ройтмана в сейфе, в конверте с моей подписью по шву. Значит, к Ройтману. Хотя, можно достать и из облака, чтоб не высказывать лишний интерес к информации в конверте.

У пруда Барон полез в воду по грудь, посмотрел на уток вдалеке, оценил расстояние и вылез. Отряхнулся на меня. Я вытер лицо рукавом и подумал, что вот у него всё просто. Утки далеко, вода мокрая, хозяин рядом. Больше ему на сегодня и не надо. Мне надо было в Серпухов, к подъёмнику. Барон тянул обратно к дому. Он план выполнил, и он был прав.

* * *

В кабинете у Ракитина ничего не поменялось.

Стол у окна, кресло к столу, монитор на подставке. Три полки над столом, две с папками, одна пустая. Пустую он освободил в первый день, когда завёл «Викторов. Том 1», и с тех пор на ней стоял только этот том. Теперь рядом с ним стоял второй. Оба тонкие. Ракитин не любил толстых томов, толстый том означал, что в нём лежит лишнее.

На столе лежали распечатки. Он раскладывал их веером, чтобы видеть край каждой, и сверял с экраном. Полис ключевого лица, дополнение по дайвингу с подписью Викторова, приложение к синдицированному кредиту, и в приложении сумма, из-за неё это дело и оказалось у него на столе, а ещё список выгодоприобретателей с холдингом в первой строке. Он читал их четвёртый раз. В четвёртый раз читается то, что в первые три казалось понятным. Понятное и есть самое опасное место в любом документе, это он усвоил ещё в прокуратуре, когда был молодой и торопился.

Запрос в дайвинг-центр на Мальдивах ушёл девять дней назад. Оригинал чек-листа, журнал заправки компрессора, фамилия того, кто ставил подпись напротив «аварийный баллон, заправлен». Он открыл почту, проверил. Тишина. Он не удивился. Дайвинг-центр на атолле не обязан отвечать российской страховой ни в какие сроки, и Ракитин знал, что второе письмо пойдёт через неделю, третье через две, и что четвёртое он напишет на бланке адвокатской конторы с представителем в Мале. Подождём, отметил он про себя. Ждать он умел лучше, чем большинство тех, с кем ему приходилось иметь дело, и это было его преимущество.

Откинулся в кресле. Посидел. Встал, дошёл до кулера в углу, налил воды в стакан, не в бутылку, стакан он мыл сам каждый вечер, и вернулся. Пил стоя, глядя в окно, во дворе кто-то парковался, и парковался плохо, с третьего раза. Ракитин досмотрел до конца, поставил стакан на подставку и сел.

Теперь выписки.

Их он оставил на потом сознательно. На выписки ушёл почти месяц работы, и он не хотел смотреть на них с усталостью в глазах. Месяц он писал в банк. Первый запрос вернулся с формальным отказом, сославшимся на тайну. Второй, где он указал статус страховщика как заинтересованного лица в деле о признании умершим, вернулся с отказом подлиннее. Третий он писал два дня, вылизывая каждую формулировку, убирая всё, за что можно было зацепиться, и добавляя ссылку на определение суда об истребовании, его он к тому времени успел получить. Четвёртый уже не потребовался. Банк сдался и открыл выписки по всем счетам Викторова, и вот тут обнаружилось интересное. Счетов было больше, чем знали в холдинге. Три из них в списке от юристов Каспаряна не значились вовсе, и Ракитин сделал пометку на полях, простую, без восклицательных знаков. Холдинг не знал о деньгах своего же ключевого лица. Или знал и не сказал. И то, и другое годилось.

Он листал. Крупный счёт, длинная история, ежемесячные списания на обслуживание, переводы на офшор, поступления с офшора. Всё обычно до ноября. В ноябре Викторов ушёл под воду, и выписка тоже должна была уйти в тишину, оставив только автоплатежи, их банк снимает и с мёртвых.

Дата. Ракитин остановился.

Он не вскочил и не ахнул. Он придвинул лист к себе на пять сантиметров, и этого ему было достаточно. Выдача наличных. Банкомат, Москва. Сумма пятьсот тысяч. Через день ещё одна, другой банкомат, та же сумма, лимит. Через день третья попытка, и вот она уже не прошла. Блокировка. Инициатива службы безопасности банка, владелец счёта по их сведениям числится погибшим, операции приостановлены до выяснения. Дальше пусто.

Ракитин смотрел на две строки. Викторов погиб на Мальдивах в ноябре, тело не найдено, и через какое-то время после его гибели его карта дважды сходила к банкомату в Москве и сняла всё, что банкомат готов был отдать за один раз. Кто-то знал пин. Кто-то знал, что торопиться надо, потому что успел обналичить дважды до блокировки.

Он не стал делать выводов вслух. У него в кабинете некому было их слушать, а самому себе он доверял в той мере, чтобы не произносить. Мысль была одна, короткая. Первая живая ниточка. До этого дня в деле Викторова были только бумаги, подписи, а тут за строкой стоял человек. Живой, с руками, в ноябре он стоял у банкомата и набирал четыре цифры.

Он открыл на экране чистый файл. Назвал его коротко, датой и словом «банкомат», и начал писать запрос. Адреса устройств, время операций, наличие видеозаписи, сроки хранения. Формулировки он выбирал такие, чтобы отказать было дороже, чем ответить.

* * *

Через неделю папка стала толще, и Ракитина это огорчило в той мере, в какой огорчает необходимость.

Ответы из холдинга приходили быстро, и все они были отказами. Три письма за подписью Каспаряна, каждое на бланке, каждое вежливое, и в каждом стояло по-разному написанное «не считаем возможным». Контакты сотрудников, занимавшихся вопросом, предоставить не можем. Материалы, если таковые имеются, являются внутренними.

Ракитин отвечал на каждое. Он не повышал тон, тон в переписке вообще ничего не значит, значит слово. И слово он выбрал одно, и вставлял его в каждое письмо на разных местах. Препятствие. Страховщик вправе проводить проверку обстоятельств страхового случая, отказ выгодоприобретателя в содействии проверке квалифицируется как препятствие, препятствие даёт основание для отказа в выплате. Он писал это спокойно, и на третьем письме юристы Каспаряна поняли, что дальше он будет писать то же самое ещё год и что каждый его отказ ляжет в дело как лист, и их отказы лягут туда же. Четвёртое письмо из холдинга было на полстраницы. В нём был телефон.

Он позвонил в тот же день, в одиннадцать утра. Гудков было два.

– Слушаю.

– Ракитин, Северная страховая группа. Мне передали этот номер как контактный по вопросу, связанному с расследованием движений средств Максима Викторова.

Пауза. Короткая, в неё уместилось только решение человека на том конце, разговаривать или нет.

– Можете звать Иваном.

Встречу назначил Иван, и место тоже он, сквер у метро, лавка, без кафе, и Ракитин согласился, потому что место ему было не важно. Важно было увидеть человека, а для этого годилась любая лавка.

Вопросы он составил вечером, дома, на листе, и лист оставил тоже дома. Вопросов вышло девять. Порядок он менял трижды и остановился на таком, где два главных стояли не первыми и не последними. Первый вопрос человек встречает собранным, последний уже отпущенным, и правду он отдаёт в середине, когда решил, что самое трудное позади. Так было со свидетелями двадцать лет назад, и Ракитин не видел причин, чтобы с безопасником холдинга вышло иначе.

Иван выглядел так, будто ночевал в машине, и Ракитин отметил это раньше, чем сел. Руку не подал. Иван руку не подал тоже, и оба, судя по всему, остались этим довольны. Сели на расстоянии, между ними осталось место ещё для одного, и Ракитин достал из портфеля блокнот, но открывать не стал. Блокнот был для Ивана, чтобы тот видел, что записывать не будут.

Вопросы он задавал по порядку. Он не искал ответов. Ответы Иван мог дать любые, и проверить их было нечем. Ракитин смотрел на другое, на то, как человек их даёт.

– Вы занимались обстоятельствами пропажи?

Слово он выбрал сам. «Гибель» и «смерть» он отложил, взял «пропажу» и посмотрел, что с ней будет. Иван моргнул. Один раз, и ответил не сразу.

– Занимался. Полгода.

– По поручению Каспаряна.

– По поручению руководства.

– Вам было известно о движении средств по счёту Викторова после ноябрьских событий?

Тут Иван повернул голову и посмотрел на Ракитина впервые за разговор. Так смотрят на пришедшего с готовым.

– Известно.

– Две выдачи. Пятьсот и пятьсот.

– Две. – Иван помолчал. – Вы это из банка достали?

– Я это достал из банка.

Иван откинулся на спинку лавки, и вот здесь Ракитин увидел то, за чем приехал. Плечи у Ивана опустились. Усталость тут была ни при чём, усталость у него сидела давно и никуда не делась. С людьми, которым платят за результат, случается такое облегчение, когда результат перестаёт быть их. Ракитин видел это у следователей, когда у них забирали дело наверх. Сначала обида, потом вот это, когда человек понимает, что теперь спать можно.

– Знаете что, – сказал Иван. – Я с удовольствием передам вам эстафету.

Он достал из своей папки, обычной, картонной, с резинкой, несколько файлов. Прозрачных, толстых, набитых так, что резинка на папке держала уже с трудом. Положил на лавку между ними, на свободное место, и придвинул к Ракитину на пять сантиметров.

– Здесь копии всего, что я наработал. Банкоматы, камеры, машина, свидетель, фоторобот, от него я сам не в восторге. Выводов нет. Выводы делайте сами, теперь это ваша забота, вам за это платят.

– Мне платят за другое.

– Тем более.

Ракитин взял файлы. Он не стал открывать при нём, положил в портфель и застегнул.

– Почему вы это так легко отдаёте?

– Потому что я эту историю полгода закрывал, и она у меня не закрылась. А сейчас руководство сказало отдать вам. – Иван встал. – И вы, я так понимаю, никуда не спешите.

– Никуда.

– Вот и хорошо. Я спешил.

Он ушёл, не прощаясь, и Ракитин посидел ещё, глядя ему в спину, пока спина не свернула к метро. Потом встал и пошёл к машине. Ответа у него не было. У него был портфель с чужой работой, и он понимал, что это первый слой, самый верхний, его человек отдаёт, когда хочет, чтобы больше не спрашивали. Под ним будут другие. Их он достанет сам.

* * *

Материалы Ивана заняли весь стол.

Ракитин разложил их так, как раскладывают детали перед сборкой, каждую на своё место, в порядке дат. Иван работал неаккуратно, но честно. Записи от руки, распечатки с камер, справки по номерам, стенограмма разговора с продавцом у аптеки, продавец видел мужчину в кепке и не видел ничего больше. Фоторобот. Ракитин посмотрел на него, отложил в сторону. Продавец опознал по нему четырёх человек, включая двух сотрудников самого Ивана, и цена такому опознанию была известна.

Цепочка складывалась.

Квартира Викторова на Пречистенке. По записям Ивана, после ноября в ней побывал посторонний, следов взлома не было, дверь открыта ключом или кем-то, у кого ключ был. Служба безопасности приехала туда сама, и, судя по тому, как Иван обходил этот пункт, приехала не сразу. Что пропало из квартиры, Иван писал осторожно. Карта пропала точно, потому что дальше эта карта всплыла у банкомата.

Дальше. Неизвестный, забравший карту, передаёт её вместе с каким-то пакетом случайному таксисту. Домодедово, вечерний заказ, пассажир предлагает водителю денег за то, чтобы тот отвёз пакет на Ярославский вокзал и положил в автоматическую ячейку. Карту даёт в оплату. Таксист выполняет, снимает деньги, карту после блокировки уничтожает. Всё со слов таксиста, всё записано Иваном, и внизу листа Иван поставил своё «правдоподобно», а рядом, другой ручкой, позже, «проверить не удалось».

Ракитин перечитал. В принципе логично. Человек, укравший карту, не хочет светиться у банкомата сам и находит того, кому всё равно. Таксист с долгами за миллион согласен на многое, а вопросы задаёт потом. Так бывает, он видел и не такое.

Он стал сверять даты.

И вот тут ему перестало нравиться. Викторов уходит под воду на Мальдивах. Через несколько дней карта из его московской квартиры уже стоит у банкомата. Между этими двумя точками должен уместиться человек со знанием квартиры, сейфа или где там она лежала, и пина, и этот человек настолько не спешит, что успевает найти таксиста в Домодедове, договориться и вручить ему карту с полным счётом за курьерскую поездку. Щедрый человек. Слишком щедрый для вора и слишком осведомлённый для случайного.

Слишком плотно. События сидели друг на друге, в жизни так не бывает, так бывает в легенде. В жизни между ними всегда есть зазор, день, когда ничего не происходило, потому что человек болел или ждал. Здесь зазора не было. Здесь всё происходило подряд, и это было первое, что Ракитин записал на чистом листе своим почерком, а не Ивановым.

Он остановился на середине. Рука сама пошла к ящику стола, к правому, верхнему, и открыла его на треть. Фотография лежала там лицом вверх, он её никогда не переворачивал. Смотрел он недолго, ему хватало нескольких секунд, чтобы вспомнить, зачем всё это.

– Потерпи, – сказал он. – Ещё немного осталось.

Задвинул ящик и вернулся к листам.

Стенограмма продавца. Справка по номеру белой «Октавии», арендованной у таксопарка. Копия договора аренды с таксопарком, Иван достал и её, и здесь Ракитин задержался, потому что дальше шли фамилии. Он дошёл до водителя.

Взял ручку. Написал на чистом листе, под датами, аккуратно, как писал протоколы двадцать лет назад.

Геннадий Дмитриевич Петров.

Год рождения. Серпухов. Водитель такси, на момент событий на арендованной «Шкоде», сгоревший автосервис, долги, развод, кредит за бизнес. Всё это было у Ивана в справке, и всё это было обычно. Обычные люди так и живут, и карта с чужим миллионом на их пути оказывается редко, но такое возможно.

Он смотрел на имя. Имя было простое, простых имён в стране миллионы. Он смотрел на него и ждал, что оно скажет ему что-нибудь ещё, но оно молчало, как молчат все имена, пока к ним не приложишь остальное.

Ракитин поставил после фамилии вопросительный знак. Один, маленький, карандашом, в самом конце строки.