Текст книги "Таксист из Forbes 10 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Интерфейс молчал.

Виски отпустило сразу, как отпускает, когда снимаешь наушники после долгой смены. Муть, лазурь, сталь, чёрное на дне, всё исчезло разом, как гаснет телевизор, когда выдернули вилку. Осталась Лера. Женщина за столом, в халате, с бокалом, на дне которого ещё стояло вино, и с лицом, по которому без интерфейса я не мог прочитать ничего, кроме того, что она устала.

Я почесал Барона за ухом, потому что он ждал. Он был единственным в этой кухне, кто сегодня ничего не потерял.

Она заговорила.

– Ген…

Ген. Я это отметил и решать, хорошо это или плохо, не стал. Час назад она спросила, кто я, и я ответил ей «Макс». Она выбрала прежнее имя, и в нём было столько же от привычки, сколько от ответа.

Пауза. Барон посмотрел на неё, потом на меня, понял, что похвала кончилась, и лёг у стола, положив морду мне на ногу.

– Я уже сказала. – Голос ровный, таким она говорит с поставщиками, когда договор подписан и обсуждать нечего. – Ничего не поменялось. Как и говорила, мне нужно время, чтобы всё это осмыслить.

Первые полсекунды я поймал себя на радости. Ничего не поменялось, сказала она, значит, я всё ещё здесь, за этим столом, и никто не собирает чемодан. Полсекунды прошли, и я услышал, что она сказала на самом деле. Всё правильно, всё по-взрослому, я бы сам так сказал на её месте. Только смотрела она на меня, как смотрят на документ, который надо перечитать ещё раз, прежде чем решить, подписывать ли. И я понял без всякого интерфейса, что осмысление идёт не в мою сторону. Куда, она ещё не знала. Но по дороге ко мне это точно не было.

Мне было что добавить. Целый список, я его перебирал, пока Барон бегал к воротам. Я промолчал. Кивнул, принимая условия, и посмотрел на пустой бокал у стены, который отставил подальше, чтобы голова осталась трезвой. Голова осталась. Легче не стало. Список я мысленно свернул и убрал туда же, куда убрал телефон, во внутренний карман, к трещине. Пригодится он или нет, решать было не мне.

Она поднялась, взяла свою кружку с котом, поставила в раковину и постояла спиной ко мне, глядя в тёмное окно. Я досчитал про себя до пяти, и все пять секунд во мне сидело, что она сейчас обернётся, и тогда я заговорю и всё испорчу. Она не обернулась. Сказала «я наверх» и вышла, шаги по лестнице были обычные, без спешки, и дверью наверху она не хлопнула, а просто прикрыла за собой.

Я посидел ещё немного, потом вылил остатки из её бокала, сполоснул, поставил рядом с кружкой и вышел с Бароном на террасу. Он улёгся рядом и вздохнул на весь двор, точно так же, когда за поворотом стих мотор с Ольгой Николаевной. Наверху горело окно спальни. Я стоял и смотрел на него, а решали там мой вопрос, и решали без меня. Викторов такой паузы не выдержал бы ни одной минуты. Он бы уже набрал юристу, и юрист бы к утру подготовил три сценария, а Викторов выбрал бы четвёртый. Юриста на этот случай не существовало, и сценарий у меня был один, сидеть на террасе и не мешать. Завтра утром Толян ждёт меня на переезд в новый бокс, и я поеду, потому что подъёмник сам себя не переставит, а Лера утром скажет «доброе утро» своим ровным голосом, и это придётся выдержать. Минут через десять окно погасло. Барон поднял голову, посмотрел туда же, куда смотрел я, и снова лёг, свою часть работы за день он сделал, а на остальное полномочий ему не выдали.

Тишина стояла плотно и весила примерно столько же, сколько вода на двадцати трёх метрах.

Глава 7

Окно наверху не горело уже с полчаса, а я всё сидел. Барон лежал у ноги и делал вид, что тоже думает. Потом ему это надоело, он поднялся, отряхнулся и посмотрел на дверь. У собаки режим, и ломать его из-за моих переживаний никто не собирался.

Я встал. Ноги затекли, доски крыльца к ночи остыли совсем, и в доме после террасы показалось душно. Барон прошёл на свой коврик, покрутился и лёг. Я выключил свет на кухне, проверил дверь на террасу и пошёл наверх без всяких мыслей, просто потому, что пора было ложиться.

В спальне было темно. Шторы она задёрнула, от окна оставалась только серая полоска по краю. Лера лежала на своей стороне, спиной ко мне, и одеяло на ней поднималось и опускалось медленно. Спит она или нет, я по этому определить не мог. Женщина, которая не спит, умеет дышать как спящая, это я знал ещё по прошлой жизни, и вспоминать, по кому именно, сейчас не хотел.

Раздевался я как в чужой квартире. Джинсы на стул, чтобы не звякнула пряжка. Футболку через голову, не спеша. Тумбочку обошёл по дуге, днём я цепляю её бедром через раз, сейчас было нельзя. Лёг на свой край, и матрас всё-таки качнуло. Она не пошевелилась.

Лежал на спине и слушал. Сам старался дышать потише, будто моё дыхание могло ей помешать, и в какой-то момент поймал себя на том, что не дышу вовсе. Повернуться на бок я боялся.

Барон лежал внизу, прямо под нами, метрах в восьми через перекрытие, и интерфейс молчал. Я впервые порадовался, что дом у Леры не такой уж большой. Читать её сейчас я бы не смог. Вернее, смог бы, и в этом была вся беда.

Внизу включился холодильник, тихонько погудел и затих. У соседей через два участка пролаяла собака, Барон ей не ответил, значит, свои. Я велел себе думать про завтра. Подъёмник, кран Крылова, куда ставить стапель. Думать не получалось, зато думалось про сорок сантиметров простыни между нами, которых еще утром не было.

Потом я провалился, и момента этого не заметил. А вот как прогнулся матрас, заметил.

Лера придвинулась спиной, медленно, сантиметрами, как двигаются во сне, когда тянет к теплу. Потом её рука нашла мою. Взяла за запястье, тёплая, сонная, и потянула на себя, и моя ладонь легла ей на живот. Сверху она накрыла её своей и затихла.

Я замер. Лежал и боялся шевельнуться, будто под рукой у меня стояло чужое снаряжение, а я в нём ничего не понимал. Голова её сейчас, по-моему, в этом не участвовала. Тело за полгода запомнило, где по ночам должна лежать моя рука, и достало её, как достают одеяло, когда стало холодно.

Я держал ладонь как можно легче и не притягивал. Лежал и думал одно, кругами, пока снова не уплыл. Тело помнит. А что помнит голова, узнаю утром.

* * *

Но утро я встретил один. Её сторона уже остыла, я проверил ладонью, хотя и так было ясно. Внизу стояла тишина. Я выглянул в окно, её место у ворот было пустое, и Барон сидел у вольера и смотрел туда, куда уехала её машина.

На кухонном столе стояла тарелка, накрытая другой тарелкой. Я поднял верхнюю. Омлет с беконом, ещё тёплый, значит, уехала минут двадцать назад. Рядом ничего. Ни записки, ни смайлика на салфетке. В прошлый раз тут лежал листок с «Целую», и листок этот у меня до сих пор цел. Сегодня был омлет.

Любая записка была бы легче. Даже «нам надо поговорить», с ней хотя бы понятно, куда идти. А тарелка молчала, и я стоял над ней с верхней тарелкой в руке и понимал, что прочитать её не смогу, сколько ни смотри.

Я сел и съел омлет, пока тёплый.

* * *

Доел, вымыл обе тарелки и набрал Соломатину. Она ответила со второго гудка, голос у неё был бодрый, врачебный, с утренним обходом на фоне.

– Геннадий, всё хорошо. Давление держится, ночь спала. После двух приезжайте, к тому времени придут последние анализы и я потом выписку оформлю. Если что-то пойдёт не так, я сама позвоню, вы не дёргайтесь.

– Спасибо вам.

– Не за что пока. Творог ей купите. Без сметаны.

Я убрал телефон и почувствовал, что плечи опустились на сантиметр. Одна дверь из тех, что я ночью пересчитывал на террасе, прикрылась сама, без моего участия. Бабушку выписывают. Значит, хоть что-то в этой жизни идёт по плану.

Барона я оставил на улице, Тимур кивнул у шлагбаума, и я поехал в Серпухов.

Ангар слышно было от заправки. Болгарка, потом молоток по железу, потом кто-то крикнул «держи», и снова болгарка. Я поставил машину у старого бокса и пошёл на звук.

Ангар стоял, все три внутренние стены тоже, как Толян и обещал. И ворота стояли, все четыре, серые секционные, с наклейками завода, каждые на свой пролёт, под сервис, под мойку, под диагностику и под кузовню. Две недели назад это была скелет с крышей, и я ходил по нему, как по плану на бумаге. Сегодня по нему ходили люди с рулетками и спорили, и коробка от этого сделалась сервисом.

Толян стоял посреди пролёта с куском мела и мерил шагами от стены до стены. Гриша, кузовщик, стоял рядом и не соглашался.

– Стапель сюда не влезет, – говорил Гриша. – Ты ещё вытяжку не считал.

– Вытяжка у стены будет.

– У какой стены? Тут окно.

– Окно заложим.

– Гена! – увидел меня Толян. – Скажи ему, что окно заложим.

– Окно не трогаем, – сказал я. – Гриша, стапель ставь ближе к воротам, вытяжку выведем через крышу. Крылов обещал проход.

Гриша посмотрел на меня, потом на Толяна и пошёл мерить от ворот. Толян вздохнул и почесал мелом затылок, и на затылке осталась белая полоса.

– С утра так, – сказал он. – Каждый себе угол отбивает. Саня хочет покрасочную у дальней стены, Мишка с Никитой мойку уже поделили, кто справа, кто слева. Дима шиномонтаж требует у входа, чтобы клиенту не ходить. Я один без угла остался.

– Тебе-то какой угол?

– Под чайник. – Он сказал это без улыбки, и я понял, что вопрос серьёзный. – Ген, у нас в старом боксе чайник стоял на верстаке, между ключами. Потом там же рядом стоял куллер. Каптерку мы оборудовали под офис. Я семь месяцев пил чай с привкусом WD-40. Хочу угол.

Я взял у него мел, дошёл до дальнего левого угла, где стена сходилась с задней, и нарисовал на бетоне прямоугольник три на четыре и дверь в нём короткой чертой.

– Здесь кабинет. Наш. Столы, сейф, стул для клиента.

Толян кивал, глядя на прямоугольник. Я провёл от него линию вдоль стены и нарисовал второй, поменьше.

– А через стенку от кабинета зона под перекусы. Стол, микроволновка, холодильник и твой чайник. Вода из кулера, чтобы с крана не таскать.

– Через стенку от начальника? – Толян посмотрел на меня с сомнением. – Кто же там есть будет. Ты же будешь слышать, как я бутерброд жую.

– Стенку сделаем толстую – делов то⁈

– Обещаешь?

– Мелом же нарисовал.

Он засмеялся и забрал у меня мел обратно, пока я ещё чего-нибудь не нарисовал. Мишка в дальнем пролёте объяснял Никите, где будет стоять мойка высокого давления, и показывал руками, а Никита кивал и что-то говорил в ответ. Оля тоже была тут. Она ходила с телефоном вдоль стен и снимала, потом остановилась у моего прямоугольника и сняла его тоже.

– Это что? – спросила она.

– Кабинет.

– А выглядит как парковочное место.

– Всему свое время.

Палыча я нашёл не в ангаре. Он стоял у старого бокса, у ворот, которые я варил ещё зимой, когда петли вырывало из-за перекоса. Стоял и ничего не делал. Ладонь лежала на створке, так кладут руку на капот перед продажей.

Я подошёл и встал рядом. Он не повернулся.

– Двадцать лет я сюда ходил, – сказал он воротам. – Ещё при жене. Она мне сюда обед носила, когда я тут «шестёрку» перебирал. В контейнере, с крышкой. Потом перестала носить, потом перестала вообще.

Поправлять тут было нечего, и я не поправлял.

– Ты не думай, – сказал он и повернулся. Глаза у него были сухие, только сощурены сильнее обычного. – Не дождёшься. Я тебе ещё на открытии второй очереди буду замечания писать. У тебя в новом ангаре отлив на третьих воротах криво стоит, я утром померил. Три миллиметра.

– Крылов переставит.

– Крылов переставит, а я проверю.

Он снял ладонь с ворот и пошёл в ангар, чуть быстрее, чем ходит обычно, и я за ним не пошёл. Человеку надо было, чтобы его уход отсюда никто не видел.

К двенадцати план сложился. Стапель у ворот, покрасочная у дальней стены, мойка на своих двух половинах, шиномонтаж у входа, мой прямоугольник в углу. Главная работа на сегодня оставалась одна, перевезти подъёмник из старого бокса и поставить на новое место. Крылов обещал манипулятор и двух своих людей к двум часам, Толян уже вывесил подъёмник и открутил анкера.

– Я по делам поехал, – сказал я Толяну. Тот кивнул.

– Езжай, – он вытер мел с рук о штаны, и на штанах осталось белое. – Мы тут уже сами справимся. Ты всё, что надо, мелом нарисовал.

– Если что…

– Если что, я тебе позвоню и скажу, что всё нормально. Езжай.

Я ещё раз обошёл ангар. Постоял у своего прямоугольника. Гриша уже мерил стапель от ворот, и выходило, что влезает. Из старого бокса тянуло горелым железом, там Саня резал старый верстак, который в новый ангар решили не брать.

Получается, подумал я, простая мысль без оговорок. Тут всё можно было потрогать руками, померить, нарисовать мелом и передвинуть, если не влезло. Дома у меня стоял вопрос, к которому рулетку не приложишь, и я уезжал от него сюда, где вещи слушались.

* * *

В магазин я заехал по дороге, в Туле, в большой, с тележками. Тележку брать не стал, взял корзину, и через десять минут пожалел.

Творог, как велено, на сметану посмотрел и прошёл мимо. Кефир, два пакета. Яблоки взял зелёные и бананы, потому что калий, это я откуда-то помнил, из какой жизни, неважно. Хлеб взял серый, масло и сыр.

У колбасного отдела я постоял и пошёл дальше. Соломатина сказала беречься, и я прикинул, что половина магазина бабушке теперь противопоказана. Вторую половину мне ещё в прошлом году запретил гастроэнтеролог, так что ходили мы с ней, выходит, по одному отделу. Хорошая компания.

Клиника стояла на краю парка, я в ней уже ориентировался, третий этаж, лифт налево. Соломатина ждала в кабинете с папкой. Папка была толстая, за десять дней бабушку изучили лучше, чем меня Орлов.

– Вот выписка. Вот ЭКГ, сравните с той, что при поступлении. – Она положила две ленты рядом, и я посмотрел, как смотрят на два одинаковых чека. – Вот схема приёма, я всё написала крупно, там новые дозы, старые ей больше не нужны. Контроль через месяц, у меня.

– Что можно, что нельзя?

– Соль ограничить. Жирное убрать. Грядки в жару запретить, она мне про огурцы каждый обход рассказывала. – Соломатина закрыла папку и посмотрела на меня поверх очков. – И стрессов не надо. Совсем. Сердце у неё сейчас как двигатель после капиталки. Работает, но обкатывать надо тихо. Кто её тогда так разволновал, я не спрашиваю, но больше таких гостей к ней не пускайте.

Про гостью с помадой она не знала ничего и попала точно. Я кивнул. Пускать Марго к бабушке второй раз я не собирался, и как именно я это сделаю, я еще не придумал.

Палата была в конце коридора, одноместная, с окном на парк. Постучал, открыл.

Бабушка сидела на заправленной кровати с пакетом на коленях, собранная, кофта застёгнута, туфли стоят у ножки кровати ровно, и на голове васильковый платок, выходной, в нём она ездит в Тулу. Увидела меня, и лицо у неё поехало в улыбку, всё сразу, от глаз до подбородка.

– Максимушка. Здравствуй.

Дверь за мной уже закрылась. Я это проверил взглядом, прежде чем ответить, и она это заметила и кивнула. Правило соблюдено.

– Здравствуй, бабуль. Ты чего сидишь, как на вокзале?

– А чего лежать. Десять дней лежала. – Она протянула мне пакет. – Тут халат, что привозил, и очки запасные. Карамельки я раздала, сестричкам. Пойдём, а то они меня ещё раз посадят на капельницу.

Я взял пакет и подставил локоть. Она посмотрела на локоть, хмыкнула, но взяла. Дойти до лифта она могла бы и без меня, десять дней по этому коридору ходила, только спорить с локтем ей сегодня было лень. Шли мы её шагом.

У сестринского поста она остановилась.

– Зинаида Павловна, выписались значит, – спросила молодая медсестра в зелёном. – А вы мне рецепт обещали как огурцы солить.

– Ага, выписали. Сколько ж можно лежать тут⁈ Смородиновый лист главное, я тебе говорила. И хрен корнем, в порошке он никакой.

– Я запомнила.

– В тетрадку запиши. У вас тут все запоминают, а потом кашу одну и ту же второй день подряд варят.

Из соседней палаты выглянула женщина в халате, тоже в летах, и они с бабушкой обменялись парой фраз про эту кашу и про то, что бабушка правильно уходит, пока её ещё раз не дали. Я стоял с пакетом и не торопил.

На крыльце она остановилась, закрыла глаза и вдохнула долго, до самого низа. Парк начинался сразу за стоянкой, после дождя, и после больничного коридора воздух там был совсем другой. Я и сам его втянул, за компанию.

– Хорошо, – сказала она.

Одно слово, и я стоял рядом и понимал, что важнее этого слова я сегодня ничего не услышу, и держал её под локоть, и ждал, пока она надышится.

У машины я открыл дверь, она села, я убрал пакет назад и продукты она увидела сразу, у неё на такое глаз.

– Это что?

– Продукты. Тебе есть надо.

Она фыркнула, но спорить не стала, пристегнулась и посмотрела в окно, на клинику, откуда уезжала. Я вывернул со стоянки.

Про Леру она не спросила. Ждала, когда сам. Я это понял по тому, как она смотрела в окно, вбок, и как молчала первые километры, а молчать долго бабушка не умеет.

– Как там на «Диагносте»? – спросила она за Тулой.

– Стены поставили внутренние уже. Все три. Ворота поставили, в каждый пролёт свои. Сегодня подъёмник переставляют, Крылов манипулятор даёт.

– Вот и хорошо. – Она повернулась ко мне. – Значит, налаживается.

– Налаживается, – сказал я.

И повторил это про себя ещё раз, на следующем километре. Про сервис оно было точно.

* * *

В Дубки мы въехали к четырём.

Маркиза я увидел ещё с дороги. Сидел на заборе возле калитки, хвост обернул вокруг лап и смотрел на машину так, будто мы ему весь мир задолжали. Я заглушил двигатель и кивнул в его сторону.

– Смотри, кто тебя встречает.

Бабушка потянулась к ручке.

– Сиди! – сказал я. – Сейчас открою.

Обошёл капот, подал руку. Она выбралась осторожно, чуть медленнее обычного, поправила платок и только тогда подняла голову. Маркиз выдержал секунду, другую, а потом сорвался с забора, и под калиткой его только рыжим мазнуло.

– Ой, ты мой!

Маркиз ругался. Громко, с подвыванием и с явной обидой за все десять дней. Тёрся о ноги, отходил на шаг, возвращался и заводил всё сначала. Бабушка смеялась и гладила его по голове.

– Всё, всё. Ну приехала я, куда денусь-то от тебя.

Я стоял у капота и улыбался.

Открыл дверь, достал пакеты. У калитки бабушка задержалась, посмотрела во двор, потом зачем-то заглянула за угол дома и ахнула.

– Ой, господи. Огурцы!

Я подошёл. На плетях, которые мы с Лерой обирали не так давно, висело несколько огурцов размером с кабачок, жёлтые с боков. Бабушка посмотрела на меня как на ученика, пропустившего главный урок.

– Половину теперь выбрасывать.

– Мы приезжали. Старались.

– Старались они. – Она покачала головой. – Ладно. Разберёмся.

В доме Маркиз тут же мяукнул и повёл нас за собой, к порогу сеней, где лежал в рядок его отчёт. Пять хвостов на этот раз. Бабушка снова засмеялась.

– Молодец какой. Охранник.

Я поставил продукты на стол и открыл окна, все, какие открывались. Бабушка потянулась к кастрюле.

– Так. Тебя кормить надо.

– Бабуль.

– Что «бабуль»? Ты с утра поел? Вижу, что нет.

– Поел! А тебя только из больницы выписали.

– Выписали. И что?

Сошлись на чае с хлебом, помидорами с грядки, маслом и сыром. Она нарезала, я заваривал, и пока я кушал, она сидела напротив и следила, чтобы я съел всё. Я съел всё. Потом мы убирались. Я вытирал пыль, мыл пол, а она руководила с дивана, не выдерживала, вставала, и я снова её сажал. Так повторилось раза четыре, а на пятый она сказала, что я хуже медбрата, и осталась сидеть.

Огурцы разбирали уже в начинающихся сумерках. Хорошие в ведро, на засолку. Те, что ещё годились на салат, отдельно, в миску. Остальное, жёлтое и пузатое, в компост, и бабушка каждый такой провожала глазами с печалью. Потом я полил грядки и герань, герань она проверила пальцем. Она ходила следом и бурчала, как положено, что поливаю не под корень, а сверху, и что так только сорняки поливают. Бурчание было для порядка. По тому, как она стояла, руки на пояснице, лицо к огороду, было видно, что ей хорошо.

Спросила она уже под вечер. Мы сидели на лавке у крыльца, Маркиз шуршал под кустами смородины, и в деревне стояла такая тишина, что слышно было, как у соседей закрывают калитку.

– А у тебя-то как?

Я понял сразу. Про сервис она уже спросила в машине. Посмотрел на неё и сказал всё. Про кухню, где я рассказывал Лере про фуру и про зеркало, про её руки, сложенные на коленях, про звонок, который пришёлся в самый конец, и про то, что она после него сказала.

– И что Лерочка?

– Сказала, что ей нужно время.

Усмешка у меня вышла кривая, как вчера у Леры за столом.

– Вот и сижу теперь, думаю. Вместе с ней и как бы по отдельности.

Бабушка долго молчала и смотрела в огород, туда, где под кустами возился Маркиз.

– Максимушка, – сказала она тихо. – Не торопи её. Головой такое сразу не примешь. Я вон сколько догадывалась, и то сердце раньше головы согласилось.

Я слушал.

– Я Леру видела, – продолжила она. – В палате видела и здесь, на грядках. Любит она тебя.

– Этого может оказаться мало, – перебил я.

– Может. – Она пожала плечами, будто я спросил про дождь на завтра. – Только человека же любят не за то, что про него всё понятно. Бывает, ничего в нём не понимаешь, и всё равно он свой. Силой это не решишь. Ты живи рядом, как жил, и ничего ей не доказывай. Пусть сама смотрит.

Ответ у меня был, я даже рот открыл и закрыл обратно. Он был из прошлой жизни, про сроки и гарантии, и на лавке у крыльца он не годился. Сидел и слушал, как шуршит под кустами Маркиз. Бабушка дышала рядом медленно, по-новому, ей так велели в Туле.

Ближе к семи я посмотрел на часы.

– Поеду.

Бабушка вышла проводить до калитки. Платок она так и не сняла.

– Может, останешься?

Я покачал головой.

– Нет. Надо домой.

Она кивнула, без лишних слов. Слово «домой» она услышала и разбирать не стала. Маркиз сел у её ног, как караульный, хвост вокруг лап, и на меня уже не смотрел, свою хозяйку он получил обратно, а остальное его не касалось. Я обнял бабушку, она была маленькая и тёплая, и пахло от неё больницей и геранью, и это сочетание я запомнил. От машины махнул рукой. Она махнула в ответ и осталась стоять, украдкой перекрестив меня в спину.

Дорога до Подольска тянулась. За Тулой ещё держалось то, с чем я уезжал из Дубков, лавка и огурцы в ведре. К Серпухову оно стало тоньше. Толян позвонил, сказал, что подъёмник стоит, анкера залили, завтра можно ставить машину. Я сказал «молодцы» и порадовался честно, а за Чеховом от радости уже ничего не осталось. С каждым километром возвращалось то, что в Дубках отступило, и на подъезде оно сидело со мной в машине целиком.

Одну мысль я поймал у поворота на посёлок и дальше уже не отпускал. Как пройдёт наш первый вечер после того, как она узнала, кто я на самом деле?