Текст книги "Таксист из Forbes 10 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава 11

От пруда домой Барон шёл впереди, и вёл он себя так, будто это он меня выгуливает. Мокрый по грудь, с тёмными полосами на боках, он оставлял на асфальте след из капель, и след просыхал за нами метров через десять. У шлагбаума Тимур посмотрел сначала на него, потом на меня. Я развёл руками. Утки далеко, вода близко, что ещё объяснять.

Калитка скрипнула, когда я толкнул её от себя. На середине хода, там же, где скрипела весь месяц, и звук у неё был такой, что Лера слышала его из дома при закрытых окнах. Утром она про него напомнила с сумкой в руке, стоя на пороге. Я держал створку, Барон протиснулся мимо моей ноги во двор, а я стоял и думал, что вот, сейчас, пока не сел в машину. Из машины я про неё забуду в очередной раз, это я про себя знал.

Баллон лежал в багажнике «Киа», в ящике с инструментом, откуда я ночью доставал перчатки. WD-40 я брал ещё весной для замка на воротах сервиса, и с тех пор он ездил со мной везде. В Дубки, в Тулу, в Подольск к Захарову и обратно, и каждый раз проходя мимо этой калитки, думал что нужно смазать. Инструмент был при мне, руки не доходили, и другого названия этому, кроме лени, я не нашёл. Толян нашёл бы, у него на такие вещи словарь шире.

Петель было две. Я нажал на кнопку, красная трубочка сорвалась с носика и улетела в траву, я её нашёл, вставил обратно и пшикнул в верхнюю, потом в нижнюю. Покачал створку туда-сюда. Скрип стал ниже, потом ушёл совсем. Открыл до упора и закрыл, и было тихо. Открыл ещё раз, уже чтобы не сомневаться, и калитка прошла весь ход без единого звука. На всё это ушло меньше времени, чем на поиски трубочки в траве.

Барон стоял на дорожке и смотрел, как я качаю калитку, потом решил, что это надолго, и пошёл к дому, и на плитке от него остались мокрые отпечатки лап. В дом я его не пустил. Решил, пусть обсохнет на террасе. Вынес ему миску, долил воды, он сунул морду и пил. Потом он посмотрел на меня и на ключи в моей руке и лёг на коврик у террасной двери, положив голову на лапы. Ехать со мной он сегодня не собирался, и я его не звал. Ему после пруда полагалось спать до обеда, а мне до обеда полагалось быть в Серпухове.

Про записи я вспомнил уже с ключами в руке. Их надо было переслушать все, от начала, с бумагой рядом и без спешки, и разложить на две кучки, что можно Захарову, а что пока нельзя. С этим надо сесть отдельно, вечером, Лера сказала, что будет поздно. Сейчас меня ждал Толян, и ждал он с утра. Решение, которое сложилось у пруда, я оставил при себе в том виде, в каком оно сложилось, и пошёл к машине.

* * *

Приём заказов я включил за шлагбаумом. Агрегатор подумал и выдал Подольск – Протвино. Подольск по пути, Протвино за Серпуховом, километров пятнадцать дальше, и потом обратно к сервису. Полчаса крюка, если считать честно. Я нажал «принять» раньше, чем досчитал, и сам себе не удивился. В такси я знаю, где начало и где конец, между ними надо просто доехать. У меня сегодня в голове лежало слишком много такого, у чего конца не видно.

Дом в Подольске оказался девятиэтажкой с застеклёнными балконами, у подъезда стояла лавка, а на лавке никого. Я притормозил, и из подъезда вышли двое. Мужчина в тёмной ветровке с папкой под мышкой, коротко стриженный, с ранней сединой на висках, и женщина с большой сумкой на плече, в светлой кофте, с волосами, собранными в хвост. Лет по сорок обоим, может, чуть меньше. Он на ходу сверил номер на моей машине с экраном телефона, кивнул сам себе и убрал телефон в карман. Открыл заднюю дверь, пропустил её, обошёл машину и сел с другой стороны. Оба сзади, я посмотрел в зеркало.

– Здравствуйте. Протвино, до Лесного бульвара, правильно?

– Правильно, – сказал он. – По Симферопольке поедете?

– По ней. Там сейчас свободно.

Женщина возилась с ремнём. Лямка ушла под сумку, и она вытягивала её, придерживая сумку локтем. Муж повернулся и посмотрел.

– Тебе удобно? Дай сумку на пол поставлю.

– Нормально, спасибо. Всё, вытащила.

Ремень щёлкнул, и я тронулся.

– Температура нормальная? Не дует?

– Нормально, нам нормально, – сказал он и тут же повернулся к ней. – Оксан, тебе не холодно?

– Мне нормально.

Я включил поворотник и вырулил на выезд из двора. Люди как люди. Ремень, сумка, температура. Он спросил, она ответила. Я эту заботу отметил, потому что в такси её видишь реже, чем хотелось бы, и отметил без выводов.

– Вам далеко потом обратно? – спросил он, когда мы выехали на трассу. – А то Протвино, я понимаю, не самое проходное место.

– Мне в Серпухов. У меня там сервис, так что почти по дороге.

– О. – Он кивнул. – Повезло вам.

Дальше они заговорили между собой, и я слушал их вполуха, как слушаешь любой разговор сзади, пока он не начинает касаться тебя.

– Я вот что посчитал, – сказал он. – Смотри. Кухню мы закрываем в ноябре, последний платёж. Дальше у нас развилка. Либо на взнос за машину откладываем, либо мамин санузел закрываем сначала.

– Санузел, ты же обещал.

– Обещал. Значит, санузел до весны, а машину со следующего лета. Ну, к осени взнос соберём. – Он что-то листал в телефоне, я видел в зеркале свет на его лице. – Потом старшему на репетиторов, это через два года пойдёт. Потом младшей.

– Страховка ещё в октябре, – сказала она. – Ты её не вписал.

– Точно. Страховка. – Он повозил пальцем по экрану, что-то удалил, что-то вписал заново. – Ладно, тогда санузел с декабря. Ну, чуть сдвинулось, ничего страшного.

Она знала этот список наизусть, я это понял по одной поправке. Она даже не заглянула к нему в телефон, она сразу назвала строчку, которой там нет. У него всё лежало в приложении, у неё то же самое лежало в голове, и по всему выходило, что её версия полнее. Мы шли по Симферопольке, в это время дня на ней свободно, впереди в правом ряду держалась фура с надписью «Магнит», и я её не обгонял. Сзади считали деньги, мне торопиться было некуда.

– Слушай, а Димыч за смену сколько сейчас даёт? – спросила она.

– Как в прошлый раз. Он на крыше сейчас, в Климовске, ему люди нужны, там объём большой. – Он пошевелил губами, прикидывая. – Если две субботы у него взять, санузел наполовину закрыт.

– Мама спрашивала, когда.

– Скажу, что до Нового года. Успеем, если не расслабляться.

Она кивнула, я это поймал краем зеркала, и кивнула так, как кивают, когда ответ известен заранее. Он вернулся к телефону и снова что-то там подвинул. Слушать их было легко. Голоса ровные, никто никого не перебивает, цифры сходятся, и я поймал себя на том, что за полгода в этой машине видел десятка два пар, которым такой разговор был бы не по силам. У тех в салоне через пять минут кто-нибудь смотрел в окно с обидой. Здесь смотрели в телефон и в план, и план был толковый, я бы такой принял на любом совете директоров без единой правки. На этом я его для себя закрыл, у меня своих цифр хватало.

– Я к тому, – сказал он, – что сейчас чуть плотнее поработаем, зато потом уже можно будет спокойно выбирать.

– Да, конечно.

Согласилась она сразу. Я в первую секунду отметил, что споров сзади не будет, и это меня устроило, спор в салоне на семьдесят километров никому не подарок. А во вторую секунду интерфейс дал мне то, чего я не заказывал.

У него поперёк всего фона лежала полоса. Ржаво-бурая, плотная, будто ремень, затянутый на одну дырку туже, чем надо, и во рту у меня от неё появилось железо. Обычное, как когда прикусишь щёку. Раздражения в нём не было, ржавчина шла от напряжения, от того, что человек тянет и тянет и привык тянуть. У неё фон был серый. Без просветов, и к серому добавилось ощущение на коже, между лопатками, как будто мокрая футболка прилипла к спине после дождя и не отлипает. Идти в такой можно, приятного в этом мало.

Цвет говорит, что с человеком, и молчит про то, почему. Я это правило вывел на первой сотне пассажиров и с тех пор его не нарушал. Я перестал слушать вполуха, и всё.

– Слав, – сказала она через пару километров. – А суббота остаётся?

Он не сразу ответил. Оторвался от телефона, посмотрел в окно, потом на неё.

– Оксан. Мне Димыч в эту субботу смену предложил взять. Там за день как за два. Давай перенесём? Я же не ради самой смены, это сразу мамин санузел на треть закрывает. Мы же с тобой говорили.

– Ладно. Тогда в другой раз.

Она убрала телефон в сумку. Без обиды в голосе, без вздоха, просто сказала и убрала, и отвернулась к окну, к полям, и смотрела на них так, будто там что-то было. И вот это меня зацепило. Недовольный человек хотя бы объясняет, чего лишился, хоть одним словом, хоть «жалко». А тут разговор закончился до того, как начался. Она даже не попробовала поторговаться.

Я смотрел на дорогу и видел ворота. Сегодняшние. Лера села в машину, ворота поехали, и я стоял на кухне с её пустой кружкой и ждал, обернётся она или нет. Она обернулась и подняла руку, и я поднял свою, с кружкой, и потом ещё стоял, когда ворота уже закрылись. У меня жизнь сложена из таких минут, и я это знаю, как знаешь цену вещи, которую покупал сам.

А следом пришло узнавание, и оно было неприятным. Я так умел. В прошлой жизни любой перенос у меня был обоснован лучше, чем у него, потому что цифры у меня были длиннее. Куршевель мы переносили из-за сделки. Бабушку из-за завода. Бабушке я тогда позвонил и сказал, что приеду в следующем месяце, и она ответила, что ничего, Максимушка, огород подождёт, а я записал себе в календарь и потом эту запись перенёс ещё дважды. У меня не было права усмехаться над человеком, который считает взнос за машину, потому что моё «потом» стоило столько же, а закончилось на глубине двадцати трёх метров.

– Ты пойми, – сказал он ей, – если сейчас смену не взять, то мы санузел только в феврале потянем, а маме к Новому году хотелось.

– Слав, я поняла. С первого раза.

Ссоры не было. Он замолчал, но по ржавой полосе прошла рябь, и я понял, что ему самому её согласие мешает больше, чем мешал бы спор. Спор он умел считать. С согласием считать было нечего.

Над бровью у меня появилось давление. Знакомое, из тех, что к концу поездки становится головой целиком. Я перестал искать их лица в зеркале и вёл машину. Фон всё равно оставался внутри салона, ему деваться было некуда.

* * *

Заговорил он со мной сам, минут через десять. Я к этому не подводил, просто у людей, когда между ними повисает что-то, есть привычка обращаться к третьему.

– Слушайте, а вы как думаете. Вы же в машинах понимаете, раз сервис. У нас «Фокус» двенадцатого года. Ещё поездить или уже копить на замену?

– Посмотреть бы его сначала. По одному возрасту тут ничего не решишь.

– Ну да. – Он подумал. – Она нас в принципе устраивает. Не течёт, не стучит, кондиционер даже работает. Просто мы её в план поставили. Дети растут, багажник маленький, и вообще.

– Если устраивает, значит, время есть.

– Время есть, – согласился он и посмотрел в телефон, где было всё остальное.

Он это сказал без жалобы, как констатируют. И оттуда разговор сам пошёл обратно, к тому, сколько ещё впереди. Я спросил, потому что уже не мог не спросить:

– А в субботу вы что хотели?

Она ответила первой, он ещё думал.

– Да ничего такого. Погулять. В Москву съездить, посидеть где-нибудь. Детей его мама бы взяла, мы с ней договорились. Просто побыть вдвоём, у нас с зимы не выходило.

По тому, что они уже перечислили, на это хватало. Не хватало субботы, а суббота у него уже была расписана под Димыча.

– Оксан, ну мы же договорились, что перенесём, – сказал он. – Тут же смена. Сейчас возьму, потом легче будет.

Я его понимал до последнего слова. Способность занять любую свободную дату у меня была развита не хуже, чем у него, и называл я её ответственностью. Спросил я его, глядя в лобовое стекло:

– Вы всё планируете. С деньгами, я так понял, справляетесь. А жить-то когда собираетесь?

Пауза была короткая. Потом он подался вперёд, между сиденьями, и заговорил так, как говорят люди, которых упрекнули в том, чем они гордятся.

– Извините, а вы это к чему? У нас двое детей. У нас ипотека, кухня, у Оксаны мать больная и мой отец с давлением. Я работаю на двух местах, чтобы у них было всё нормально. Чтобы старший в институт пошёл, а не в колледж, потому что денег нет. Чтобы младшая в бассейн ходила, а неё способности, тренер так говорит. Это и есть жизнь, вы не находите? Я не в казино эти деньги ношу. Я их домой ношу, все до копейки.

Всё это было правдой. Я подождал, пока он договорит, и не стал спорить ни с одним словом, потому что спорить было не с чем. Он откинулся обратно на спинку, и она положила руку ему на колено, я увидел это в зеркале, и он эту руку накрыл своей.

– Я не про это. Я про вашу субботу спрашиваю. Когда у вас будет день, на который уже ничего обязательного не поставят?

И замолчал, потому что дальше было его.

* * *

– Да как когда, – сказал он, слегка задумавшись. – Кухню закроем, и уже свободнее. В ноябре.

Сказал он это уверенно. Потом сам себя поправил, и поправил медленно, потому что считал вслух и слышал, что выходит.

– Ну, в октябре страховка. В декабре санузел, это до весны. Потом машина, взнос. Год. Полтора, если Димыч смены давать перестанет. Потом старшему репетиторы, это два года минимум, а там институт, если платно. Потом младшая. Это ещё… – Он остановился. – Это ещё лет шесть. Потом… Ну, тогда уже да. Тогда.

– Слав, – сказала она тихо. – Ты санузел до машины поставил. Значит, взнос позже.

– Да. Позже.

Он снова взял телефон и посмотрел в экран, хотя считать там уже было нечего. Я это видел в зеркале и видел, что он тоже понял. Он произнёс цифру сам, ему её никто не подсказывал, и она у него получилась в районе пятнадцати лет. Он её не назвал вслух, но она стояла между ними на заднем сиденье, как третий пассажир, и место ей никто не уступал.

Пальцы у меня на руле были сжаты так, что ныли. Я их ослабил и не помнил, когда сжал. Пятнадцать лет, и у меня в сорок два тоже было ощущение, что впереди много. Я его помнил хорошо, это ощущение, что время лежит на складе и его хватит на всё, и что на Мальдивы я лечу отдохнуть, а работать начну с понедельника. Одного этого воспоминания мне было достаточно, дальше я себя не пустил, там у меня был баллон и три вдоха.

– А ведь он прав, – сказала она.

Сказала она это почти шёпотом, повернувшись к нему.

– Я правда не против ждать. Я просто не знаю, сколько.

Он повернулся к ней всем корпусом. Хотел объяснить, я это видел по тому, как он набрал воздуха, ради кого он всё это делает.

– Оксан, я же это всё ради…

И услышал себя, и не договорил. У человека, который слышит собственную фразу со стороны, лицо меняется одинаково, что в переговорной, что на заднем сиденье «Киа».

– Я знаю, – сказала она. – Я это ценю. Правда, Слав, я это очень ценю. Я просто хочу понимать, что мы уже живём. Что жизнь идёт, пока мы копим, а мы в ней есть. Мы в мае собирались в парк, помнишь, и не пошли, потому что ты Димычу что-то там помогал. В субботу опять. Я не спорю, я вижу, что ты пашешь. Я просто хочу хоть раз выйти с тобой куда-то и вернуться, когда захотим.

Я хотел спросить ещё, вопрос уже лежал на языке, и я его проглотил. Они говорили друг с другом. Мне там места не было, и это было правильно, я знал это из десятков таких поездок и всё равно каждый раз глотал с усилием.

Над бровью давило уже обеими сторонами. Серое у неё сдвинулось, не посветлело, просто перестало быть таким сплошным, по нему пошло движение, как по воде, когда в неё что-то упало далеко. У него ржавая полоса стала неровной, с тревожными зазубринами, и железо во рту у меня усилилось. Что из этого выйдет, я не знал. По цветам такое не читается.

* * *

Дальше мы ехали молча, и в их молчание я не лез. Впереди была развязка на Серпухов, навигатор перестраивал маршрут, я следил за съездом. Прошло километров десять, может, больше. Фура ушла на Серпухов, я ушёл за ней, потом обогнал, потому что она шла шестьдесят.

– А если я всё-таки субботу освобожу? – сказал он. – Просто погуляем. Ты куда хотела?

– А Димыч?

Первое, что она спросила. Она уже искала, обо что это разобьётся, и помогала ему найти причину раньше, чем он найдёт её сам.

– Скажу, что не могу. Сдвину на другую. Он не обидится, у него есть кого позвать.

– А мамин санузел?

– Ну месяц. – Он выдохнул. – Позвоню ей, объясню. Ей не понравится.

– Не понравится.

– Ну, переживёт. Мы же не отменяем.

Она подумала. Я видел в зеркале, как она смотрит в окно, на поля, и как медленно она отвечает, потому что на этот раз выбирала сама, и выбор давался ей труднее согласия.

– В центр. Посидеть где-нибудь. Поесть не дома и не смотреть на часы. Чтобы никуда не бежать обратно, ни к детям, ни к маме, ни к кому. Просто чтобы был день.

– Во сколько?

– Часов в одиннадцать. Детей твоей маме с утра отвезём.

– Тогда я Димычу сегодня позвоню. Не завтра.

Это был первый раз за всю дорогу, когда они обсуждали ближайшее. Ближе субботы у них ничего не было, и они говорили про неё, про время и про то, кому отвезти детей. Я это слышал и не стал никак называть.

В сером у неё появилась полоса. Светло-голубая, узкая, и во рту у меня на секунду вместо железа была прохладная вода, как из-под крана в деревне. Потом железо вернулось, потому что у него ничего не ушло, ржавая полоса лежала на месте. Обязанности остались при нём, вместе с Димычем и санузлом, и голубого у него я не видел. Договорённость они ещё ничем не проверили. Я знал только то, что услышал.

* * *

Лесной бульвар оказался пятиэтажками в соснах. Навигатор довёл до подъезда, я остановился. Они делали то, что все делают на выходе. Она проверила сиденье, не осталось ли чего, он сунул папку под мышку, оглянулся на подлокотник и на пол.

– Вам как удобнее, через приложение? – спросил он. – Или наличными могу.

– Как вам удобнее.

Он провёл пальцем по экрану, у меня пискнуло уведомление, и сумма стояла больше, чем показывал счётчик.

– Спасибо. Хорошо доехали.

– Счастливо.

Он вышел первым, обошёл машину и открыл ей дверь, подал сумку, когда она выбралась. Я слышал их до того, как дверь закрылась.

– Димычу сегодня позвони, а то забудешь, а потом…

Дверь хлопнула, и остальное отрезало. Они пошли к подъезду, он впереди, она за ним, и у двери он придержал дверь и пропустил её, и на ходу вытащил из кармана телефон. Кому он звонил и звонил ли вообще, я не узнаю, и это, в общем, правильно.

Я выключил приём заказов. Сидеть в салоне было нельзя, в нём осталось всё, что они привезли из Подольска, и оно не выветривалось само, я это знал. Опустил стёкла с обеих сторон, достал из подстаканника бутылку и пил тёплую воду, глядя на сосны. Голова была набита, и всё, что в ней лежало, давило на глаза изнутри. Экран телефона я заблокировал, он резал глаза. Постоял так минут пять, потом ещё, пока не почувствовал, что могу вести без того, чтобы каждый поворот отдавался в висок. Между сосен прошла женщина с коляской, посмотрела на машину с открытыми окнами и на мужика, который пьёт воду и смотрит в никуда, и пошла дальше. Читать её я не стал, на сегодня лавочка была закрыта.

Тронулся и ехал медленнее, чем позволяла дорога, и думал про Толяна. Я собирался заехать к нему спокойно, посмотреть подъёмник, выпить чаю в углу, который сам нарисовал мелом, и обсудить, куда он поставит шумку. Приеду я теперь с головой, в которой любой звук будет лишним, а на площадке у нас сейчас звуков хватает.

Их я услышал от поворота. У старых боксов стоял экскаватор, ковш уже снял крышу с крайнего, и по площадке ходил гул, от которого у меня в затылке отозвалось сразу, ещё до ворот. Пыль стояла над боксами столбом, и в пыли ходил Палыч в каске, которую я на нём видел впервые. Толян стоял с планшетом у ангара. Увидел «Киа», поднял руку и пошёл ко мне, на ходу вытаскивая что-то из кармана, и по походке я видел, что доклад у него длинный.

Я заглушил мотор и посидел несколько секунд, положив руки на руль.

Глава 12

Толян говорил уже минуту, а я всё ещё пытался понять, с чего он начал. Он стоял у открытой двери «Киа», держал планшет на сгибе локтя и водил по нему пальцем, и слова у него шли по делу, как всегда. До меня они доходили с задержкой, через стенку. Что-то про посты, что-то про Крылова. Со стороны боксов ударило железом о железо, я поморщился, и удар отозвался в затылке ещё раз, уже свой. Повернул голову. Ковш экскаватора зацепил край крыши на крайнем боксе и тянул его на себя, лист кровли шёл со скрежетом, гнулся и не хотел отрываться.

– Второй пакет от Германа Аркадьевича пришёл, – говорил Толян. – Всё, что по этому этапу нужно, у нас есть, Крылов может работать. Посты я расставил так, чтобы принимать. Подъёмник стоит, как ставили, дважды переносить не будем. Старые боксы освобождаем по той очереди, что писали.

Я кивал. Лист кровли наконец сдался, ковш понёс его в сторону, и там, куда он его положил, уже лежали два таких же. Пыль над ними поднялась и повисла.

– А подъёмник? – спросил я. – Его переносить не надо?

Толян замолчал. Посмотрел на меня, потом на планшет, потом опять на меня, и я по этому взгляду понял, что вопрос уже задавался и на него уже отвечали. Он не стал повторять. Опустил планшет и кивнул в сторону ангара.

– Ген. Пойдём отсюда. Тут не поговорить.

Мы пошли через двор. Из открытых ворот ангара тянуло свежей штукатуркой, и внутри было тише, звук от экскаватора приходил сюда уже обглоданным. Толян довёл меня до угла, до того, который я сам рисовал ему мелом под чайник. Чайника ещё не было, стоял верстак и два табурета, и на верстаке лежала распечатка плана двора с карандашными пометками. Он сел на один табурет и положил распечатку передо мной.

– Давай по одному. Вот боксы, вот ангар, вот проезд. – Он ткнул карандашом. – Проезд сейчас вот такой. Экскаватор стоит здесь, мусор складываем здесь, и между ними у нас остаётся коридор. Машина проходит. Две в разъезде уже нет.

Я смотрел на план. Он был понятный, Толян рисует понятно, и я увидел коридор и понял, о чём он. Голова при этом продолжала болеть в своём ритме и мешала не смотреть, а держать увиденное дольше пяти секунд. Я потёр висок.

– Слушай. Я сегодня плохо соображаю.

Толян посмотрел на меня без удивления. Он видел меня таким не раз.

– Вижу. Тогда так. Я говорю, ты киваешь, а завтра переспросишь, если что не отложилось. Нормально?

– Нормально.

– Ну вот. – Он вернулся к плану. – Проблема у нас одна, зато всё остальное упирается в неё. Раньше клиент заезжал и бросал машину вот тут, у ворот справа, а мы уже её забирали, когда пост освободится. Сейчас там мусор, и если он бросит там, он перекроет коридор, и всё, приехали. Значит, машины надо ставить за ангаром, у бывшей мойки. А оттуда на пост её надо перегонять, и перегонять через тот же коридор, и в нём она встречается с той, которую мы с поста выгоняем.

– И кто-то стоит и ждёт.

– И кто-то стоит и ждёт. Плюс Крылов возит материал, плюс мусорка два раза в день. – Он вздохнул. – У нас теперь двор как коммуналка. Всё есть, пройти негде.

Я хотел засмеяться и не стал, смех отдал бы в голову. Толян это понял по лицу и продолжил.

– Поэтому предложение такое. Пока идёт демонтаж, принимаем меньше. По записи, очередь у ворот нам сейчас нельзя. Оля напишет в соцсетях, что работаем по записи, вежливо, без слова «ремонт». Мишка на воротах. Он у нас теперь всё равно там, машину встречает, показывает, куда ставить, и Никиту с мойки на это же поставим, когда Мишка на посту. Клиенту говорим честное время. Раньше мы за час делали, сейчас за час не сделаем, потому что машину два раза перегонять. Обещать прежнее не буду. Люди потом не прощают.

– На сколько меньше?

– Процентов на тридцать, я прикинул. Две недели, пока боксы снесём и площадку расчистим. Потом обратно.

Он замолчал и ждал. Вот это был мой вопрос, единственный, на который он не мог ответить сам. Принимать меньше означало терять, и на это соглашается владелец, начальник производства такое решать не может. Я посмотрел на план ещё раз. Коридор был один, и другого взять было неоткуда.

– Согласен. По записи. Только чтобы Оля не писала «временные неудобства», от этой фразы у людей глаз дёргается.

– Я ей скажу.

Дверь ангара приоткрылась, и в проём заглянул Палыч. В каске он выглядел человеком с другой стройки, побольше нашей. Каску, судя по всему, выдал Крылов и выдал под роспись, потому что снять её Палыч не пытался даже здесь.

– Толя. Кабель на крайний бокс я отключил сам. Электрик у Крылова до обеда, а ковш ждать не будет. – Он посмотрел на меня. – Здравствуй, Гена. Ты бледный.

– Здравствуйте, Игорь Палыч. Голова болит.

– А. – Он кивнул, как кивают на диагноз, и ушёл обратно в пыль.

Толян сложил план вдвое.

– Ну вот и всё. Остальное – моё, справлюсь. Крылов строит, Гриша с Саней в своём углу, Дима на шиномонтаже, его стройка не задевает. Серёга на посту. Подъёмник стоит и работает, я на нём с утра уже «УАЗку» поднимал.

– Хорошо, – сказал я.

И это действительно было хорошо. Я сидел на табурете в углу, который придумал под чайник, и человек напротив только что разобрал за меня двор, распределил людей, посчитал проценты и оставил мне одно решение из пяти. На старте я бы в такой ситуации вцепился в план и перепроверил каждую стрелку, потому что иначе не умел. Сейчас у меня болела голова, и это оказалось полезно. Я просто кивнул и оставил ему двор.

* * *

Остаток дня я провёл рядом с этим двором, внутрь не лез. Толян выдал мне на подпись две бумаги, я их прочёл дважды, второй раз с пониманием, и подписал. Оля прислала текст объявления, я убрал из него одно слово и вернул. Съел треугольный бутерброд из магазина у заправки, запил чаем из термоса, который стоял у Толяна в машине, и сидел в «Киа» с закрытыми окнами, пока экскаватор не ушёл на обед. Голова отпускала медленно, по сантиметру.

В телефоне я открыл облако. Проверить только доступ, без прослушивания, на прослушивание меня сегодня не хватило бы. Папка открылась. Файлы стояли на месте, все, с теми датами, что я помнил, и рядом с ними лежал pdf с подписями. Я закрыл папку и убрал телефон. Между решением у пруда и работой, которую ещё предстояло сделать, появился хотя бы один сделанный шаг, и мне его на сегодня хватило.

К пяти я понял, что могу вести. Не так, как обычно, но могу. Толян проводил меня до ворот и сказал, чтобы я завтра не приезжал раньше десяти, он всё равно будет с Крыловым.

Дорога домой прошла быстро. У КПП Тимур поднял руку. Ворота я открыл с пульта, въехал, заглушил мотор, и Барон вышел из-за дома ещё до того, как я открыл дверь.

Он подошёл, ткнулся носом в ладонь, и всё, что я вёз в себе из Протвино погасло. Ржавчина, серое, железо во рту, всё, что не было моим. Осталась только голова, и она болела дальше, у неё была своя инерция, к интерфейсу не привязанная. Я постоял, положив руку ему на загривок, и он стоял, не двигаясь.

Из дома, через открытую террасную дверь, шёл звук. Нож по доске. Я пошёл на него.

* * *

Лера стояла у стойки спиной ко мне и резала огурец. Рядом лежали порезанные помидоры, половина луковицы, бутылка масла и пучок укропа в стакане с водой. Она была в домашнем, волосы собраны на затылке, и не обернулась, когда я вошёл, видать не услышала.

Я подошёл сзади и обнял. Руки под её локти, чтобы не мешать ножу. Она не остановилась, дорезала огурец до конца, и только тогда чуть откинулась назад, ко мне. Я поцеловал её в шею, под самое ухо и она улыбнулась,.

– Ты рискуешь остаться без ужина, – сказала она.

– Я готов на риск.

Она положила нож. Повернулась в моих руках, посмотрела снизу вверх, обняла за шею, и поцелуй получился длинный. Такой, после которого уже не помнишь, что говорил до этого. Когда мы оторвались, она посмотрела на меня ещё раз, ближе, и провела пальцем мне по виску.

– Мой руки и режь лук. Я его не люблю резать, а ты в прошлый раз сказал, что у тебя рецепторы отбитые.

Лук я порезал. Она заправила салат маслом и выжала лимон, я достал из холодильника вчерашние котлеты и поставил разогреваться. Ужин собрался за десять минут, вдвоём, без обсуждения, кто что делает. Барон лежал под столом и держал нос по направлению к котлетам.

Сели. Она ела и рассказывала про Галину Петровну, у той нашёлся какой-то новый повод для слова «нецелесообразно», и я слушал, и мне было хорошо в этой кухне так, как редко бывало где-то ещё. Потом я вспомнил. Не знаю, почему именно сейчас, наверное, из-за огурцов в салате.

– Я всё хотел спросить. Ты его зачем на тёрке мучила?

Она подняла глаза от тарелки.

– Кого?

– Хрен. Ты в понедельник сказала, что тёрла его и плакала.

– А. – Она засмеялась. – Так корень был один, а пакетов три. Целиком в одну банку положишь, а двум другим ничего. Я его этой стороной тёрки, где ножик, знаешь, боковой. На тонкие ломтики. И по всем банкам разложила.

– Ломтиками.

– Ломтиками. Тонкими, как чипсы.

Я это себе представил, хрен чипсами, и подумал про площадь. Тонкий ломтик отдаёт в рассол больше, чем целый кусок, потому что у него больше поверхности, и рассол получает от одного корня столько же, сколько от трёх.

– Площадь соприкосновения, – сказал я. – Чем тоньше, тем больше отдаёт. Химия, седьмой класс.

– Я это в соцсетях увидела. Там женщина показывала. – Она посмотрела на меня серьёзно. – Ген. Бабушке не рассказывай. Она сказала «корнем», а я ломтиками.

– Не расскажу.

– Обещаешь?

– Обещаю, – я засмеялся.

Она фыркнула и вернулась к салату. Барон под столом вздохнул, ему котлета так и не досталась. Мы сидели на кухне, у нас было общее маленькое дело, о котором нельзя рассказывать в Дубках. Вчера я сидел напротив неё и ждал вердикта. Сегодня она попросила молчать про хрен, и в этом было больше, чем в любом вердикте.

Вечером, уже когда убирали со стола, она вдруг сказала:

– А калитка не скрипит.

– Смазал.

– Ага, я заметила. Открыла и жду, а она молчит. Даже странно.

– Так месяц ездил с баллоном. Вот руки и дошли.

Она кивнула и больше ничего не добавила. Мелочь, но она заметила.

* * *

Среда началась с того, что Лера не встала.

Обычно она встаёт первой, я слышу душ сквозь сон, и к моему подъёму она уже внизу с кофе. В эту среду я проснулся, а она сидела на краю кровати ко мне спиной, опустив голову. Сидела и не двигалась. Потом закрыла глаза, я это видел по тому, как она чуть откинула голову назад, и посидела так ещё.

– Ты чего?

– Голова. – Она сказала это не оборачиваясь. – И слабость какая-то. Как будто ноги ватой набили.

Я сел. Барон внизу стукнул хвостом по полу, услышал голоса.

– Плохо спала?

– Наверное. Или устала. Не знаю. – Она наконец повернулась. Лицо было обычное, только бледнее, и глаза чуть уже, как у человека, которому мешает свет. – Пройдёт.

– Останься дома.

– Не могу. – Она встала, медленно, держась рукой за спинку кровати. – Мне сегодня надо одну вещь лично закрыть, там без меня не подпишут. Закрою и уеду. Раньше, чем обычно.