Текст книги "Таксист из Forbes 10 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 8

В посёлок я въехал уже в темноте. На КПП горел белый свет, и Тимур вышел из будки, узнал машину и поднял руку. Я махнул в ответ. Шлагбаум пополз вверх раньше, чем я успел притормозить, он меня за полгода выучил, а я его, и на этом наше знакомство держалось лучше многих.

Свернул на нашу улицу. Фары выхватывали одинаковые заборы и чьи-то закрытые ворота, где-то горели окна первого этажа, где-то хозяин возился у машины под фонарём с открытым капотом. Обычный вечер, но сегодня я замечал каждый забор. Я ехал медленнее, чем езжу по этой улице, и придумывать себе объяснение не стал.

Наверху у нас было темно. Из кухни-гостиной пробивался приглушённый жёлтый свет. Я нажал кнопку на пульте, ворота дрогнули и поехали в сторону, и первое, что я увидел во дворе, была её машина на своём месте. Увидел и выдохнул. Чего я ждал, что её не будет? Похоже на то. Полдня я возил в себе эту мысль и ни разу не дал ей выговориться, а она, оказывается, и без разрешения дожила до ворот.

Поставил «Киа» рядом и заглушил мотор. С мотором пропало всё. Остался редкий треск остывающего железа и моё дыхание, и оно было громче железа. Я посмотрел на дом. Вот он, дом. Ещё вчера это слово не требовало пояснений. Теперь требовало, и пояснять его предстояло не мне.

Я положил ладонь на ручку двери и так и сидел. Можно было завести мотор обратно. Съездить в Серпухов, проверить подъёмник. Позвонить Толяну и спросить, как там анкера, хотя он час назад сказал, что залили. Вернуться в Дубки и заночевать у бабушки, она предлагала. Организм подкинул вариантов пять штук, и ни один не годился, потому что у всех была одна цель – сбежать. Я усмехнулся и качнул головой. Хватит. В прошлой жизни я заходил в переговорные, где меня ждали люди с намерением меня съесть, и заходил без паузы у двери. Здесь меня ждала женщина, которая просила её не торопить. Ей я обещал, а себе, выходит, нет.

Открыл дверь. На улице было прохладнее, чем в Дубках, вечер брал своё. Я захлопнул машину, дождался, пока ворота закроются, и пошёл к дому.

Ключ доставать не пришлось, дверь оказалась открыта. В прихожей горел только маленький светильник у зеркала. Кофту на крючок, кроссовки к стене, поставил аккуратно, носками к плинтусу, сам не знаю зачем. Барон не прибежал. Обычно к этому моменту он уже стоял в коридоре и делал вид, что оказался здесь совершенно случайно.

– Барон? – позвал я.

В ответ застучали когти. Он вышел из гостиной, ткнулся носом в ладонь и махнул хвостом один раз, а когда я обычно возвращаюсь, он машет десять и ещё сбивает что-нибудь со столика. И ты туда же, подумал я. Он посмотрел снизу вверх, я погладил его по голове и пошёл дальше, а он пошёл за мной, тоже как-то по-служебному, без обычной толкотни в ноги.

В гостиной камин горел негромко, несколько поленьев уже прогорели, красные угли и редкая искра. Лера сидела на диване боком к огню, поджав под себя ноги. На ней были домашние штаны и большая светлая рубашка, по-моему, моя. Волосы распущены, лежали на плечах.

Я остановился где-то между кухней и гостиной. Она услышала. Сначала повернула голову, потом чуть встрепенулась, и глаза наши встретились.

Веки припухли. Кожа под глазами лежала иначе, чем всегда, тоньше, с тенью. Если не знать, не заметишь. Я знал. Плакала, и когда, недавно или днём, по этому не угадаешь.

Первой мыслью было подойти, но я остался на месте, взявшись рукой за спинку кухонного стула. Тишина тянулась, и Барон лёг между нами на пол, как ложатся на границе, чтобы никто её не переступил.

– Привет, – сказал я.

Голос вышел обычный, и это меня удивило.

– Привет, – сказала она и снова замолчала.

Я снял руку со спинки. Хотел спросить, ела ли она. Хотел сказать, что бабушку выписали и она уже дома, что Маркиз встречал на заборе, что огурцы вымахали с кабачок. Любая из этих вещей ещё вчера стала бы разговором на полчаса, с её смехом и с моими подробностями. Сегодня всё это звучало бы как попытка спрятаться за огурцы. Поэтому я не сказал ничего.

Лера опустила глаза, провела большим пальцем по костяшке другой руки, туда и обратно, потом снова посмотрела на меня.

– Я думала, ты уже не вернёшься.

* * *

Я подошёл и сел рядом. Диван просел под нами обоими, она чуть качнулась ко мне, как качается вода в стакане, и я взял её руки. Обе. Они были холодные, у камина она грела, видимо, всё, кроме рук. Она их не отдёрнула.

– С чего ты так решила?

Она молчала. Я не торопил, у меня было время, в этом доме сегодня его никто не считал. Огонь потрескивал, полено с краю осело и рассыпалось на угли. Барон устроился на ковре у дивана, вытянул лапы и положил на них морду, и интерфейс у меня, соответственно, был выключен. Хорошо. Читать её сегодня я собирался тем, что было при мне и до интерфейса, глазами и ушами.

– Я весь день думала, что ты сейчас можешь так решить. Что мне будет легче без тебя. И уехать. Ты бы это сделал красиво. Ты так умеешь.

Мне хотелось сказать, что нет. Что я перебирал в машине варианты и все выбросил. Но я промолчал, потому что она не закончила, а моё «нет» сейчас стоило бы столько же, сколько любое «нет» от человека, который вчера рассказал ей про Мальдивы.

– Я не могу вот так сразу поверить в то, что ты мне вчера говорил. – Она сказала это без всякого выражения, глядя в огонь, и я слышал, сколько труда стоит ей держать голос на одной ноте. – В переселение душ. Не могу. Я пыталась весь день. Утром уехала в офис, потому что дома не могла, отменила две встречи, села с блокнотом. Ты знаешь, как я делаю с контрактом, я умею правильно разложить по полочкам.

– Два столбца.

– Два столбца. – Она усмехнулась, чуть-чуть, одним уголком. – В левом всё, что я про тебя знаю точно. Серпухов, «Диагност», Толян, Барон, как ты чистишь картошку. В правом всё, чему в левом нет объяснения. Английский, на котором ты с Алишером говорил, когда думал, что я не слышу. Ройтман. Как ты бабушку в частную кардиологию одним звонком положил, у меня так не выходит, а у меня склады в двух странах. Плов. Галина Петровна у кулера. Мужик с акварелями, которому ты за одну поездку жизнь развернул. И бабушка. Ты не нее не смотришь как на чужого человека. Люди, которые присматривают за чужой старушкой, так себя не ведут. Я это ещё в самый первый раз заметила и объяснила себе тем, что ты просто добрый. Я писала и остановилась, потому что правый столбец кончаться не хотел, а левый кончился на картошке.

Я слушал. Она перечисляла меня, как перечисляют имущество при разводе, и в этом не было злости. Она инвентаризацию проводила, честную, такую, какую я сам провёл на диване на Ворошилова в первую ночь.

– И я стала искать обычное объяснение. – Пальцы у неё в моих руках шевельнулись. – Мне это было нужно, Ген. Ты пойми. Если объяснения нет, то я стою на полу, а под полом ничего. Я так всю жизнь жила, что у всего есть цена и есть причина, и меня это держало. Кирилл, Инга, мама, Костя из клиентского отдела, всё имело объяснение, даже когда было больно, и я справлялась, потому что понимала, как оно устроено. – Она посмотрела на меня. – Я перебрала всё. Тюрьма, где тебя научили. Работа на кого-то, кого нельзя называть. Чей-то сын с деньгами, которому надо спрятаться. Или просто очень способный человек, который прочитал много книг и запомнил. Каждое объяснение я примеряла к правому столбцу, и оно закрывало три строчки из двадцати, а остальные торчали.

Она отпустила одну мою руку, поправила прядь волос, убрав её за ухо и снова нашла мою ладонь. Всё это она сделала, не глядя, и я подумал, что это, наверное, и есть ответ на её вопрос про блокнот. Руки помнят.

– И вот тут я поняла, что ты не врёшь. – Она произнесла это, глядя мне в глаза, и не отвела взгляда. – Понимаешь, обычный человек так не разговаривает и чужие проблемы мимоходом, между заправкой и поворотом, тоже обычно не решает. И людей вокруг себя так не держит, как ты держишь Толяна, Олю, Палыча, вот этого, – она кивнула на Барона, не глядя, – и меня. Ложь так не работает, Ген. Ложь закрывает одну дыру и оставляет остальные. А у тебя одно объяснение закрывает весь правый столбец целиком, и это самое дикое объяснение из всех. Я это вижу. Я не могу это принять, а вижу.

Я открыл рот. Она подняла руку и прижала указательный палец к моим губам, легко, кончиком.

– Молчи. Дай сказать, я сегодня целый день это обдумываю.

Я закрыл рот. Палец она убрала, но не сразу.

Продавить сейчас я мог бы. Я знаю, где у людей рычаги, я вчера на террасе перебирал доводы, от которых у неё не осталось бы аргументов к утру. Рычаг был у меня в руках, я его видел. Я его не тронул. Это было решением, и далось оно труднее любого нажима, потому что нажимать я умею, но сейчас это было не нужно.

– Я слишком долго жила с человеком, который всё решал за меня. – Она сказала это без нажима, как называют год рождения. – У меня мама всегда знала, как правильно. Хомяков мне откладывали до лучших времён, акварели снимали со стены, потому что портят обои. Я научилась хотеть заранее поменьше, чтобы не расстраиваться, когда решат за меня. Потом я уехала, и мне казалось, что я это в себе вылечила. А потом Кирилл. Потом Инга. Те, кому я доверяла, оказывались не теми, и каждый раз я узнавала об этом последней. – Она усмехнулась снова, и на этот раз усмешка была на себя. – У меня, Ген, выработалась привычка проверять людей, как я проверяю ткань на разрыв. Тянуть, пока не порвётся. Я не могу это отключить. Даже для тебя не могу. Я вчера полночи тянула и не порвала, и это меня, честно, испугало сильнее, чем если бы порвала.

Барон на ковре вздохнул, длинно, и она посмотрела на него, потом обратно на меня.

– И вот что я поняла к вечеру. Максима я не знаю. Я видела его фамилию в новостях, и всё. Таксиста Гену, у которого всё сгорело и который таксовал по шестнадцать часов, я тоже не застала. Я села в машину в Домодедово к кому-то третьему, и с ним я потом летала на Палаван и с ним же готовила плов для Алишера. Его я и полюбила. Такого, какой сидит сейчас на этом диване и молчит, потому что я попросила. – Она сжала мои пальцы. – Мне всё равно, кем ты был. Таксистом, миллиардером, космонавтом, кем угодно. Это я говорю тебе как есть, и это единственное, в чём я сегодня уверена целиком.

Она замолчала, и я подумал, что это конец, но она набрала воздуха ещё раз.

– А вот чтобы принять остальное, мне нужно время. Сколько, я не знаю. Я не буду тебе врать, что справлюсь за неделю, я не справлюсь. И пока я думаю, у меня к тебе одна просьба. Не решай за меня, чем это кончится. Ты умеешь решать за людей, и ты решаешь хорошо, и я это в тебе люблю, но здесь не надо. Здесь я сама. – Она посмотрела на камин и добавила тише: – И не уезжай.

Я кивнул. Один раз, потом ещё, потому что первый кивок она, кажется, не увидела, она смотрела в огонь.

– Хорошо, – сказал я.

Вышло тихо, у меня сел голос, и я не стал его прочищать. Больше я ничего не сказал. Всё остальное, что у меня было, я вчера на террасе свернул и убрал в карман, и карман этот сегодня открывать я не стану. Я просто держал её руку, и она грелась.

* * *

Через какое-то время я её обнял. Не резко, просто потянул к себе и она поддалась. Прижалась лбом мне под ключицу, туда же, куда вчера во дворе, когда вышла из машины. Рубашка на ней и правда была моя, я узнал её по второй пуговице снизу, которую сам пришивал белой ниткой, потому что серой в доме не нашлось. Барон поднял голову и посмотрел на нас. Решил, видимо, что тут справятся без него, лёг обратно, только перебрался поближе и привалился боком к её ноге, которая свесилась с дивана.

Сидели мы долго. Полено в камине догорело до конца и осело в угли полностью. Лера заговорила, не поднимая головы:

– Ты голодный? – спросила она мне в рубашку.

– Голодный, но это подождёт.

– Хорошо. – Головы она так и не подняла. – Можно мы ещё так посидим?

– Можно, конечно.

Посидели ещё минут двадцать, а может, и дольше, у камина я на часы не смотрел. Я слушал, как она дышит, и дыхание выравнивалось, и плечо под моей ладонью стало мягче. Потом она вдруг шевельнулась, как вспоминают про невыключенный утюг.

– А что там бабушка?

И запнулась. Я это поймал сразу, на слове «бабушка» у неё что-то сбилось, как сбивается шаг на неровной ступеньке. Она произнесла его как всегда, а услышала иначе. Вчера бабушка была чужой старушкой, за которой я присматриваю. Сегодня в этом слове сидела моя родная бабушка, бабушка Максима, и Лера это произнесла раньше, чем подумала, а подумала уже на выдохе.

Я не стал делать вид, что не заметил. И объяснять не стал.

– Забрал. Отвёз в Дубки, всё нормально. Давление сто тридцать восемь, Соломатина выписала с условиями, никаких грядок в жару и никаких стрессов. – Я говорил обычным голосом. – Маркиз ждал на заборе. Орал так, будто она его специально бросила, а потом повёл в сени показывать трофеи. Пять хвостов. Она его кормильцем назвала. Огурцы вымахали с кабачок, половину в компост.

Лера кивнула куда-то мне в плечо.

– Хорошо, – сказала она.

Бабушка сказала на лавке: живи рядом, как жил, не доказывай. Я сейчас делал именно это и обнаружил, что у совета есть цена, про которую она не предупредила. Жить как жил означало говорить про огурцы и хвосты с человеком, который вчера услышал от меня про Мальдивы, и говорить нормальным голосом, без проверки, как оно доходит. Голос у меня был, я его в такси натренировал на людях, которым в ту минуту приходилось куда хуже, чем мне сейчас. Проверять, как доходит, я себе запретил.

Про то, что бабушка спрашивала о ней, я не сказал. Это можно было сказать позже, когда будет к чему. Лера не спросила, и я решил, что она права, спрашивать сегодня про бабушкино мнение было бы всё равно что справляться о результате, пока сама ещё считает.

Телефон на столике у дивана зазвонил. Её телефон, не мой. Она посмотрела на экран, не двигаясь, потом села прямо, и я убрал руку. На экране стояло имя, я его прочитал вверх ногами. Оно мне ни о чем не говорило.

– Я отвечу, – сказала она. – Это недолго, надеюсь.

Она провела пальцем по экрану и поднесла телефон к уху, и мне даже с полуметра было слышно, что на той стороне не здороваются. Голос из трубки шёл сплошным потоком, высоко, со срывами, я разбирал отдельные слова, «подставили», «три месяца», «аванс», «ты знала», потом снова «подставили», и дальше сумма, которую я расслышал целиком, и она была серьёзная.

Барон поднял голову от чужого крика, посмотрел на телефон, потом встал, потянулся и пошёл к террасной двери. Проверить, всё ли снаружи в порядке, раз в доме кто-то орёт. Он дошёл до двери и там сел, и интерфейс включился.

Я посмотрел на Леру, потому что не мог не посмотреть.

Серебро. Гладкое, спокойное, как лезвие, которое положили на стол. Ржавчины я не нашёл вовсе, и оранжевого жара тоже, она этим разговором не наслаждалась. Только под серебром тонкой лазурной нитью лежало что-то похожее на облегчение, и оно, я думаю, было не про собеседника. Она держала трубку и слушала, и по лицу у неё не проходило ничего, будто голос из телефона был сводкой погоды из другого региона.

Барон вернулся, лёг, и всё погасло. Я и без интерфейса видел, что она ждёт. Ждёт, пока человек выговорится до конца, как ждут, пока стечёт вода.

Крик в трубке пошёл на убыль. Ещё два слова, потом тишина.

– У тебя всё? – спокойно спросила Лера.

Она выдержала паузу. Долгую, в ней уместилось бы «алло» и ещё одно «алло», но на той стороне молчали.

– Я искренне рада за тебя, – сказала она, и положила телефон на столик экраном вниз.

Ни одного лишнего движения после этого она себе не позволила. Взяла со столика плед, набросила себе на колени, поправила угол, и только тогда повернулась. Я, видимо, держал бровь поднятой, потому что она на эту бровь ответила.

– Это Мостовой. Ну, тот, с Турцией. – Она сказала это чуть задумчиво, глядя на телефон. – Помнишь, ты тогда за минуту придумал, что положить на стол, чтобы Инга унесла. Настоящий контракт с фирмой, у которой три раза менялось юрлицо и два проигранных арбитража. Он его перехватил. Радовался, звонил мне поблагодарить. Сегодня турки не вышли на связь, аванс ушёл, поставки нет, и он решил, что я его подставила. – Она подумала. – Он, в общем, прав. Только подставила его собственная жадность, я ей просто не мешала.

Я молчал. Про минуту помнил, минута была на кухне, у этого же стола.

– Ты не думай, что я это к чему-то. – Она подняла на меня глаза. – Я не мистику тебе сейчас рассказываю. Я рассуждаю. Один такой ход, ладно, повезло, я бы так и записала в левый столбец. Но я за полгода их насчитала десятки. Инга, плов, Галина Петровна, узбеки, Орлов, про которого ты мне говорил в марте, что он опаснее Дроздова, когда все считали наоборот, Мостовой вот сегодня. – Она провела ладонью по пледу, разглаживая. – На одном ходе логика держится. На десятках у неё начинают трещать швы, я это по ткани знаю. Слишком много сходится, Ген. Слишком много, чтобы дальше делать вид, что это обычная история про способного таксиста.

Она замолчала, и я понял, что она не сказала «я поверила». Она сказала то, что могла сказать честно, и ни словом больше, и за это я ей был благодарен, как бывают благодарны за точную цифру.

Я ничего не ответил. Барон у дивана вздохнул на всю гостиную, и Лера положила руку ему на голову, а второй, не глядя, снова нашла мою.

Глава 9

Руку она так и не убрала, ни с Барона, ни с меня. Камин дошёл до углей, последнее полено лежало на них чёрной коркой, и красное под коркой дышало то ярче, то тише. Подкинуть я мог бы, дрова стояли тут же, в корзине. Но для этого пришлось бы встать, а вставать я не хотел. Со вчерашнего вечера в этом доме у меня было мало такого, за что можно держаться, и её ладонь в моей входила в этот короткий список первым пунктом.

Разговор кончился, и никто его не поднимал. Прогоревший Мостовой лежал на столике экраном вниз, и туда ему была дорога. Я смотрел на угли и думал про её два столбца. Про левый, который кончился на картошке. Выходит, картошку я чищу надёжно, тут ко мне вопросов нет. Чем ещё я попал в левый столбец, я спрашивать не стал. Захочет, скажет.

Барон так и лежал, положив голову на диван, Лера медленно поглаживала его. Дышал он ровно, уснул, и во сне у него подрагивала задняя лапа, догонял кого-то. Потом лапа замерла. Ухо дёрнулось. Одно, левое, поднялось торчком и повернулось к двери. Потом поднялось второе. Голова оторвалась от дивана, и он посмотрел на террасную дверь так, что стало понятно, что там кто-то есть.

Встал он по-охотничьи. За одну секунду из него вышел весь диванный лабрадор, шея вытянулась, хвост опустился и застыл, и по плитке он пошёл мягко, на всех подушечках, без единого щелчка когтями. У двери ткнулся мордой, дверь подалась, он протиснулся в щель боком, и его не стало.

Лера подняла голову с моего плеча.

– Что там?

– Сейчас доложит.

Интерфейс включился, пока он бежал через двор, и я успел увидеть её. Серебро лежало на месте, гладкое. Под ним лазурь, и была она шире, чем вчера за столом, когда лежала на самом дне. Смотреть я не собирался, но отвернуться не успел. Со двора пришёл лай. Один, служебный. Пауза. Второй, уже с другой ноты, с интересом. И следом визг. Тонкий, обиженный, такого я от Барона не слышал ни разу, даже когда ему ставили капельницу.

Мы вскочили оба. Лера первой оказалась у выключателя и щёлкнула наружный свет, двор за стеклом стал жёлтым. Я на ходу сдёрнул с полки в прихожей фонарь и выскочил на террасу в носках, обуваться было некогда.

Барон стоял у вольера. Стоял и тряс головой, уши хлопали по щекам. Фыркнул. Чихнул, и от чиха его качнуло. Посмотрел на меня, и в этом взгляде было всё, что он думал про этот двор и про службу в нём.

– Ты чего?

Он снова сунул нос вниз, между сеткой вольера и кустом, Лерин садовник знает, как этот куст называется, я нет. И снова отскочил, и снова заскулил, тоненько, на одной ноте, и потёр нос лапой.

Я посветил. Между стойкой вольера и забором, в углу, где куст прижимался к сетке, сидел серый шар в иголках, и он не двигался. Ёж. Забился в щель по самые иголки и вылезать не собирался.

– Видал бы ты себя сейчас, – сказал я Барону. – Гроза района.

Барон посмотрел на меня, посмотрел на ежа и на всякий случай отошёл на шаг. Достоинство он при этом старался сохранить. Получалось так себе.

Лера вышла на террасу в тапках и в моей рубашке, обхватив себя за локти, и подошла.

– Кто там?

– Ёж. Застрял.

– Живой?

– Живой. Барону нос попортил, живее некуда.

Она присела рядом и посмотрела в луч. Ёж под лучом даже не дрогнул, только иголки, по-моему, подобрал плотнее.

– Бедный. Достань его нужно.

Я протянул руку и взял с краю. Ощущение было такое, будто взялся за щётку для обуви, только щётка ещё и вдавилась в ладонь. Отдёрнул, потряс пальцами. Между стойкой и забором ему было тесно, вперёд он не пролезал, а обратно, видимо, не мог, иголки цеплялись за сетку, и он в этой щели заклинил сам себя. Подшипник, забитый с перекосом, ведёт себя точно так же.

– Погоди, – сказал я, отдал ей фонарь и пошёл к машине.

В багажнике «Киа» у меня лежало то, что лежит у любого, кто ходит по сервису: буксирный трос, канистра с омывайкой, набор ключей и ХБ перчатки, две пары, Толян такие берёт ящиками. Нащупал их в темноте и надел на ходу. Барон дошёл со мной до машины и обратно, шёл на шаг позади и поскуливал, будто это его я собирался доставать.

В перчатках стало легче. Иголки кололи через ткань, но кололи терпимо, и я мог взять его двумя руками с боков. Взял. Потянул. Ёж не пошёл. Чем сильнее я тянул, тем плотнее он сжимался, иголки входили в сетку глубже, и в перчатки тоже.

– Зараза, – сказал я ему. – Ну ты пойми, я же тебя вытаскиваю.

– Может, ему молока налить? – сказала Лера сзади. – Или воды. И он сам вылезет.

– Ёжикам вредно пить молоко. – Я сказал это, не оборачиваясь, и сам удивился, откуда оно взялось. Из Дубков, наверное, там ежи под каждым крыльцом. – Им мясо давай. Или тараканов.

– Да где ж мы ему тараканов ночью возьмём⁈

– Ну, с другой стороны, хорошо, что они у нас не живут.

Она фыркнула. Первый раз за вечер, и я это отметил, не поворачивая головы, и держал ежа дальше.

Барон стоял в стороне, метрах в трёх, и в процессе не участвовал. Он вообще вёл себя как генерал, у которого на глазах рядовые делают не то. Смотрел, фыркал носом и время от времени встряхивал головой, чтобы мы не забыли, кто тут пострадал. Потом садился. Потом снова вставал. Носом к ежу он больше не совался, но и уходить не уходил, ёж был его, он его первым нашёл.

Перчатки помогали мало. Я пробовал поддеть его снизу, пробовал сдвинуть сетку, сетка была натянута на совесть, Толян тянул. Ёж сидел. Пальцы у меня уже горели, на левой перчатке проступила красная точка. Я сел на корточки и заглянул туда, где у него должна быть морда, в надежде увидеть там хоть что-нибудь. Морды не было, лишь колючий шар со всех сторон.

– Ты ему больно делаешь? – спросила Лера. Она стояла надо мной и держала фонарь, и луч у неё дрожал, потому что было холодно, а вышла она в одной рубашке.

– Это он мне делает. Посвети ниже, под сетку.

Она посветила. Под сеткой была земля и иголки, и ничего, за что можно взяться. Я снял перчатку, посмотрел на пальцы. Три точки на подушечках, одна на костяшке, кровь выступила и остановилась. Толян бы сказал, что с такими руками к клиентской машине не подходят. Толяна здесь не было.

– Он тут, похоже, живёт, – сказала Лера. – Тимур говорил, что у него что-то по ночам шуршит под хозблоком. Я думала, что крысы.

– Крысы такое не устраивают. Крысы не застревают, у них с этим все хорошо.

Лера сунула мне фонарь и быстрым шагом ушла в дом. Я даже не спросил куда. Вернулась она с полотенцем, большим, зелёным, из гостевой ванной, и подала мне.

– Через него.

Я накинул полотенце на шар сверху и обернул. Иголки шли в ткань и вязли в ней, и когда я сжал, ёж сжался тоже. Потянул. Он не пошёл. Тогда Лера просунула пальцы между стойкой и сеткой и отжала сетку на сантиметр, и на этот сантиметр его хватило. Он вышел из щели с сухим шорохом, разом, стоило сетке отпустить иголки. Заклинившая деталь выходит из паза так же, если дать ей ход, и я это чувствовал руками через полотенце.

Я поднялся с ним на руках. Он был тяжелее, чем выглядел, и в полотенце пошевелился один раз и затих.

– Ну вот, – сказал я. – Всего делов.

– Всего делов, – сказала Лера. – Пару минут и дырявые перчатки.

К калитке мы его понесли торжественно, торт на юбилей и то несут с меньшим почтением. Я впереди, с полотенцем перед собой, Лера рядом с фонарём, и Барон следом, в двух шагах, обиженный, но не отстающий. Он поглядывал на нас с укоризной, наверное, за то, что мы несём его ежа. Луч прыгал по дорожке и вольеру и я подумал, что первым постояльцем вольера оказался ёж, Барон в нём пока не ночевал ни разу. Щель между стойкой и забором надо закрыть доской, иначе он вернётся, а Барон это место теперь запомнил.

У калитки я присел. Лера открыла защёлку, калитка скрипнула, смазать её я обещаю уже месяц. За калиткой начиналась трава, некошеная, посёлковая, до самого леса.

– Счастливо, колючий, – сказала Лера тихо.

Я опустил его на землю и развернул полотенце. Ёж лежал шаром. Лежал минуту, я это время засёк по себе, потому что стоял на корточках и колени начали высказываться. Барон сзади сопел мне в затылок. Потом шар зашевелился. С одного края появился нос, чёрный, мокрый, повёл из стороны в сторону, и потом раскрутился весь, целиком. Оказалось, у него есть морда и есть лапы, короткие, на них он приподнялся, фыркнул на нас, отдельно, по-моему, на Барона, и посеменил в траву. Трава качнулась и закрылась за ним.

Барон рванул следом. Дошёл до калитки, и там его взяла за ошейник Лера, ловко, одной рукой, я даже не заметил, когда она успела.

– Всё, охотник. На сегодня хватит тебе приключений. Иди домой.

Он посмотрел на траву, посмотрел на неё, фыркнул носом ещё раз, с чувством, и поплёлся к дому. Хвост висел. Шёл он медленно, и по дороге ещё два раза остановился и потряс головой, на тот случай, если мы всё-таки не поняли.

Я закрыл калитку и посмотрел на Леру. Она стояла с фонарём, в рубашке, в тапках на босу ногу, и смотрела в траву, куда ушёл ёж. Тени под глазами остались, а вот всё остальное на лице у неё двигалось.

– У тебя палец в крови, – сказала она.

– Заживёт.

– Пойдём, промою.

И мы пошли к дому, и по дороге я думал, что ёж разрядил обстановку больше, чем я сам, просиди я на диване с её рукой до утра.

* * *

Палец она промыла на кухне, под краном, и залепила пластырем из кухонной аптечки.

– Ты голодный, – сказала она, и вопроса в этом не было. – Что будем?

Я открыл холодильник и постоял перед ним. В прошлой жизни я перед холодильником не стоял, за меня в него смотрели другие. Здесь я стою перед ним каждый вечер и научился видеть в нём варианты. Сегодня вариантов было мало. Шашлык мы доели вчера, сыр остался кусочком, в яйцах я разбираться не хотел. И в морозилке, в дальнем углу, пакет креветок, крупных, в панцире. Лера брала их в мае для чего-то и забыла. Я вытащил пакет и положил на стол, и он застучал по дереву.

– Это что?

– Это ужин через двадцать минут. Если найдём чеснок и у нас остались спагетти.

Спагетти нашлись, полпачки, Лера достала их с верхней полки, встав на носки. Чеснок у нас был, и лимон был, и в холодильнике стояло белое с прошлого раза, недопитое, с пробкой, вставленной наискось. Перец нашёлся в шкафу, сушёный, стручком, из тех, что кладут в банки к огурцам. На большее в этом доме сегодня рассчитывать не приходилось, и большего не требовалось.

– Ставь воду, – сказал я. – Большую кастрюлю, полную. И соли.

– Сколько?

– Больше, чем тебе кажется правильным.

Она посмотрела на меня с сомнением, но насыпала, попробовала воду, кивнула. Кастрюля встала на дальнюю конфорку, и пока вода шла к кипению, мы чистили креветки. Вдвоём, над одной миской, они отходили под тёплой водой, и мы вытаскивали их по одной. Панцирь, лапки, хвостик, чёрную нить со спинки. У Леры это получалось аккуратнее, у меня быстрее, и к концу миски счёт был примерно равный. Панцири в отдельную миску, потом в мусор. Барон, лежавший у террасной двери спиной к нам, при слове «креветки» ничего не понял, а при запахе понял всё и повернул голову.

– Чеснок порежешь? – спросил я. – Лепестками, тонко. Зубчиков шесть.

– Шесть?

– Шесть. Чувствовать ты его не будешь, он весь уйдёт в масло, а масло его запомнит.

Она резала, и резала хорошо, лепесток к лепестку. Я тем временем налил в широкую сковороду масла. Оливкового, много, на палец, в этом блюде оно главное. Перчик разломил пополам и вытряхнул семечки в раковину.

Вода закипела. Лера опустила спагетти, они встали в кастрюле веером и стояли так, пока она не придавила их ложкой, и они легли.

– Восемь минут, – сказал я. – На пачке написано девять. Нам девять не нужно, они дойдут в сковороде.

– Ты это откуда знаешь?

– С пачки. Я умею читать.

Она фыркнула и засекла время на телефоне, а телефон положила экраном вверх, чтобы видеть.

Огонь под сковородой средний. Масло прогреть, но не дать задымить. Чеснок в масло, и вот тут надо стоять и не отходить, потому что между «золотистым» и «горьким» у чеснока секунд двадцать. Он зашипел, потом запел, лепестки пошли по краям в цвет, и я кинул к ним перчик. Масло взяло чеснок и перец, и по кухне пошёл дух, от которого Барон встал и с любопытством подошёл ближе.

Креветки в сковороду. Все разом, в один слой, они зашипели громче чеснока, и от них пошёл пар. Две минуты с одной стороны. Из серых они начали делаться розовыми с края, как проявляется снимок, и Лера, не спрашивая, взяла щипцы и стала переворачивать их, каждую, по одной. Я хотел сказать, что лопаткой быстрее, и не сказал, потому что лопаткой хуже. Плеснул белого, полстакана, оно ухнуло в масло и вскипело, и к чесноку добавилось кислое. Выжал половину лимона прямо в сковороду, рукой, косточки Лера выловила ложечкой.

– Мешай спагетти, – сказал я. – Слипнутся.

– Мешаю.

– Дай мне полчашки воды из кастрюли. Из-под них.

Она зачерпнула кружкой, той, с котом, другой под рукой не было, и подала. Вода из-под спагетти была мутная, с крахмалом, и я влил её в сковороду. Масло с водой сначала разошлись, потом сошлись, соус загустел и стал держаться на креветках, и это, собственно, весь фокус, ради которого воду и берут из под спагетти. Телефон у Леры пискнул. Восемь минут.

Она слила спагетти в дуршлаг над раковиной, пар ударил ей в лицо, она отвернулась, и я перехватил дуршлаг и вывалил их в сковороду. Перемешали вдвоём, я щипцами, она вилкой, спагетти взяли масло, соус лёг на них лаково, и креветки попрятались между нитями. Соль. Ещё лимона, чуть.