Текст книги "Таксист из Forbes 10 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

– Если он в субботу вышел на связь, то с кем я живу?

Врать ей я не собирался, а правды у меня было две. Одну она знала с той ночи, когда я сказал «я Макс». Вторую я не рассказывал никому, даже Ройтману, и держал её так, как держат в сейфе документ, о котором знает один человек, потому что второй уже лишний.

И ещё я понимал, что бы я сейчас ни сказал, оно до неё не дойдёт. У неё внутри с трёх часов шла своя проверка, и любые мои слова легли бы в ту, которая больнее, так устроен человек, когда ему страшно. Голосом совещаний я мог закрыть вопрос. Открыть его обратно этим голосом было нельзя.

– Лер. Всё, что я тебе говорил, правда. А то, что ты увидела, я сам пока не знаю, как понимать. Ты просила время. Я тебе его даю. Обдумай всё. Я никуда не пропадаю, не ухожу навсегда. Позвонишь и я возьму трубку.

Я встал и сделал к ней два шага, и она не отпрянула. Наклонился, поцеловал коротко.

– Подумай.

Она смотрела сквозь меня.

– Барон.

Он поднял голову с лап. Посмотрел на меня, потом на Леру, потом опять на меня, как смотрят на людей, которые приезжают домой среди дня, чтобы через десять минут уехать. Встал и ждал меня у двери. Ботинки я надел в прихожей, не садясь, и дверь придержал рукой, чтобы не хлопнула.

В машине я не сразу включил зажигание. Барон устроился сзади, и я сидел с ключом в руке и смотрел на кухонное окно, за которым она так и сидела. В прошлой жизни из таких комнат я выходил победителем, и последнее слово всегда было моё, я его берёг под конец, как берегут козырь, и уходил с ним, и люди оставались сидеть. Сегодня я вышел и оставил слово ей. Пока я сам со всем этим не разберусь, крыть мне было нечем: готовый ответ про восемь строк офиса стоил ровно столько, сколько стоят восемь строк офиса. Я ушёл, чтобы не забрать у неё единственное, что у неё сейчас было, время подумать без меня. И ещё потому, что сидеть напротив неё вслепую я больше не мог, и эта часть правды нравилась мне меньше.

В «Диагност» ехать не хотелось, там четыре стены и чужие бумаги. Искать съемное жилье тоже. Я завёл машину и вывел «Киа» на трассу в сторону Тулы.

* * *

Ехали два часа, Барон спал на заднем сиденье, и всю дорогу было тихо, как в боксе после смены.

В Дубки я въехал в седьмом часу, ещё светло. Тёмно-синяя «Газель» Жилина стояла у обочины, а за ней стоял забор. Я остановился, не доезжая. Косые ламели закрыли периметр по всей улице и по левой стороне, и с дороги за ними двора не было видно, только зеленый край крыши и кусок яблони. Правый угол ещё стоял голыми лагами, и там работали все трое: младший, рыжий Денис, стоял на стремянке и ставил пластины, старший подавал снизу, а сам Жилин ходил с уровнем и смотрел. Получалось хорошо. Ламели шли ровно, по одному наклону, как жалюзи в переговорной, если их прикрыть до половины, и калитка с домофоном теперь стояла в заборе, как ей положено.

Жилин увидел меня и опустил уровень.

– Во, хозяин приехал. Ну как?

– Как – отлично! Ровно идёт.

– Так а как иначе, я по крышам тридцать лет. А приёмку у нас хозяйка делает. Вчера вышла с тетрадкой и пересчитала: на этом пролёте у вас тридцать одна, а на том тридцать две, это как понимать? Мы пересчитали, точно, шаг сбили. С утра перебирали. – Он показал уровнем на угол. – К вечеру закроем. Денис, не спи.

Барон пошёл к калитке, как к своей. Я нажал кнопку. В динамике зашуршало, потом голос:

– Кто?

– Это я.

– Ты Барона только к Маркизу не подпускай, он у меня с утра не в духе.

Замок щёлкнул. Маркиз сидел на крыльце, на верхней ступеньке, рыжий на сером дереве, и смотрел на калитку так, будто он и открыл. Барон вошёл во двор, увидел кота и сделал то, что делает всегда, когда встречает кота на чужой территории: перестал его видеть. Прошёл по дорожке мимо крыльца, глядя строго на дверной косяк, обошёл ступеньку, на которой сидел кот, по большой дуге и лёг у двери, спиной к Маркизу. Маркиз досидел на своей ступеньке, спустился, сел в метре от него и стал смотреть дальше. Барон смотрел в потолок над крыльцом. Бабушка стояла в дверях, в васильковом платке, и смотрела на обоих.

– Договорятся, – сказала она. – Заходи, милок, у меня с обеда пирожки.

* * *

Пирожки были с капустой, и она поставила их передо мной, как кладут на совещании папку, ближе к правой руке, и села напротив.

– Ну, с адвокатом мы всё сделали, – сказала она. – Доверенность я подписала, он мне каждую строчку прочитал, а одну я велела два раза. Нотариус мою бумагу описала, как лежит, с какого числа, чья подпись, и печать поставила на свою бумагу, а моя осталась в папке, где была. По порядку. – Она отхлебнула из чашки. – Нотариус хорошая женщина, только он говорил, что у неё счётчик. Какой счётчик, я не поняла, но человек четвёртый пирожок с собой берёт. Со счётчиком так не едят.

Я засмеялся, и она смотрела на меня своими глазами, довольная.

– А сегодня Аркадьевич звонил, с утра. – Она еще ближе придвинула мне тарелку. – Про порядок в бумагах у Максимкиной конторы. Я разрешила спросить. Пусть ответят, как у них там сложено, у меня в папке по порядку, а у них я не видела.

Я кивнул и взял второй пирожок, и он застрял где-то посередине. Она сидела напротив, с тетрадкой на краю стола, где отчества, и не знала, что спрашивать у конторы её адвокат стал не про папку. Я ей этого не сказал, как не сказал Ройтман, и на двоих у нас с ним теперь была одна и та же вежливая недоговорка.

– А ты чего приехал-то? – спросила она. – На ночь глядя, да с собакой. Тебе ехать два часа.

Я сказал, как есть:

– С Лерой чуть повздорили, бабуль. Образуется.

– Образуется, – сказала она сразу, как ставят печать. – Ты сам ушёл или она тебя?

– Сам.

– Ну вот. Если бы выгнала, собаку бы оставила себе, собака при доме. А так ты с собакой уехал, значит, это она тебя отпустила подумать, а не сам ты ушел. Отпускают тех, кого ждут обратно. – Она подвинула ко мне чашку. – Я твоего деда два раза так отпускала. Один раз к сестре в Алексин, второй в баню на два дня. Оба раза вернулся с гостинцем.

Она помолчала и добавила, глядя мимо меня в окно, где во дворе лежали двое, собака и кот:

– Ешь, Максимка. Я вижу, что ты с утра не ел. И Лере напиши, что ты у меня. Женщине надо знать, куда ты уехал, остальное она сама додумает, лучше, чем ты скажешь. А если не напишешь, то додумает свое. Уж поверь мне.

Я достал телефон и написал: «Я в Дубках. Барон со мной». Лера прочитала. Ответа не было, и я положил телефон экраном вниз и взял третий пирожок.

* * *

Жилины уехали в девятом часу, когда угол закрылся. Я вышел за калитку посмотреть с улицы: двора за забором не было видно, только косые серые пластины и свет над крыльцом, «выше кота». Потом вернулся и сел на лавку. Жилин поставил её правильно: сквозь ламели улица была видна вся, от «Газели», где та стояла весь день, до колонки, а с улицы на лавке не было видно никого. Барон лёг у ноги.

Ройтман позвонил без десяти девять.

– Геннадий, добрый вечер. Я коротко, у меня сегодня был длинный день, и он ещё не кончился. Днём мне позвонил человек из «Северной страховой группы». Ракитин. По вашему имени, по Геннадию Петрову. Просит встречи с вами. Добровольной, так и сказал.

– Что ему нужно?

– Не по телефону. Завтра, у меня, к одиннадцати. Приезжайте, я вам расскажу, как он это сформулировал, и мы вместе решим, что отвечать. – Он помолчал, и на этот раз кресло у него скрипнуло. – Вы где сейчас?

– В Дубках.

– Хорошо. Выспитесь и ко мне.

Он отключился. Я сидел с телефоном на колене и смотрел сквозь ламели на улицу. По ней шёл сосед с ведром, посмотрел на новый забор, на калитку со звонком, и меня на лавке не увидел. За спиной в окне бабушка убирала чашки. Барон поднял голову на звук ведра и опустил.

Я встал и пошёл в дом.

Глава 23

Проснулся я от того, что под одеяло пробрался сквозняк, а потом ко мне кто-то прижался и обнял меня. Я, ещё не проснувшись, положил ладонь на чужую руку. Прохладная, узкая в запястье, и я подержал её секунды две, пока до меня доходило, что рука женская.

Люда. Люда пробралась, пока бабушка на огороде⁈ Да ну нахрен!

Я резко повернулся, и благо, что не сказал этого вслух.

На меня смотрела Лера.

Сначала я решил, что сплю дальше. Так бывает под утро, когда снится, что ты уже встал, умылся и завёл машину, а потом просыпаешься второй раз и всё начинается заново. Я моргнул, чтобы проверить, и она никуда не делась. Лежала рядом под одеялом, в кофте и в джинсах, волосы спутались по подушке, под глазами тени, каких я не видел у неё даже с тридцатью девятью. Смотрела близко и не улыбалась. Ждала моего первого слова так, будто от него зависело, вставать ей сейчас и ехать обратно или остаться.

Солнце лезло сквозь занавеску полосой, за окном орал чей-то петух, а я лежал и боялся пошевелиться, чтобы всё это не кончилось.

– Привет, – сказала она.

– Привет. Ты как тут?

– Ген, прости меня.

– И ты меня.

Больше ничего умного мы сказать не успели. Она уткнулась мне в плечо и заплакала, сначала тихо, потом так, что у неё затряслась спина, и я держал её обеими руками, как держат человека, которого только что вытащили из воды и ещё не верят, что вытащили. Одну руку она просунула мне под лопатку и не убирала, как будто я мог встать и уйти. У меня самого в горле встало комом, и говорил я через этот ком, гладил её по волосам и нёс что-то, что говорят в таких случаях, слов своих не помню. Половину того, что она говорила мне в плечо, съедало плечо, а другую половину всхлипы. Разобрал я немного: что она не хочет меня терять и что будь там как будет, хоть что, хоть кто, а она мне верит. «Верю» она сказала два раза, второй раз уже почти сердито, так диспетчеру повторяют адрес, когда он с первого раза записал не ту улицу.

И тут до меня дошло, что я её вижу.

Барона в доме не было. Бабушка с рассветом выпустила его на огород за сторожа, и Интерфейс включился сам, я его даже не звал. Сначала пришёл вкус. Мокрое железо на языке, как в детстве, когда на спор лизнёшь квадратную батарейку, и память эта была Генина, у Макса в детстве батареек во рту не водилось. Страх, ночной, застоявшийся, он ехал с ней в чужой машине и где-то ещё держался, на самом дне, как держится запах бензина в гараже, сколько ни проветривай. Поверх него серая рябь, её я знаю по больным Лериным дням, только температура тут была ни при чём, она всю ночь не спала. А под всем этим сидел янтарь. Её, плотный, с золотой искрой по краю. Вчера на кухне я его не видел я просто сидел напротив вслепую.

И пока я держал её, железо во рту стало уходить. Сквозь серое снизу поднялось светлое салатовое, будто антифриз в бачке у прогретого мотора, и на языке сделалось свежо, как от воды из колонки. Отчего её отпустило, Интерфейс не сообщает, причину я назначил себе сам: я тут, мы вместе и лежим в обнимку.

Открылись сени, скрипнула половица, и в двери вошла бабушка в васильковом платке.

– Ну вот хорошо, – сказала она, увидев, что мы лежим обнявшись. – А ты переживала. Вставайте, завтракать будете, а то мы с тобой уже кушали, а Гена ещё нет.

* * *

Блины она пекла в сенях, на электрической плитке, чтобы не гонять печь и не шуметь. Сама к ним не садилась, и Лера не садилась тоже, налила себе только молока и сидела напротив, подперев щёку, и смотрела, как я ем.

Молоко стояло в литровой банке, ещё тёплое.

– Маниных, – сказала бабушка. – Мы с Лерой в пять к ним сходили, как раз Зорьку подоили. Лера корову гладить полезла, а Зорька к чужим строгая, но Леру не боднула.

Мы с Лерой в пять. Я посмотрел на Леру, Лера посмотрела в молоко.

– Ты когда приехала?

– Ночью, – сказала она. – Я не спала. Совсем. Ходила по дому. Там без Барона в прихожей никто не вздыхает, и дом от этого другой. Хотела на своей приехать, села, ключ вставила, посидела и поняла, что засну на трассе где-нибудь по середине. В час вызвала такси. Таксист всю дорогу рассказывал про сына, сын сдал физику на ЕГЭ на девяносто, и он мне про этого сына рассказал с первого класса. За Тулой замолчал, и стало хуже. А потом забор. Темно, фонаря нет, я иду вдоль этих пластин с телефоном, всё одинаковое, и калитки не видно. Нашла звонок. Из динамика: «Кто?» Я говорю: Лера. А оттуда: «Какая Лера?»

Бабушка засмеялась, и Маркиз на третьем стуле открыл один глаз.

– Ну а как, – сказала бабушка. – Три часа ночи, мало ли кто, в этом экране не видно, темнота одна. А ты сказала «Генина», я тебя по голосу и узнала.

Три часа ночи. Я спал за стенкой, в горнице, и не слышал ни звонка, ни замка, ни как они ходили за молоком.

– А чего не разбудили?

– А зачем? – Бабушка перевернула блин. – Ты спал, как маленький, на спине, руки раскинул. Лера с порога поглядела и говорит: пусть спит. Мы чайник поставили.

Чайник они, судя по всему, ставили не один раз. У печки сохли вверх дном две чашки, розетка из-под варенья стояла пустая.

– И о чем был чай? – спросил я.

– Это наше, – ответила бабушка.

Лера поймала мой взгляд.

– Мы про тебя, Ген. Немножко. И про деда.

– Про деда больше, – сказала бабушка.

О чём они три часа говорили на этой кухне, пока я спал за стенкой, мне не сказала ни одна, ни другая, и я понял, что не скажут. Лера пила молоко маленькими глотками и смотрела на меня поверх кружки. Салатовое при ней держалось, серое под ним никуда не делось, но железа во рту больше не было.

Бабушка сидела довольная, потому что в доме сидели двое и ели. Тёплое золото с оранжевым, как свет над крыльцом, а во рту у меня была карамель с дымком, и сковородка тут была ни при чём: ей нравилось, что мне нравится. И под этим золотом, на самом дне, ещё сидели три или четыре редкие синие иглы с горькой лекарственной ноткой, и уходили они у меня на глазах, как воздух из тормозной системы: штуцер открыли, педаль качнули, и пошло. Ночь она просидела с Лерой на кухне, и что там ей рассказали, я мог только гадать, а иглы теперь выходили последние.

– Бери-бери, – сказала бабушка, когда я потянулся за следующим блином. – И ты, Лера, кушай, ночью ты у меня только клевала, а ты болела, я знаю.

– Я выздоровела.

– Выздоровела, а щёки ещё не вернулись. Ешь.

Про Толяна я вспомнил на седьмом блине и вышел в сени звонить.

– Толь, я к восьми не успею. Мне к одиннадцати в Москву, а я сейчас в Дубках.

– Крылов с шести, я тут, миксер диспетчер подтвердил на восемь, – сказал Толян, и за ним что-то гремело. – Справимся. Палыч уже ходит, контролирует.

– Ну и хорошо.

Я вернулся к столу и сказал, что к одиннадцати мне к Ройтману.

– К Аркадьевичу? – Бабушка сразу поднялась из-за стола. – Тогда варенье возьмёшь.

– Я Маше написала, что сегодня работаю из дома, и не написала, из какого. – сказала Лера.

– Ну значит собираемся и едем, тебя по пути закину.

В сенях стукнула дверь, по полу простучали когти, и в кухню вошёл Барон. Мокрый по брюхо, с репьём на ухе, он обошёл стол, лёг у Лериного стула и положил голову ей на ногу. Бабушкино золото и Лерино салатовое погасли разом. Осталась кухня с клеёнкой в васильках и кот на третьем стуле.

Я это перенёс легко. Главное я уже видел.

Об этом я думал, доедая блин, и мысль шла не туда, куда мне хотелось. В прошлой жизни ко мне прилетали бизнес-классом туда, где я в тот месяц сидел, в Дубай, в Куршевель, и каждый такой прилёт стоил кому-то денег и был кому-то нужен. Женщина, у которой склады в двух странах, ночью вызвала машину с шашечками, ехала два часа, полночи просидела на кухне с моей бабушкой, а потом легла рядом в кофте и заплакала мне в плечо, и ей от меня не нужно было ничего, кроме того, чтобы я был.

* * *

Провожать нас бабушка вышла с двумя банками.

Одна была вишнёвая, с прошлого года, под пергаментом и ниткой, и её она вручила мне обеими руками, как отдают вещь под расписку.

– Аркадьевичу. Он у меня в пятницу чай пил без варенья, новое я ещё не варила, а эту только вчера в подполе за огурцами нашла. Стыдно было: адвокат, а чай только с пирожками и то, нотариус больше ела, а он пустой чай пил. Отдай в руки, не в контору.

– Отдам, бабуль. Обязательно.

Вторую, малиновую, она поставила Лере в ладони и накрыла сверху своей рукой.

– А это тебе, чтоб больше не болела. Максимка говорил, ты лежала. Малина с моего куста, почти без сахара, чтоб от жара.

– Спасибо, Зинаида Павловна.

– Бабушка, – поправила она. – Ты мне кто, чтобы «Зинаида Павловна»? Нотариус мне Зинаида Павловна.

Лера улыбнулась, а бабушка кивнула ей.

Маркиз сидел на верхней ступеньке крыльца и провожал нас глазами.

У калитки бабушка поцеловала Леру в щёку, потом меня, и спросила мне в ухо, чтобы Лера не слышала:

– Аркадьевич не говорил, Максимкина контора ответила?

– Пока нет, бабуль. Тянут.

– Пусть тянут. Видишь, сама приехала. Я же говорила: отпускают тех, кого ждут.

Правду я ей сказал, только не всю, и, пока целовал её в платок, недосказанное кололо, как колет в кармане забытый саморез.

Замок щёлкнул за нами.

* * *

Дорога от Дубков до трассы идёт полями, и в августе там по обе стороны стоит уже жёлтая пшеница, и над ней с утра висит пыль. Барон устроился сзади, головой к Лериному подголовнику, и я его слышал по дыханию. Никакого цвета в машине не было. Я вёл машину и смотрел на дорогу, Лера сидела с банкой на коленях и смотрела на меня сбоку, я это чувствовал. Начать я решил сам.

– Письма из Непала писал я, – сказал я.

Она повернулась ко мне всем корпусом. Банка звякнула о пряжку ремня.

– Те, которые весной? Которые холдинг назвал фальшивкой?

– Те. Почерк расписывал несколько недель, головой помню, руками нарабатывал. Листы потом сжигал в камине, чтобы черновиков не осталось нигде. Бумагу заказал на маркетплейсе, непальская, называется локта, с волокнами. Подписывал «М. П. В.», как короткие записки для своих. Отправлял через человека, который летает в Дели, а из Дели дальше, в Катманду, на почту, чтобы штемпель был настоящий. Он мне присылал фото почты в день отправки. Вон, возьми мой телефон, в галерее, жёлтая стена.

Она взяла телефон с подставки, открыла. Я видел, как она листает, потом листать перестала.

– Окно с решёткой, – сказала она.

– Оно. Весной ушли три письма. Одно в швейцарский банк, там комплаенс прочитал и заморозил операцию холдинга. Два людям, которые меня знали и должны были засомневаться. Летом четвёртое, с просьбой перечислить взнос в детский фонд, и холдинг заплатил. Назвал письма грубой фальшивкой но заплатил. Экспертиза написала: вероятно, выполнены самим Викторовым, и суд отказался признавать меня умершим в ускоренном порядке. Эксперт с печатью подтвердил, что я это я. Единственная бумага за всё время, где это написано.

Я сказал это как шутку, а вышло как есть, и она не улыбнулась.

– Зачем?

– Чтобы Артур не распорядился моей прошлой жизнью, пока я строю эту. После признания умершим всё, что было моим, пойдёт по бумагам дальше, и распоряжаться этим будет он. Пока приходят письма, суд ждёт, а он ждёт вместе с судом. Я выигрывал время и до субботы думал, что играю один.

Она положила телефон обратно на подставку и жёлтая стена осталась гореть, пока экран не погас сам.

– Ты по вечерам тренировал чужой почерк.

– Свой.

– Свой, – повторила она, и я не понял, согласилась она или взвесила слово, как взвешивают в руке ключ, тот ли взяли. Я бы посмотрел, как оно у неё легло, и не мог: сбоку было видно ремень и банку на коленях, а цвета не было. – А в субботу?

– В субботу пришло по другому каналу. Служебному. Его я строил сам, почти год, для внутренних сообщений, без бумаги и без почты. Я его использовал всего несколько раз еще до ноября. И вот по нему что-то пришло, и офис пишет «получено».

– Показали самого человека?

– Нет.

– Кто написал?

– Не знаю.

– Совсем?

– Совсем. Либо кто-то чужой подобрал, как войти, что крайне маловероятно, и играет от моего имени свою партию, либо дверь открыли свои, изнутри, и теперь пишут, что она всегда так и стояла, и в обоих случаях я не знаю кто это. Я вчера сидел у Оки под мостом и перебирал, и ни одна фамилия до конца не дошла.

Я сказал «фамилия» и замолчал. Фамилии были мои, и класть их на торпеду рядом с жёлтой стеной я не собирался, потому что каждая тянула следующую, а за следующей стоял сейф и человек с ключом от него. Заметила ли Лера, я не знал: лица её мне сбоку не было видно.

Дорога вышла на трассу, и я встал в правый ряд за фурой с прицепом.

– Ты вчера спросила, а если нас двое, – сказал я.

Она не ответила, и я снова кивнул на телефон.

– Это его. Гены. Я ношу его девять месяцев, с ноября, каждый день, а зачем, понял только вчера под мостом. Подумай сама: ты просыпаешься, а тело не твоё. Куда ты позвонишь первым делом? Себе домой, на свой номер, узнать, кто там теперь отвечает. Я держу этот номер живым девять месяцев, Лер. Он молчит. Всё, что на него приходило, я знаю наперечёт, и ни разу там не было человека, который спросил бы, кто взял трубку.

Она снова взяла телефон и держала его, не включая. Большим пальцем провела по трещине от угла к середине, медленно, как проверяют шов на ощупь.

– И с той стороны тоже тихо. Если бы моё тело где-то очнулось, оно позвонило бы домой: бабушке, в офис, на мой старый номер. Девять месяцев никто не позвонил. Что это значит, я не знаю, Лер. Может, оно лежит на дне у атолла, и звонить некому. Тот, кто сидит рядом с тобой в этой машине, звонит тебе каждый день. Это единственная проверка, которую я могу пройти.

Лера положила треснутый телефон на торпеду, рядом с подставкой.

Она молчала долго. Километров пять, я считал по столбам, потому что больше считать было нечего: дошло до неё или нет, я не видел, а дышала она ровно, и по дыханию не читалось ничего. Потом сказала, глядя вперёд:

– Я не хочу знать всё. Я хочу знать то, из-за чего ты просыпаешься по ночам.

– Подглядывала?

– Я рядом лежу, Ген. – Она помолчала, а потом добавила чуть тише. – Мне страшно, – сказала она.

– Мне тоже.

Голос у неё на «страшно» не дрогнул, дрогнули руки: она переставила банку с колен на пол и сложила пустые ладони на коленях.

После этого стало тихо, и тишина была другая, из тех, что не требуют ответа. В переговорной такая бывает, когда все вышли покурить, а по цифрам ничего ещё не решено. Потом Лера положила руку поверх моей, на рычаге, и так мы проехали Заокский, и Барон сзади переложил голову между нами.

Указатель на Серпухов вышел из-за поворота раньше, чем я был к нему готов.

– Мне к Ройтману вот зачем, – сказал я. – Есть человек из страховой, Ракитин, бывший следователь. Викторов застрахован, и живой он страховой выгоден, поэтому Ракитин с лета собирает всё, что было вокруг него, и там есть таксист, который снимал деньги с его карты. Это был я. Вчера к этому добавилось «на связи». Он предлагает встретиться, добровольно, дата не назначена, а подробности у Ройтмана.

Она выслушала до конца и руку с моей не убрала, только пальцы сжались, и по пальцам я прочитал больше, чем прочитал бы по лицу.

– Ракитин, – сказала она. – Иван его тогда по телефону называл, при мне. Я решила, это страховка, бумажное, и забыла. – Она помолчала. – Со своей карты. Ты снимал со своей.

– Со своей. Только для него она чужая, и объяснить ему разницу я не могу.

– Что ты ему скажешь?

– Не знаю. Ройтман скажет, к чему готовиться.

– Я тебе сочинять не буду. – Она сняла руку, чтобы я мог переключиться на съезде. – Я в таких кабинетах не сидела, у меня максимум таможня, и там я плачу за перевес и ухожу. Напиши мне, когда закончится. Одно слово, что закончилось, мне хватит.

– Напишу.