Текст книги "Таксист из Forbes 10 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 18

В четверг Лера собиралась в офис на целый день, и собиралась так, будто выходила туда впервые. В среду она ездила на полдня и вернулась к трём, серая, с пакетом документов, которые Маша полторы недели складывала ей в стопку, и легла на диван прямо в блузке. В четверг блузка была другая, и туфли стояли у двери с вечера.

– Ты куда такой? – спросила она.

Я стоял на кухне в пиджаке. Пиджак я купил вчера ради того, чтобы меня в нём не запомнили.

– В Ступино, к отцу. У него на заводе приёмка.

– А ты там кто?

– Помощник. Сижу с краю стола и записываю.

Она посмотрела на меня, потом на пиджак, потом опять на меня, и уголок рта у неё поехал вверх.

– Ты. С краю. – Она поставила чашку. – Я полгода смотрю, как ты сидишь с краю. У меня в офисе сидел с краю. У Алишера сидел с краю, при моей маме сидел с краю. И каждый раз к концу вечера почему-то выходило, что все смотрят на тебя.

– Сегодня не выйдет. Я пиджак специально подбирал.

– Ага, пиджак, – согласилась она. – Пиджак хороший, в нём тебя никто не заметит. Лицо только куда деть.

Кофе она допила стоя. Это была первая полная чашка без градусника рядом, и я поймал себя на том, что смотрю на неё так же, как всю прошлую неделю смотрел на градусник. Она поймала этот взгляд и подняла бровь.

– Ген. Я здорова.

– Я вижу.

– Вот и не смотри так. – Она взяла сумку. – Вечером расскажешь, как это, с краю?

– Если будет что рассказывать.

Она задержалась в дверях на секунду дольше, чем нужно, чтобы надеть туфли. Этот ответ она от меня уже слышала, не раз за полгода, и почти в том же порядке слов, и я увидел по её лицу, что она его узнала и отложила куда-то, где у неё лежат такие вещи. Спорить не стала. Помахала от двери и ушла к машине.

Барон проводил её и вернулся ко мне, и мы с ним постояли, пока ворота не закрылись. Я достал телефон и открыл вчерашнее сообщение от Жилина ещё раз, хотя видел его уже трижды. Фотография, снятая вечером, при низком солнце: бабушкин двор, вдоль улицы столбы, серые, ровные, через два с половиной метра, и тени от них лежат на траве, как зубья от расчёски. На крыльце в углу кадра бабушка, руки на животе. Подписи снова не было. Бабушка позвонила сама, в девять, и сказала, что столбы стоят, как зубы у молодого, и что ночь она спала спокойно. Про Витю она говорила так, что я понял: с забором она смирилась, а с Витей Жилиным подружилась.

В среду вечером я отправил Захарову ответ. Ройтман прислал его днём, четыре строчки, я их прочитал три раза, не нашёл ни одного лишнего слова и переслал со своего телефона, как он велел. Захаров ответил через час: «Принято». Одно слово, и я понимал, что за этим словом он будет ждать следующего, и что следующее ему теперь напишет не таксист, а адвокат таксиста, и что это его устраивает больше, чем меня.

До Ступина было полтора часа.

* * *

Переговорная у завода была казённая, из тех, где стол длиннее, чем нужно, а стулья тяжелее, чем нужно, и на стене висит план цеха, который никто не обновлял с прошлого директора. Нас было четверо. Отец во главе, я рядом с ним, с папкой и ручкой, представитель завода напротив, заместитель по производству по фамилии Костин, лет пятидесяти, с руками человека, который в цех ходит сам, и Андрей от «ВентИнвеста», в костюме получше моего, с ноутбуком и с улыбкой, которую он надел вместе с костюмом.

У Костина фон был серый, ровный, усталый, и во рту от него стояла остывшая столовская еда. Ему нужно было подписать и уйти обедать, и всё, что он думал про этот акт, умещалось в одно слово: скорее. У Андрея фон был гладкий, светлый, приятный на вид, как хорошо отполированный капот, и таким он был ровно до той минуты, когда он положил перед отцом акт и сказал, что дата стоит по графику.

По капоту прошла лимонная рябь. Мелкая, частая, и во рту у меня запахло жжёной резиной.

Отец взял акт и прочитал. Я смотрел на дату через его плечо. Дата стояла та, что была в первом графике, до дополнения, и по этой дате «РомТех» опоздал на девятнадцать дней. Один лист, одна цифра, и никакого обмана в ней не было, потому что в первом графике эта дата действительно стояла, и любой, кто не читал дополнения, подписал бы её не глядя. Подпиши отец здесь, и первый этап был бы принят с просрочкой, и просрочка легла бы в папку к Орлову как первый камень под то, что он собирался подстроить.

У отца поперёк фона легла ржаво-бурая полоса, плотная, как ремень генератора, перетянутый сверх нормы, и железо во рту у меня сменило резину. Я набрал воздуха. У меня в голове уже стояла фраза, я её сложил ещё в машине, на случай, если дата окажется той, и фраза была хорошая, из прошлой жизни, где я такие фразы говорил по три в день и каждая из них заканчивалась тем, что человек напротив забирал свою бумагу обратно.

Сказать я её не успел.

– Андрей, – сказал отец. – А где тут учтена встречная поставка?

Андрей улыбнулся шире.

– Дмитрий Андреевич, это график. По нему работаем.

– По графику опоры должны были прийти к нам восьмого. Пришли двадцать седьмого. – Отец не повышал голоса. Он открыл свою папку, обычную, картонную, и стал выкладывать из неё листы, один за другим, и каждый лист клал перед Андреем, а не перед собой. – Вот письмо от завода, что опоры задерживаются. Вот наше письмо, что мы это приняли к сведению и ждём. Вот накладная, дата поступления. Вот дополнение к договору, подписанное в июне, о встречных сроках. Пункт три. Срок подрядчика сдвигается на число дней задержки встречной поставки заказчика. Девятнадцать дней. Сегодня мы в сроке. С запасом в два дня.

Костин посмотрел на накладную и кивнул. Ему было всё равно, чья дата, ему нужна была подпись, и накладная была его же, заводская, с его же печатью.

– У оператора свой учёт, – сказал Андрей. – Я предлагаю не задерживать. Подписываем сейчас, а дату уточним отдельным протоколом, у нас это обычная практика.

– Учёт меняйте у себя в бухгалтерии, – сказал отец. – Под чужой просрочкой я не распишусь. Дату ставим по дополнению, и тогда я подписываю хоть сейчас.

Лимонная рябь у Андрея пошла гуще. Он посмотрел на меня. Я записывал. Я и правда записывал, слово в слово, потому что помощник Романова именно это и должен был делать, и это единственное, что я в этой комнате делал. Фраза, которую я приготовил в машине, так и осталась во мне, и я поймал себя на том, что мне её не жалко.

Я сидел с ручкой и понимал, что подсказывать отцу следующую реплику не нужно. Он выкладывал бумаги в том порядке, в каком я бы выкладывал сам, и говорил то, что я бы сказал, только короче и без той интонации, которую я в прошлой жизни считал обязательной. Тридцать лет он делал фильтры, и тридцать лет ему приходили такие акты, и он их читал, и не подписывал, и никто ему не помогал. Мне нужно было не перебивать, и это оказалось труднее, чем я думал.

Андрей встал.

– Я на минуту. Согласую.

Он вышел с телефоном в руке, и дверь за ним закрылась мягко, на доводчике.

* * *

Орлов слушал стоя, у окна своего кабинета в Подольске, и смотрел на двор, где под навесом мыли чёрный «Лексус». Андрей говорил быстро, как говорят люди, которым надо успеть до того, как их перебьют.

– Дополнение действующее. Подписано в июне, у них экземпляр с печатью завода. Костин на их стороне, ему всё равно, лишь бы подписать. Романов не уступает. Помощник молчит, записывает.

– Молчит, – повторил Орлов.

– Молчит.

Орлов помолчал сам. Внизу мойщик обошёл машину и стал протирать зеркало.

– Дополнение не трогать. Оно подписано, значит, оно есть. Переписывать подписанное я никогда не буду и тебе не дам. – Он говорил ровно, без нажима, как читают инструкцию. – Тогда качество. Всё, по списку. Комплектность, испытания, протоколы, каждый узел. Пусть проходят. Не пройдут – и не надо ничего переписывать.

– А если пройдут?

– Значит, пройдут, – сказал Орлов и отключился.

Он постоял ещё у окна. Мойщик закончил с зеркалом и перешёл на второе. Орлов смотрел на него и думал не про Ступино.

* * *

Приёмка растянулась на день.

Андрей вернулся с другим лицом, деловым, и сказал, что оператор просит провести полную проверку по перечню, раз уж все собрались. Костин вздохнул так, что стало понятно, где он собирался обедать и во сколько. Отец кивнул. Он к этому был готов, я это видел по тому, как он положил папку на стол и подвинул ближе к себе, и по тому, что ржавая полоса у него не стала шире.

Шли по списку. Комплектность, по накладным, по позициям, штука к штуке, и Андрей попросил пересчитать крепёж, потому что в накладной стояло четыреста восемьдесят, а в перечне оператора четыреста семьдесят шесть. Отцовский бригадир, седой мужик в очках на верёвочке, молча принёс коробку, высыпал на стол и считал вслух, по десять, и Андрей стоял над ним и считал вместе с ним, губами, и на четырёхстах восьмидесяти бригадир поднял голову и сказал: «Четыре запасных, я всегда кладу». Костин в этот момент посмотрел на часы. Потом протоколы испытаний, отцовские, с подписями его людей, и Андрей просил показать оборудование, на котором испытывали, и отец показывал, и показывал так, будто этот вопрос ему задают каждый день, что, наверное, было правдой. Документы на материалы. Сертификаты, каждый с номером, и Андрей сверял номера с телефоном, и все они сходились, потому что отец не из тех, у кого не сходятся номера. Немецкий шеф-инженер, которого по первому графику ждали к приёмке и который должен был её сорвать одним своим отсутствием, по дополнению переносился на второй этап, и Андрей про него даже не спросил. Потом пошли в цех, потому что бумагами это было уже не закрыть, и Андрей это понимал не хуже меня.

Линия стояла вдоль цеха, метров сорок, на шести опорах. Опоры были заводские, те самые, что пришли на девятнадцать дней позже, встречная поставка, серые сварные рамы, на которых крепились секции. Костин шёл впереди, Андрей за ним с планшетом, отец рядом со мной, а я смотрел.

Не так, как смотрят на линию. Так, как смотрю я, когда рядом нет Барона и есть время. Это не то, что видишь глазами. Глазами видишь железо, краску, болты, и всё это ровно, и всё это принято. То, что вижу я, лежит поверх этого, тонким слоем, и чтобы его увидеть, надо перестать смотреть на что-то одно и смотреть на всё сразу, расфокусированно, как смотрят на дорогу ночью, когда ищешь не знак, а движение.

Первые четыре опоры молчали. Пятая тоже. У шестой, левой, у самого кронштейна, где рама крепилась к секции, светилось чуть красным. Не ярко. Так, как светится в темноте цифра на часах, если не смотреть на неё прямо.

Я остановился. Отец прошёл шаг и обернулся.

– Дмитрий Андреевич, – сказал я, потому что при Андрее я говорил ему только так. – Можно инженера попросить посмотреть кронштейн на шестой? Левый.

Отец посмотрел на меня, потом на кронштейн, потом на меня ещё раз. Он ничего не спросил. Он подозвал заводского инженера, молодого, в синей спецовке, и тот присел у кронштейна с фонариком.

– Что смотрим?

– Крепление. Сварной шов, где ухо приварено.

Инженер посветил, провёл пальцем, посветил ещё раз под другим углом и замолчал. Потом достал из кармана лупу, обычную, складную, какие носят все, кто работает с металлом, и посмотрел через неё.

– Трещина, – сказал он. – Волосяная. По зоне шва. – Он поднял голову. – Это не наша сварка. Это рама пришла такой. Или при транспортировке.

Костин подошёл и посмотрел сам. Потом Андрей. Андрей смотрел долго, и по капоту у него шла уже не лимонная рябь, а что-то бурое и раздражённое, как у человека, который принёс на экзамен шпаргалку, а спрашивают по другому билету. Кронштейн был заводской. Рама была заводская. Встречная поставка заказчика, та самая, из-за которой сдвинулся график, и трещина на ней была дефектом поставки заказчика, и в акт она уходила именно так, и линия под названием «качество» закрывалась раньше, чем Андрей успел бы её развернуть.

– Заменим раму, – сказал Костин. – За наш счёт, это наше. Подрядчик тут ни при чём.

– Ни при чём, – согласился отец.

Над бровью у меня к этому времени уже стояло давление. Знакомое, двустороннее, из тех, что к вечеру становится головой целиком.

Мы шли к переговорной через двор, мимо склада, где на поддонах лежали такие же рамы, и я думал о том, что в прошлой жизни на приёмку первого этапа я не поехал бы. У меня для этого были люди, и люди были хорошие, я им платил столько, чтобы они видели трещины без всякого дара, и они видели. Мне бы позвонили вечером и сказали: подписали, дефект заказчика, замена за их счёт. Я бы сказал «хорошо» и забыл через минуту. Сейчас я шёл по двору завода в Ступине в пиджаке из магазина у метро, с головой, которая начинала болеть, и трещину на раме нашёл сам, потому что больше её найти было некому, и завтра бы она не нашлась вовсе, а нашлась бы через год, под нагрузкой, вместе с секцией, и тогда это был бы дефект подрядчика, потому что рама к тому времени стала бы частью линии. Я это понимал, и понимал, что отец этого не знает и не узнает, и что мне это ничего не стоило, кроме головы. Голову я был готов отдавать. За полгода я научился считать её расходным материалом, как перчатки на мойке. Меня беспокоило другое: сколько ещё таких трещин лежит там, куда я не поеду, потому что не могу быть на каждом заводе, и кто их найдёт.

Отец не спросил меня, откуда я узнал. Ни в цеху, ни потом.

* * *

Акт подписали в пятом часу. Дата стояла по дополнению. Дефект рамы записали отдельным пунктом, с заменой за счёт завода. Костин подписал первым и наконец-то ушёл обедать, и я его понимал. Андрей подписал последним и на прощание пожал отцу руку так, как пожимают, когда выиграли не вы, и сказал, что документы уйдут в оператор сегодня.

Я сфотографировал акт и дополнение и отправил Ройтману ещё из переговорной. Он позвонил через десять минут, когда мы уже сидели в отцовской «Камри» на заводской парковке.

– Получил, – сказал он. – Дата верная. Дефект записан так, как надо, с указанием стороны. Историю согласования вы сохранили?

– Все письма, накладная, дополнение. У Дмитрия Андреевича в папке.

– Пусть будет и у меня. Не сегодня, но на неделе. – Он помолчал. – Геннадий, в декабре спрашивать будут не результат. Спрашивать будут, как вы к нему пришли, шаг за шагом, и одного акта окажется мало. Каждое письмо, которое сегодня лежит у вашего отца в папке, в декабре будет стоить дороже акта.

– Понял.

– И раз уж вы позвонили. Дмитрий Андреевич спрашивал меня про досрочный расчёт. Прочитаю пункт, чтобы вы оба слышали одно и то же.

Я включил громкую связь. Отец сидел за рулём и не заводил, слушал.

– Досрочный возврат займа допускается после первого года, с уведомлением за тридцать дней, без премии заимодавцу. Всё. Никаких скрытых условий там нет, я проверял дважды. Вопрос не в пункте, вопрос в ста двадцати миллионах, которых у вас нет.

– Нет, – сказал отец.

– Тогда пункт пока лежит. Хорошего вечера.

Отец первые минуты молчал. Часы у него на руке, те самые «Командирские» с потёртым ремешком, показывали без десяти пять, и я подумал, что за всё время, что я его знаю, он ни разу не посмотрел на них при мне. Он их носит не для времени.

– Восемь, – сказал он.

– Что восемь?

– Пунктов. Я их считаю каждый вечер, как деньги в кассе. – Он поднял палец, не отпуская руль. – Срок по контракту или раньше. Приёмка с первого предъявления, сегодня, считай, есть, рама не наша, слава богу. Гарантийный квартал без претензий заказчика. – Ещё палец. – Маржа оператора не ниже двенадцати. Без штрафных санкций. Без исков третьих лиц полгода после сдачи. И ещё два, про отчётность, в том же духе. – Он опустил пальцы. – Сойдутся все восемь – у него право на семьдесят пять процентов завода. Не сойдётся хоть один – не получает ничего. А у меня маржа с гарантийным резервом одиннадцать и восемь. Резерв честный, ты сам говорил, гарантия три года.

– Ты их наизусть знаешь.

– Я их наизусть знаю с июня. – Он слегка улыбнулся. – И я тебе скажу, что мне не нравится. Мне не нравится, что заём под пять процентов, доля Орлова в операторе и его право на завод лежат в трёх разных бумагах, и каждая сама по себе честная. Сегодня мы выиграли акт. Подпиши я просрочку по своей вине, у него был бы рычаг, которого по займу у него нет. Акт ни одну из трёх бумаг не трогает. Мы просто не дали ему первый камень.

– Так и есть.

– Я это понимаю. Я тридцать лет договоры читаю. – Он помолчал. – Я к тому, что радоваться рано, а ты сегодня радовался. Я видел.

Я радовался. Он это видел, и от этого мне стало не по себе, потому что я привык, что вижу я, а меня не видят.

Отец смотрел через лобовое на заводские ворота и не поворачивался ко мне.

– Гена. Я тебя весной спросил. Ты не ответил.

Я знал, о чём он.

– Спросил.

– Спрошу ещё раз. Мы его кинем?

Глава 19

В прошлой жизни на этот вопрос у меня был ответ, и ответ был хороший. Мы никого не кидаем, мы играем по правилам, которые сами написали, а если человек их не прочитал, это его расходы. Я так отвечал людям, которые задавали мне этот вопрос в моей же переговорной, и они уходили успокоенные, потому что я умел успокаивать. Ответ был правдой, только завёрнутой так, чтобы второй раз никто не спросил. Отец спрашивал второй раз. И весной, провожая меня до машины, он сказал, что я у него один, кого не надо проверять, и хоть со мной он поживёт по прямой.

– Кинем, – сказал я.

Он не повернулся. Руки лежали на руле, как лежали, и «Командирские» на запястье не шевельнулись.

– Мы это с самого начала затевали, отец, втроём, с Германом Аркадьевичем. Ты сам весной сказал: у тебя в столе лежит бумага, которую мы писали так, чтобы он по ней ничего не получил. Так и есть. Давай я один раз разложу всё по порядку, чтобы у тебя в голове лежало так же, как у меня.

Отец кивнул, не отрывая глаз от забора.

– Орлову не нужен заём и не нужны тендеры. Ему нужен твой завод. Он тридцать лет считает, что ты ему должен за Кабана, которого разгромили другие, и решил, что пора этот долг забрать заводом. Сто двадцать миллионов он дал, чтобы войти. Дал без залога, без поручительств, без единого пункта, по которому может залезть к тебе в управление. Договор писали мы, и рычагов там нет. Это раз.

– Это я помню.

– Деньги работают у тебя. Оператор, где у него шестьдесят процентов, – пустая коробка с уставным капиталом, все риски сидят там. «РомТех» у оператора субподрядчик, по рыночной цене. Работу сделал, деньги получил, претензий к тебе нет. Это два.

– Дальше.

– А в завод ему ведёт одна дверь. Опцион на семьдесят пять процентов. И открывается она, только если сойдутся все восемь пунктов разом. Срок, приёмка с первого раза, гарантийный квартал без претензий, маржа не ниже двенадцати и остальные. Ройтман их для того и писал, чтобы все восемь вместе не сходились. Каждый по отдельности разумный, а вместе почти никогда. У тебя маржа с гарантийным резервом одиннадцать и восемь. Резерв настоящий, гарантия три года. Одного пункта хватает, дверь не открывается. Это три.

– А сегодня тогда зачем мы за дату бились? Опоздали бы, и ещё один пункт мимо.

– Затем, что опоздание по твоей вине – это не про опцион. Это про тебя. С просрочкой в акте он пришёл бы требовать, переигрывать, говорить, что «РомТех» сорвал проект, и из этого провала слепил бы рычаг, которого по займу у него нет. Мы ему этого не дали. Проект сдаём честно, без нашей вины, а дверь закрывает не жизнь и не мы, а его собственные восемь пунктов, под каждым из которых он расписался.

Отец молчал. Я видел его профиль и руки на руле, и руки не шевелились.

– И чем кончится? – спросил он наконец.

– Первый проект закрывается, опцион не возникает. Заём отдаём, как написано. Тело и пять процентов, ни копейкой больше. Можно в срок, через три года, можно раньше, после первого года, без премии, Ройтман тебе этот пункт читал. Выходим из оператора. У него остаётся коробка без содержимого, пять процентов годовых, которых при нынешней инфляции не хватит даже на то, чтобы деньги не подешевели, и полная папка бумаг, где каждая страница подписана им самим. Сто двадцать миллионов работали на твоём заводе почти даром. А завод, ради которого он всё это затевал, как был твой, так и остаётся твоим.

– Кинули, значит.

– Кинули. Только ни одной нарисованной бумаги, ни одного акта задним числом, ни одной цифры, которую потом стыдно показать. Ты работаешь так, как работаешь, Гриценко сдаёт с первого раза. Всё остальное делает бумага, которую он сам прочитал, его юристы прочитали, и он подписал, потому что решил, что мы по ней не вытянем или что ты по старой памяти уступишь. Я его от этого решения не отговаривал. И спасать его от него не буду.

Про то, что будет с Орловым потом, когда у него на руках останется пустая коробка и вопросы от своих, куда ушли сто двадцать миллионов, я отцу не сказал. Это была уже моя часть, и до неё было далеко.

Слово я сказал то, которое он спросил, и смягчать его не стал. Тридцать лет на отдельной полке у отца был человек, которому он был благодарен.

Отец какое-то время молчал. Я не мешал ему, ничего больше не добавлял. Потом он сказал, повернув голову ко мне:

– Ты прав, сын.

– Тогда работаем.

Больше он про это не говорил. Мы попрощались, он пожал руку через окно и уехал к себе, и я стоял на парковке и думал, что экскаватор у «Диагноста» уже снёс последний бокс и площадь под ним была голая, как двор у бабушки без штакетника.

Думал я про это, пока шёл к своей «Киа» через три машины от того места, где стояла отцовская. Толяну я написал из-за руля, что сегодня не заеду, он ответил, что и завтра сам справится. Домой ехал на семидесяти, в правом ряду, и на каждом светофоре закрывал глаза, пока горел красный. Голова к тому времени уже раскалывалась.

* * *

Дома пахло едой. Лера успела раньше меня, её машина стояла под навесом. Барон вышел встречать, и вместе с ним пришла тишина, которую я в этот вечер ждал больше ужина.

Она сидела на террасе с ноутбуком, в домашнем, с распущенными волосами, и подняла голову.

– Ну как?

– Подписали.

Я сел рядом, Барон лёг мне на ноги, и я ждал, что она спросит дальше или начнёт своё. Она подождала тоже, секунды три, с закрытым наполовину ноутбуком, будто давала мне время договорить. Я не договорил.

– А я отсидела целый день. – Она закрыла ноутбук до конца. – Маша чуть не заплакала, когда я забрала у неё папку, она за неделю к ней привыкла, как к своей, и даже на обед носила с собой. Там есть договор, который мы три раза переписывали, я была уверена, что помню его наизусть, а когда открыла, две страницы из головы выпали целиком. Сидела над ним, как стажёр, которому в первый день дали чужое дело и сказали разобраться до вечера. А Галина Петровна, пока меня не было, отвечала Маше «нецелесообразно» на всё подряд, и Маша держит это хуже, чем я. Я пообещала, что в следующий раз заболею специально, чтобы она потренировалась подольше.

Я засмеялся. Она посмотрела на меня сбоку, так, как смотрит на поставщика, который назвал хорошую цену и замолчал, а подвох ещё не выложил.

– Ген. Я тебе про Машу десять минут, а ты мне одно слово. Ты так со мной разговаривал в феврале, когда был таксистом, у которого всё хорошо и ничего не случилось. То, что ты мне про себя рассказал, я теперь знаю. Ну это так, к сведению.

Возразить мне было нечем, и я не стал делать вид, что есть чем.

Она была права, и права в том месте, куда я сам не заглядывал. «Подписали» я сказал так, как говорил всегда, одним словом, закрытым, как крышка у ящика. В прошлой жизни дома у меня работу рассказывать было некому. Была квартира на Пречистенке, где меня ждала уборщица по вторникам и Марго по настроению, и Марго про работу спрашивала ровно столько, сколько ей было нужно, а мне казалось, что это и есть деликатность. Я этим словом закрывал день, чтобы он не тащился за мной в спальню, и считал, что так берегу дом. С весны я живу в доме, где меня ждут с ужином и спрашивают «ну как», и всё это время отвечаю ему тем же словом, каким отвечал раньше.

– Там была дата, – сказал я. – На акте. Старая, из первого графика, до того как всё сдвинулось.

– Какое всё?

– Завод должен был привезти отцу железо под линию, сварные рамы, на которых она стоит. Обещали к восьмому, привезли двадцать седьмого, и девятнадцать дней отцовские люди ходили по пустому цеху и курили у ворот. Потом догоняли, и сдать получилось тоже на девятнадцать дней позже первого графика. На такой случай отец заранее подписал с ними бумагу, что срок у него сдвигается ровно на столько, на сколько его задержал завод. А сегодня на акт поставили дату из первого графика, будто этой бумаги никто в глаза не видел. Подпиши отец акт с такой датой не глядя, и выходило бы, что он опоздал по своей вине.

– Встречные сроки, – сказала Лера и кивнула раньше, чем я договорил. – У меня с Турцией так было каждую осень, пока я на Узбекистан не ушла. Позапрошлой осенью ткань пришла ко мне на две недели позже, швейный цех стоял, и мне надо было двигать срок магазину тоже на две недели. А я про эту строчку в договоре забыла и чуть не заплатила магазину неустойку, хотя опаздывала вообще не я. Мой юрист тогда просидел со мной час и сказал, что в поставках половина споров оттого, что кто-то не помнит, какую бумагу подписывали последней.

– У отца то же самое вышло. Я туда ехал и всю дорогу складывал в голове фразу, чтобы этот акт развернуть обратно, хорошую фразу, из тех, что я раньше говорил по три раза за день. На светофоре даже проговорил её вслух, мужик в соседней «Ниве» на меня косился. Рот открыть я так и не успел, потому что отец достал свою картонную папку и начал выкладывать письма одно за другим, а за ними накладную с дополнением, и голос ни разу не поднял. У меня бы так ровно не вышло.

– И тебе обидно?

Я подумал над этим всерьёз, потому что и она спрашивала всерьёз.

– Да вроде нет. Сидел там с ручкой, как обещал, с краю, записывал за ним тезисно, и мне это было приятно, сам удивился.

Лера тихо засмеялась и положила руку мне на колено.

– Ну хоть раз получилось с краю.

– Сам удивляюсь.

С краю у меня получилось до цеха. В цеху я остановил приёмку у шестой опоры и попросил инженера посмотреть кронштейн, на котором глазами ничего не было видно, и голова у меня болела с той самой минуты. Про раму я ей не сказал. Не потому, что прятал, а потому, что рассказ про неё начинался со слова «увидел», и дальше надо было объяснять, как, а это был ещё один разговор, до которого у нас не дошло. И вряд ли дойдет. Выходило, что одно слово я сегодня открыл, а другое тут же закрыл, и она этого не заметила только потому, что я умею закрывать.

– А дата почему старая стояла? Ошиблись?

И тут я остановился. До этой секунды я рассказывал про отцовский завод и про бумагу, а следующий честный ответ уводил в Подольск. Фамилию она знала, я сам её при ней ронял, между Захаровым и Ройтманом, как ещё одну причину, почему не сегодня. А что за ней стоит, не знала. Там был заём, и опцион, и восемь условий, и тридцать лет чужой благодарности, и ни одной из этих вещей я ей никогда не объяснял. Она заметила, что я остановился. Она всегда замечает.

– Не ошиблись. Есть человек, которому выгодно, чтобы отец опоздал.

– Орлов?

Я кивнул.

– Там длинная история, Лер, и в ней много такого, что я сам ещё не разложил.

Она смотрела на меня и ждала, что я скажу «потом» или «неважно», и я видел, что она ждёт именно этого, и что оба слова у неё уже лежат в той коробке, куда она сегодня утром положила «если будет что рассказывать».

– Расскажу, – сказал я. – Про него расскажу. Не сегодня, у меня голова с обеда раскалывается, а я хочу рассказать нормально, с начала, а не кусками.

– Хорошо. – Она убрала руку с колена и взяла мою ладонь. – Только это «не сегодня» я запомню. Я теперь такое запоминаю.

– Я знаю.

– Отец твой молодец, – сказала она, помолчав. – Тридцать лет без тебя справлялся. Ты это не забывай, когда в следующий раз фразу будешь складывать.

Барон всё это время лежал у меня на ногах. Потом поднял голову, повернул ухо к дальнему углу двора, где в траве что-то шевельнулось, и он пошёл туда. Не быстро, с достоинством, как ходит проверять. Дошёл до угла, встал там, в тридцати метрах, и замер над травой.

И я её увидел.

Фон был её, янтарный, плотный, тот, что я знаю. Золотистая искра по краю на месте. И сквозь янтарь, от нижнего края вверх, шла нить, которой там не было никогда. Тёмно-зелёная. Не болотная, как у виноватых, у тех зелень мутная и стоячая, как вода в канаве у гаражей. Эта была чистая и плотная, как бутылочное стекло, если смотреть сквозь него на свет, и во рту у меня стало вязко, будто откусил недозрелую хурму и рот стянуло изнутри.

С зимы я знаю её матрицу. Я видел её серой в среду и прозрачной, как недозаваренный чай, в пятницу, видел янтарь с бурой нитью, когда она злилась на себя, видел тёмно-синюю глубину в тот вечер, когда Инга сидела напротив неё за столом и врала, и видел, с чем она вернулась из аэропорта, проводив мать. Ни при Инге, ни при Мостовом, ни при матери этой нити не было. Она была новая. У человека, которого знаешь, новый цвет – это как новый звук под капотом у машины, на которой ездишь пять лет. Ты его слышишь раньше, чем понимаешь, откуда он.

Цвет показывает что, а почему – приходится спрашивать.

– Маша больше ничего не теряла? – спросил я. – Кроме двух страниц?

– Нет. Она вообще молодец. Просто устала без меня.

Нить не двинулась. Мимо.

– Отгрузка в Наманган ушла?

– Во вторник ещё. Я тебе говорила. – Она посмотрела на меня. – Ген, ты чего?

– Ничего. Спрашиваю. Ольга Николаевна звонила?

– Позавчера. Я тебе говорила. – Она прищурилась, тем самым прищуром, с которым разбирает коллег на собраниях. – Ты уже третий вопрос задаёшь про то, что и так знаешь.

Три вопроса, три промаха. Нить стояла на месте, тёмно-зелёная, ровная, и вязкость во рту никуда не делась. Я замолчал, потому что четвёртый вопрос был бы уже допросом, а допрашивать её я не собирался. «Не вынимать» – это Ройтман в субботу сказал про меня, а применять оказалось труднее к ней.

Она молчала минуту. Потом сказала, глядя не на меня, а на Барона в углу двора:

– Ген. Можно вопрос?

– Можно.

– Вот ты сказал, что ты был Викторовым. – Она произнесла фамилию осторожно, как произносят слово на чужом языке, которое выучила недавно. – А у тебя… у него… была семья? Жена?

И на слове «жена» нить стала толще. Не намного, на волос. Я видел это так же ясно, как видел трещину на раме в цеху, и к вязкости во рту добавилось что-то кислое.

Я понял. Не сразу, а на секунду позже, чем следовало бы, потому что за всё время в этом доме я привык видеть у неё всё, кроме этого. Ревность. У Леры, у которой я этого цвета не видел ни разу и давно решил, что его у неё нет, как нет у некоторых людей слуха. Оказалось, есть. Прошлое у таксиста Петрова тоже было, с разводом и Мариной, которая весной приезжала его вернуть, только ревновать к нему Лере было нечего, это прошлое она видела целиком и знала ему цену. А у того, кем я ей назвался полторы недели назад, прошлое лежало в открытом доступе, и цены ему она не знала.