Текст книги "Таксист из Forbes 10 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Спорить я не стал, с ней это бесполезно, знаю. Спросил только:

– За руль сядешь?

Она подумала. Это было хорошо, что подумала, обычно она на такой вопрос отвечает раньше, чем он дозвучал.

– Нет. Володе позвоню. Пусть приедет.

Она позвонила ему прямо из спальни, в халате, стоя у окна. Разговор был короткий. Володя сказал, что через сорок минут будет. Она положила телефон и пошла в душ.

За сорок минут уместилось многое. Я поставил чайник, сделал ей тост, она откусила пару раза и отложила. Кофе выпила. Пока она одевалась, я нашёл в аптечке градусник и принёс.

– Ген.

– Померь.

Она посмотрела на градусник, на меня, вздохнула и сунула его под мышку, продолжая застёгивать блузку одной рукой. Когда вытащила, повернула ко мне, не глядя.

– Тридцать шесть и семь.

– Ну и хорошо.

– Я же сказала, пройдёт.

Я забрал градусник и не стал говорить, что бывает по-разному. Она это знает без меня. Лера еще собралась и посмотрела на меня.

– Не смотри так. Я не стеклянная.

– Позвони, если станет хуже. Сразу. Не после того, как подпишешь.

– Позвоню.

Барон в гостиной поднял голову на шум машины у ворот. Я вышел встречать Володю один.

* * *

Он приехал минута в минуту, на тёмной «Камри», на которой ездит всегда. Остановился у ворот, заглушил. Я видел из окна, как он сидит секунду, потом открывает дверь, выходит, оглядывает улицу, туда и обратно, по привычке и садится обратно. Ему, видимо, не понравилось стоять носом внутрь. Он решил развернуться сразу, чтобы потом выезжать передом.

Мотор завёлся не сразу. Стартер щёлкнул, один раз, вхолостую, и только со второго раза схватил. Володя сдал назад, вывернул, встал у ворот уже правильно и снова заглушил.

Я к тому времени вышел за калитку. До Барона отсюда было далеко и интерфейс включился, как только я оказался у машины. Людей я читать не собирался. Но над капотом «Камри», у левого крыла, светилось чуть красным. Я отчетливо понимал, что что-то с аккумулятором.

– Доброе утро, – сказал я. – Она у вас всегда со второго раза?

Володя вышел, пожал руку.

– Не всегда. Но бывает. Заезжал на сервис, смотрели стартер, смотрели проводку к нему, ничего не нашли. Чек раз выскочил, я записал, через день сам погас. – Он посмотрел на капот. – И стучит что-то на кочках. Негромко. Ходовую всю прощупали, там чисто.

– Можно?

Он кивнул. Я упёрся руками в крыло и качнул машину, раз, другой. Подвеска отработала мягко, стука не было, или был, но такой, что не услышишь. Кросное никуда не делось.

– Откройте капот.

Володя потянул рычаг, я поднял крышку, поставил на упор. Аккумулятор стоял слева, на своей площадке, с прижимной планкой поверху. Я взялся за него обеими руками и подвинул. Он пошёл. Не сильно, на сантиметр, но пошёл, и планка пошла вместе с ним, потому что на одной шпильке гайка держалась, а на второй была накручена на два витка, не больше.

– Вот вам стук, – сказал я. – Он на кочке ездит по площадке туда-сюда.

Володя наклонился, посмотрел, взялся сам и подвинул. Аккумулятор подвинулся. Он ничего не сказал, только выдохнул через нос.

– Аккумулятор недавно меняли?

– Месяц назад. На том же сервисе. – Он помолчал. – Значит, они и не затянули.

– Похоже. – Я посмотрел на провода. – Опасно тут другое. Он ездит и тянет за собой проводку. Провод у него толстый, но он не резиновый. Дёргает, дёргает, где-нибудь протрёт, и коснётся массы. А это плюс. Замкнёт.

Плюсовой провод шёл от клеммы вдоль планки и там, где он ложился на её край, я его отогнул пальцем. Изоляция в этом месте была потёрта. Не насквозь, до меди не дошло, но белесая полоса на чёрной оплётке была видна, и я показал её Володе. Он посмотрел и снова выдохнул, на этот раз громче. Красный колпачок на плюсовой клемме был на месте, я его снял, проверил клемму, поставил обратно. Корпус аккумулятора цел, площадка цела. Только гайка на два витка и потёртый провод.

Я сходил к «Киа», принёс ключ и изоленту, перчатки надел ещё у багажника. Планку выставил по площадке, накрутил гайку на вторую шпильку, проверил, что первая не перекошена, и потянул обе по очереди, пока планка не легла плотно и аккумулятор не перестал шевелиться под рукой. Тянул с усилием, но не до хруста, у этих шпилек своя мера, пережмёшь и сорвёшь. Провод в потёртом месте обмотал изолентой, три слоя, и отвёл его от края планки, чтобы не тёрся дальше.

– Проверьте.

Володя взялся за аккумулятор и качнул. Аккумулятор стоял. Он качнул сильнее, и тот не сдвинулся. Он выпрямился и посмотрел на меня.

Я опустил капот, придавил до щелчка. Краснота исчезла. Володя сел в машину, повернул ключ, и мотор взял с первого раза. Он оставил его работать и вышел, потому что из калитки вышла Лера.

Она подошла, посмотрела на мои руки в перчатках, потом на Володю.

– Что случилось?

– Аккумулятор болтался, – сказал Володя. – Геннадий закрепил.

Она посмотрела на меня ещё раз. Потом села на заднее сиденье, я закрыл за ней дверь, Володя, кивнул мне и сел за руль. «Камри» тронулась мягко, и я стоял у калитки, пока она не свернула за угол.

* * *

Бабушке я позвонил сразу, как вернулся во двор. Она взяла на третьем гудке, и по голосу я услышал, что она на ногах, на улице, судя по звуку.

– Максимушка. Ты чего с утра?

– Как ты? Давление мерила?

– Мерила, мерила. Сто тридцать пять. Соломатина сказала ниже не гнать, и я не гоню. Таблетки пью, все три, по бумажке. Ты про меня не думай, я тут как на курорте, только без моря.

– В огород не лезь.

– Не лезу. Сижу на лавке и смотрю, как он зарастает. Маркиз рядом сидит, тоже смотрит. Он, кстати, дуться перестал. Вчера ещё ходил, хвост трубой, мимо меня, как мимо забора. А сегодня утром пришёл и лёг на мою подушку. Мордой в мою сторону. Значит, простил.

Я представил кота на её подушке, мордой к ней, и подумал, что у Маркиза сроки прощения короче, чем у людей, два дня, и всё. Бабушка помолчала и спросила то, что не могла не спросить.

– А Лера как?

Я ответил раньше, чем подумал.

– У нас пока дружественный нейтралитет.

В трубке стало тихо. Дружественный нейтралитет. Так говорят про страны. Женщина, которая вчера попросила не рассказывать бабушке про хрен, под это слово не подходила.

– Максимушка, – сказала бабушка. – Ты со мной не как с газетой. Ты по-русски.

– По-русски так. Дома всё хорошо. Мы вместе. Она думает. Приняла, по-моему, а верит ли, я не знаю.

– Ну так пусть думает. Ты ей время-то дай.

Это она мне уже говорила, на лавке, в понедельник. Слова были те же, изменился тот, кто их слушал. В понедельник я слушал совет и понимал, что следовать ему не умею, что буду каждый вечер входить в дом и ждать вердикта. Вчера я вошёл, обнял её у стойки, порезал лук, и вердикта не ждал.

– Дам, – сказал я. – Она сегодня, кстати, неважно себя чувствует. Голова, слабость. Уехала на работу, но с водителем.

– Ну и правильно, что с водителем. – Бабушка не встревожилась, я это слышал. – Ты ей вечером малины завари. Или липы, у тебя там липа есть? Лишним не будет. Вон у нас через три дома соседка простудилась, лежит у печи, не встаёт. И привет от меня передавай. Жду когда приедете.

– Передам.

– И сам не носись. У тебя голос усталый.

– Не буду.

Мы попрощались. Я стоял посреди двора с телефоном в руке и думал, что липы у нас нет. Есть малина, значит, будет малина.

* * *

День я потратил на то, что можно было сделать не выходя за ворота. Толян позвонил один раз, коротко, ему нужно было подтверждение по одной бумаге, я подтвердил. Крылов строил, экскаватор грыз боксы, и всё, что должно было идти без меня, шло.

Доски у вольера так и лежали, три штуки, в стороне у забора, где мы их бросили после сборки. Я взял одну, примерил к щели между стойкой и забором, там, где сидел ёж. Доска подошла по длине, я её прикрутил к стойке на два самореза, и щели не стало. Барон подошёл, обнюхал доску, обнюхал место, где раньше была щель, и посмотрел на меня с укором, я лишил его единственного развлечения. Я развёл руками. Ёж где-нибудь себе другую щель найдёт, за забором их полно.

После обеда пришло сообщение. Одно, короткое: «Закрыла. Скоро поеду домой. Володя везёт». Я прочитал два раза. Ничего страшного в нём не было, и в том, как оно написано, тоже. Просто устала. Приедет, ляжет, я заварю малину, и завтра будет легче, так это обычно и бывает.

Я достал малину из холодильника и открыл банку.

Потом мы вышли с Бароном во двор и ждали. Я сидел на ступеньке террасы, он лежал рядом, и мы оба смотрели на ворота. Посёлок жил своим вечером, у кого-то за забором заработала газонокосилка и замолчала, где-то хлопнула дверь машины. Барон поднял голову раньше меня. Ухо повернулось к улице, и через секунду я тоже услышал. Знакомый мотор подошёл к воротам и встал.

Глава 13

Ворота ещё ползли в сторону, а «Камри» уже стояла носом к ним, и я подумал, что Володя, наверное, подъехал и ждал, пока я нажму кнопку. Лера свой пульт скорее всего оставила в своей машине. Барона я оставил на террасе, за стеклянной дверью, и он стоял там с обидой, его не взяли на важное дело. Мне нужно было увидеть Леру целиком, а не одними глазами.

Володя вышел первым. Оглядел улицу за воротами, туда и обратно, и только потом повернулся ко мне.

– Заезжал на сервис. Не на тот, на другой, – сказал он вместо приветствия. – Мастер посмотрел и говорит, вы правильно нашли. Провод там всё-таки пробило, снизу изоляция тоже была сношена, не только сверху. Заменил кабель целиком. Стука нет, заводится с первого раза.

– Ну и хорошо, – сказал я.

Сказал уже мимо него, потому что открылась задняя дверь. Лера выбиралась из машины. Именно выбиралась, другого слова тут нет. Поставила ногу на плитку, взялась за стойку и посидела так секунду, собираясь с чем-то, что у здорового человека собирается само. Потом выпрямилась и постояла, проверяя, держат ли её ноги. Лицо белое, губы без цвета. Она посмотрела на меня и улыбнулась, и на улыбку ей пришлось потратить силы, я это видел.

Интерфейс дошёл до меня раньше, чем она. Через двор, через открытую дверь машины, без всякого усилия с моей стороны. Обычно у Леры фон плотный, янтарный, с золотистой искрой на краю, я его знаю, как знаешь цвет собственных стен. Сегодня янтаря не было. Был серый, тусклый, с мелкой дрожащей рябью по всему полю, как бывает на старом телевизоре, когда антенну сдуло ветром. И под этим серым тонкой бурой нитью лежало раздражение, направленное не на меня и не на Володю. На себя. На собственное тело, которое подвело в рабочий день. Во рту стало кисло, как от аскорбинки, разжёванной без воды.

– Привет, – сказала она.

– Привет. Как ты?

– Голова весь день. – Тише обычного, будто громкость у неё тоже упала вместе со всем остальным. – И горло с обеда першит. Я две таблетки уже выпила, ничего не берёт.

– Какие?

– Ибупрофен. Последнюю час назад примерно. – Она посмотрела на телефон, как смотрят на часы. – Да, час.

Я это запомнил. Ибупрофен, час назад. Не знаю, зачем, но у меня в голове сразу выстроилась ось, длинная, с делениями, и на первое деление легла эта таблетка. Так у меня устроено ещё с прошлой жизни. Там на такие оси ложились транши и сроки поставок, а сейчас лег ибупрофен, и ось приняла её без разницы.

Володя посмотрел на Леру, потом на меня. Убедился, что она стоит, что я рядом и что дальше без него. Кивнул мне, сел за руль, и «Камри» ушла со двора тем же ровным ходом, что и приехала. Барон за стеклом проводил её взглядом и переключился на нас.

* * *

В доме Лера попыталась прожить обычный вечер. Сумку на стул у входа. Пиджак на спинку. Туфли. «Сейчас переоденусь», и к лестнице. У третьей ступеньки она остановилась, положила ладонь на перила и постояла так, будто ступенька была не третьей, а тридцатой.

– Что на ужин? – тихо спросила она в перила.

– Сядь. Ужин подождёт.

Она села. Даже не стала спорить, а это Лера, у неё спор идёт раньше, чем мысль. Я сходил за градусником, и она посмотрела на него, как на анкету в шесть страниц, которую надо заполнить прямо сейчас, ручкой, не вставая.

– Ген, ну я же говорю, голова.

– Голова я понял. Мне цифра нужна. Ты пила таблетки, они цифру сбивают, и я хочу знать, какая она сейчас.

Она вздохнула, взяла градусник и сунула под мышку. Барон подошёл и лёг на нижнюю ступеньку, привалившись к её ногам, и серая рябь погасла, а с ней и всё остальное. Дальше оставались глаза, руки и градусник.

Тридцать семь и шесть.

Цифра небольшая. Но час назад она выпила ибупрофен, и что она покажет, когда его действие прекратиться, я не знал. Диагноз я по ней ставить не собирался, я не врач и у меня хватало ума его не изображать. Я просто положил её на ось, рядом с таблеткой. Шесть вечера, тридцать семь и шесть.

Аптечка у нас жила на кухне в верхнем ящике, в коробке из-под печенья, и я вытряхнул её на стол. Пластырь. Ещё пластырь, другой фирмы. Третий, детский, с жёлтыми мордочками, откуда он у нас взялся, я не знаю, детей в доме нет. Полпачки ибупрофена, из которой Лера сегодня уже пила утром. Что-то от живота в мятой упаковке, название чуть стёрлось, срок стёрся вместе с ним. Пузырёк йода, бурый до черноты, такой йод у каждого стоит лет с девяностых и переезжает с хозяином из квартиры в квартиру. Глазные капли, просроченные на год. Всё.

Я стоял над этим богатством и думал, что в сервисе у меня в шкафу висит аптечка, где есть жгут, охлаждающий пакет, перевязочный набор, ножницы, и на дверце приклеен список, в котором Палыч раз в месяц галочками отмечает, что кончилось, а потом идёт ко мне с этим списком и показывает его, пока я не выдам денег. Если Мишка на мойке порежет палец, у нас всё есть, вплоть до бумажки, куда записать, кто и когда порезал. А дома два взрослых человека, у одного бизнес, у другой склады в двух странах, и на всё хозяйство – три пластыря и йод из начала двадцатых.

Я сгрёб это добро обратно в коробку.

– Чаю хочешь? С малиной. Я банку открыл.

Она закатила глаза. Чуть-чуть, но закатила, и мне от этого стало легче, чем от градусника. Пока у человека есть силы закатывать глаза, он ещё не больной, он просто раздражённый.

– Давай.

Аптека была в пятнадцати минутах, у поворота на трассу. С тремя пластырями и йодом ночь не переживёшь, это я понимал и без оси.

– Я в аптеку съезжу. Быстро. Ты ляг, телефон положи рядом. Если что, звони, я через десять минут буду тут.

– Ген, я не умираю.

– Я знаю. Поэтому и еду сейчас, пока в скорую звонить не надо.

Она посмотрела на меня, и в этом взгляде было что-то похожее на смех, на который не хватило сил. Я поставил чай на столик у кровати, она легла поверх покрывала, не раздеваясь, и Барон устроился на полу у кровати, положив морду на лапы. Он умеет ложиться так, будто его туда поставили специально.

* * *

Аптека оказалась маленькой, с одним окном и девушкой за ним. Лет тридцати, в очках, с усталым лицом, которому с утра задавали одни и те же вопросы. Барон остался дома, и я её видел. Серый фон, усталый, ровный, без зазубрин. И сквозь него тонкая лазурная нитка, чистая, как вода из родника. Ей было не всё равно. После целого дня чужих носов и чужих температур ей всё ещё было не всё равно, и я этому удивился больше, чем удивился бы обратному.

Я сказал, как есть. Тридцать семь и шесть на ибупрофене, голова, горло, две таблетки за день.

– Ибупрофен когда последний?

– Час назад. Полтора уже.

Она спросила про кашель и насморк, ни того ни другого не было, и она сказала, что от носа тогда ничего не надо. Пока. Я, честно говоря, удивился. Я собирался взять всё, в сервисе я так и делаю, если не знаю, что сломалось, беру набор. Здесь набор не предлагали.

– Парацетамол возьмите отдельно. Не комбинированный, там всё вместе намешано, вы потом не поймёте, что сколько дали. Ибупрофен у вас есть, парацетамол будет второй, их можно чередовать. От горла вот это, – она положила на стойку пачку, – рассасывать. Чай липовый, если будет пить. И противовирусное.

– Оно помогает?

Она посмотрела на меня поверх очков.

– Две недели уже идут с этим. Каждый второй. Горло, температура, ломает. Кому-то помогает. Хуже не будет. В любом случае, вам нужно вызвать врача.

Я поблагодарил и взял пакетик с лекарствами. Домой вернулся через двадцать минут. Чашка на столике стояла пустая, Лера лежала уже под покрывалом, на боку, лицом к двери, с закрытыми глазами. Барон поднял голову и опустил. Я наклонился и поцеловал её в лоб.

Лоб был горячий. Она открыла глаза.

– Ты быстро.

– Померь ещё раз, – я протянул ей градусник.

Тридцать восемь и пять.

Я стоял у кровати с градусником в руке и не двигался. Секунду, две. Час назад было тридцать семь и шесть, и в них сидел ибупрофен. Девушка из аптеки сказала «чередовать», а у парацетамола счёт свой, отдельный.

– Парацетамол, – сказал я, протягивая ей таблетки. – И противовирусное. Запей.

Она села, выпила, легла обратно и закрыла глаза раньше, чем голова дошла до подушки. Я унёс стакан, по дороге запомнил время приема таблетки. Пока есть порядок действий и время следующего шага, есть чувство контроля.

* * *

– Я какая-то ватная, – сказала Лера.

Она лежала на спине, смотрела в потолок и говорила медленно, будто каждое слово приходилось сначала поднимать с подушки, и слова были тяжёлые.

– Глазами больно двигать. Вправо смотрю, и больно. Это от усталости, наверное.

– Наверное.

– Ген. Помоги лечь, пожалуйста. Подушку. Мне под спину надо, я так уже не могу.

Я поправил ей подушку, сходил за второй в гостевую и подсунул под лопатки. Она поёрзала, нашла положение и закрыла глаза.

Дальше я делал единственное: носил. Воду поставил справа, поближе к её руке. Липовый чай заварил в кружке с котом и принёс следом. Лера открыла один глаз и посмотрела на кружку так, как смотрят на чужого ребёнка в самолёте.

– Это что?

– Липа. Из аптеки.

– Я липу не люблю.

– Пить надо много. А липа, между прочим, противовирусная, мне в аптеке сказали.

– Ген. Воды.

– Вода тоже вот.

Она посмотрела на два предмета на столике, потом на меня, взяла воду. Липа осталась стоять. Я не стал убирать, пусть стоит, вдруг передумает. Липа, как и я, умеет ждать.

Через час градусник показал тридцать восемь и две. Три десятых вниз. Я ждал, что цифра упадёт и с ней разом упадёт всё остальное, как падает давление в системе, когда открываешь клапан. А она упала чуть-чуть, и это оказалось хуже, чем если бы не упала вовсе.

Лера потянулась к телефону.

– Не надо.

– Мне надо Маше написать. Там договор, я его сегодня не дожала, она не знает, что с ним делать завтра.

– Вот и напишешь завтра.

– Ген. Я передам и всё. Две строчки.

Я дал ей телефон. Она написала две строчки, потом ещё три, потом прочитала ответ и написала одну. Отдала телефон мне, и я поставил его на зарядку, на столик, экраном к ней.

Потом я принёс плед, потому что Лера лежала под покрывалом. Потом второй стакан воды, хотя первый она выпила наполовину. Потом бумажные платки, хотя насморка у неё не было и не предвиделось. Постоял с пачкой посреди спальни, пытаясь вспомнить, за каким чёртом я её прихватил по дороге из ванной.

– Ген, – сказала она с подушки. – Посиди со мной минуту. Ты уже всё что можно сюда принёс.

Я оглядел столик и возразить не смог. Вода, нетронутая липа, кружка из-под малины, между ними градусник, с краю телефон на проводе, а поверх всего платки. На стуле два пледа, второй я притащил непонятно зачем, в спальне было тепло. Таблетки тоже тут были, лежали возле банки малинового варенья.

Сел на край кровати. Она вытащила руку из-под покрывала, нашла мою и накрыла сверху, и ладонь у неё была горячая, как кружка.

– Как день прошёл?

– Да ничего особенного. Доску у вольера прикрутил, щель закрыл, где ёж сидел. Барон ходил проверял и обиделся. Бабушке звонил.

– Как она?

– Хорошо. Давление сто тридцать пять, таблетки по бумажке, в огород не лезет, сидит на лавке и смотрит, как он зарастает. Маркиз её простил, залез на подушку. Тебе привет передавала и велела малины заварить.

– Заварил. – Она улыбнулась, не открывая глаз. – Вот это правильно. Липу убери.

Мы так и сидели. Я держал её руку и больше ничего не приносил, и это оказалось самой трудной частью вечера. Руки требовали занятия, а занять их было нечем, всё, что можно было принести, уже стояло на столике и висело на стуле.

Перед сном она выпила чай с малиной. Разделась, я проверил, что телефон под рукой, померил ещё раз и получил тридцать восемь ровно. Она уснула быстро, на боку, подложив ладонь под щёку, как спят дети и очень уставшие взрослые. Барон лёг на пол с её стороны. Я лёг рядом, поверх покрывала, не раздеваясь, и лежал.

Спать я не собирался. В доме было тихо той тишиной, которая бывает, когда один человек спит, а второй слушает, и слушает не тишину, а его. Лера повернулась на другой бок, и я это услышал. Барон вздохнул на полу, длинно, с присвистом. Где-то на улице проехала машина, свет от фар прошёл по потолку слева направо и ушёл. Я смотрел в потолок и считал. Час ночи – ибупрофен. Три – парацетамол. Между ними ничего, только слушать.

* * *

В три я проснулся оттого, что она горела.

Я всё-таки уснул, и во сне рука лежала у неё на плече, и плечо было таким, что рука проснулась первой, а я за ней. Сел. Лера дышала часто, коротко, глаза закрыты, волосы на висках мокрые и прилипли. Я нашёл градусник в темноте, вставил ей под руку, она не проснулась.

Тридцать девять.

Ибупрофен уже можно. Я разбудил её, посадил, дал таблетку и воду, она выпила, не открывая толком глаз, и легла обратно. Я сидел рядом и смотрел на часы в телефоне, и минуты на них шли так, как идут в приёмной, где тебя вызовут, но неизвестно когда. Полчаса. Померил. Тридцать девять. Ни на одну десятую. Таблетка была внутри, а цифра стояла, как стоит стрелка на манометре, когда компрессор уже работает, а давление не растёт, и ты понимаешь, что где-то травит.

Я пошёл на кухню. Миска, вода из-под крана, чуть теплая, комнатной температуры. Бабушка так делала, когда я в детстве горел, и руки помнили это лучше головы, голова в тот момент вообще мало что помнила. Полотенце.

Лера открыла глаза, когда я поставил миску на столик.

– Это что?

– Обтирать тебя буду.

– Не надо.

– Надо. Таблетка не берёт.

Я откинул покрывало. Она подтянула ноги, как от холода, и сказала уже с интонацией, которой у неё час назад не было:

– Ген, мне холодно!

– Тебе жарко. Тридцать девять.

– Мне холодно, я лучше знаю как мне!

Я намочил полотенце, отжал, взял её руку и провёл от плеча к запястью. Она дёрнулась и зашипела. Честно зашипела, как кошка, которую взяли поперёк живота.

– Уйди. Ген, уйди с этой тряпкой.

– Вторую руку.

– Не дам.

Я взял вторую. Провёл. Она ругалась. Не матом, Лера матом не ругается, но всё, что было в её словаре ниже мата, она мне высказала, и словарь оказался шире, чем я думал за полгода. Потом сменила тактику. Голос стал тонкий, детский.

– Ген. Пожалуйста. Не надо. Мне правда холодно. Я потом сама.

– Потом будет сорок. Ноги.

Ноги она не дала. Она подтянула покрывало и ушла под него целиком, с головой, и оттуда сказала глухо, как из окопа:

– Всё. Я в домике.

Я взялся за покрывало и потянул. Она держала изнутри. Крепко держала. Я потянул сильнее, она вцепилась сильнее, и я подумал, что для человека с тридцатью девятью у неё на удивление приличный хват. Потом покрывало поддалось, я его сдёрнул, и в этот же момент она отпустила и ушла.

В прямом смысле. Перекатилась на другую сторону кровати, встала на ноги, босая, в футболке, и пошла вокруг кровати, так, чтобы кровать оказалась между нами. Встала с той стороны, держась за спинку, растрёпанная, с горящими щеками, и смотрела на меня оттуда, как смотрят через баррикаду на превосходящие силы противника.

Я стоял с мокрым полотенцем в руке. Три ночи. Женщина, с которой я пять минут назад лежал в одной кровати, стояла напротив меня через матрас и держала оборону.

– Лер.

– Не подходи.

– Лер, ты сейчас упадёшь.

– Не упаду.

Она качнулась. Я обошёл кровать, три шага, она попыталась обойти с другой стороны, но ноги у неё были ватные, она сама говорила, и до угла она не дошла. Я взял её за плечи, повернул, посадил на кровать. Она сидела и смотрела на меня снизу вверх с обидой, на которую у неё ещё хватало температуры.

– Лер, ну нужно. А иначе скорую вызывать сейчас будем. И тебе уколы будут делать.

– Скорую. – Она усмехнулась, и в этой усмешке была вся Лера, вся, целиком, с её складами и переговорами. – Да она сюда будет ехать в лучшем случае к обеду.

– Вот и терпи.

Она легла и отвернулась. Я обтёр ей ноги, спину, шею. Она не двигалась, дышала громко и каждый раз, когда полотенце касалось кожи, сначала вздрагивала, а потом говорила, что «холодно». Говорила она это уже без всякой надежды, просто чтобы я знал, на чьей стороне в этой спальне правда.

Через двадцать минут градусник показал тридцать семь и шесть, а ещё через полчаса ровно тридцать семь, и она уснула по-настоящему, глубоко, перестав ворочаться. Я сидел на полу у кровати, спиной к стене, с пустой миской рядом, и Барон подошёл и положил морду мне на колено. Я гладил его по голове и не думал ничего, и это был лучший час за всю ночь.

Думать я начал позже, и тогда мне и открылась цена, которую до этой минуты я считал совсем другой. К обтиранию и к крикам я был готов, я к ним готовился ещё на кухне, когда наливал воду в миску. Расплата лежала в стороне от всего этого. Когда дело было сделано, когда миска опустела и полотенце повисло на спинке стула, у меня освободились руки, и занять их стало нечем. Работать я умею как мало кто. В прошлой жизни я ждал решений на суммы, которые в этой спальне никто вслух не произнесёт, и ждал спокойно, потому что в любом ожидании у меня оставался следующий ход, и я его видел, потому что всегда можно позвонить нужному человеку, надавить через третьего, пообещать долю, предложить условия, от которых не отказываются. Сейчас ходов не осталось ни одного. Был градусник на тумбочке, и ему нечего было предложить, он не брал взяток и не отвечал на звонки. Он просто показывал цифру, а мне оставалось сидеть на полу и смотреть, как эта цифра меняется сама по себе, без малейшего моего участия.

Утром её снова пришлось обтирать. С тем же боем, только короче, у неё уже не было сил бегать вокруг кровати, она только ругалась в подушку и один раз попыталась вырвать мокрое полотенце.

* * *

В восемь она попыталась встать. По инерции, я это видел, тело помнило будни лучше, чем она. Села, спустила ноги, посидела и стала искать глазами, что надеть.

– Что тебе сегодня надо сделать? – спросил я.

Она подумала.

– Проконтролировать Машу по договору. Позвонить Алишеру, там срок. Посмотреть…

– Маше напиши. Алишеру напиши, что перезвонишь в понедельник. Остальное подождёт.

Она посмотрела на меня, потом на свои босые ноги на полу. Я не сказал «останься дома», это её работа и её слово, и я в них не лез. Она сказала это себе сама, я видел по тому, как ноги вернулись под покрывало.

– Дай телефон, пожалуйста.

Написала Маше. Сама, я стоял и не подсказывал. Потом отдала мне телефон и легла лицом к окну.

Врача я вызвал платного, чтобы приехал наверняка и к названному часу. Приехал в одиннадцать, мужчина лет пятидесяти, с чемоданчиком, в бахилах, послушал, посмотрел горло, померил температуру, взял мазки. Барон остался внизу, и я видел врача так же, как видел аптечную девушку. Фон у него был серо-зелёный, ровный, рабочий, без единой тревожной искры. Так выглядит человек, который такие спальни видит по пять раз в день и ничего страшного в этой не увидел. Мне это сказало больше, чем всё, что он потом произнёс.

– Что давали?

Я перечислил. Ибупрофен, парацетамол, чередовали, противовирусное, обтирали.

– Водой?

– Водой.

Он кивнул.

– Всё правильно делали. По старинке с уксусом мешают, но это лишнее. Дальше так же. Если выше тридцати девяти и не сбивается час, звоните. Если сыпь, если дышать трудно, звоните сразу. Пить много. Горло полоскать. Дня три так, потом легче.

Он ушёл. Я закрыл за ним дверь, вернулся в спальню и посмотрел на Леру. Она лежала и смотрела на меня.

– Слышала, что врач сказал?

Она хмыкнула. Одобрительно, по-моему. Потом закрыла глаза.

* * *

К обеду она захотела вниз. Наверху ей было душно и одиноко, сказала она, и я помог ей спуститься. Она шла по лестнице, держась за перила и за меня, и легла на диван у камина.

Я принёс воду, малину, положил на подлокотник телефон. Она накрылась лёгким покрывалом и уснула почти сразу, провалом, как засыпают после плохой ночи.

Толяну я написал, что сегодня не приеду. Он ответил через минуту: «Понял. Всё по плану, Крылов льёт». Полгода назад я бы перезвонил и выяснял, что именно льёт. Сейчас убрал телефон и пошёл за наушниками.

И только после этого открыл облако.

Ноутбук на кухонном столе, так, чтобы видеть диван.

Открыл облако. Файлов было шестнадцать. Я открыл сначала не их, а список того, что уже ушло Захарову, я его составлял тогда же, весной. Весной к нему ушла офшорная схема вместе с подписями Ланского и двумя разговорами о том, куда и как выводить деньги. Всё остальное лежало нетронутым, и его я сегодня собирался пройти от начала до конца, при дневном свете, на кухне, с женщиной, которая спит в трёх метрах и ни одного из этих голосов в жизни не слышала.

Я открыл первый файл. Артур и Ланской в кабинете, я узнал его по эху, там всегда гуляло эхо от высокого потолка. Они обсуждали доли, кто сколько получает, если один из партнёров «выбывает». Ланской произносил это слово без малейшей заминки, для него оно было термином из учебника и ничего за собой не тянуло. Потом пошли цифры, много цифр, и я слушал их и смотрел на диван, где спала Лера.

Во втором файле был тот же кабинет, только другой день, незадолго до события с аквалангом. Ланской втолковывал Артуру, почему соглашение надо подписать непременно до конца месяца, и когда Артур забеспокоился, заметит ли Викторов, ему объяснили, что Викторов как раз улетает и до бумаг ему будет не добраться.

Я поставил запись на паузу и посидел так с минуту, глядя в столешницу. Он знал про Мальдивы. Про отпуск, который я тогда выкроил себе, ткнув пальцем в первое свободное окно в календаре, юрист моего партнёра знал за месяц вперёд и строил на этом сроки. Я сидел на кухне и слушал, как двое спокойно, по-деловому планируют мою жизнь в моё отсутствие, и было это похоже на то, как слушаешь запись собственного голоса, узнаёшь каждое слово и всё равно не веришь, что это ты.

Лера пошевелилась. Я снял наушники, подошёл. Она повернулась на другой бок, не просыпаясь, я поправил покрывало и вернулся к столу.

Третий, четвёртый. Ланской, Ланской. Доли, соглашение, даты. Это Захарову можно и нужно, потому что тут человек, рисовавший схему, его голос и его даты. В этих записях я только тот, кого обсуждают в третьем лице.