Текст книги "Таксист из Forbes 10 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Таксист из Forbes 10

Глава 1

Он кивнул, пододвинул клавиатуру и поднял на меня глаза.

– Слушаю.

Я рассказал. Про Семёна, который пришёл накануне до пожара. Про то, что он представился от Олега Константиновича и предложил продать гараж вместе с землёй. Про то, что я отказался, а он ушёл и ничего мне тогда не сказал такого, что можно было бы назвать угрозой. Про пожар через неделю. Про Лёху в подсобке. Говорил я спокойно, потому что готовился, и потому что вслух это оказалось легче, чем я думал по дороге. Следователь печатал, не глядя на клавиатуру, и время от времени глаза с монитора на меня.

– Про Семёна мы знаем, – сказал он, когда я дошёл до его отъезда. – Его визит зафиксирован, есть запись с камеры соседнего бокса. Дата совпадает с вашей. Что он говорил, мы, понятно, не слышали. Вы говорите, угроз тогда не было?

– Не было. Он предложил, я отказал, он сказал «подумайте» и уехал.

– Хорошо. Дальше.

И тут я понял, что ловить меня он не собирается. Ему было нужно, чтобы мои слова легли рядом с записью с камеры и с чем-то ещё, что уже лежало в этой папке. Захаров вчера сказал «ждали момент», и вот он, момент, на столе передо мной, с датой и пожелтевшим уголком.

Про похороны я рассказывал медленнее. Мужик в кожанке, в такой же как и Семён был. Но не Семён, другой, я его до того не видел и после не встречал. Подошёл, когда все уже расходились. Говорил намёками. Хороший человек погиб. Вдова молодая, ребёнок маленький, времена нехорошие. И потом: «Ты думай, что следакам писать. Думай». И ушёл.

– Дословно? – спросил следователь.

– Дословно вот это, последнее. Остальное по смыслу, я за каждое слово не поручусь.

– Прямых угроз он не высказывал?

– Прямых нет.

– Как вы его поняли?

– Я его понял так, что если я буду разговорчивым, проблемы будут не у меня. У Оли и у Тёмы.

Он печатал. Потом остановился и посмотрел на меня.

– То есть первоначальные показания вы дали не полностью?

– Да.

Одно слово, и вышло оно скверно. Так вообще выходит правда, когда прикрыться нечем. Я сидел на казённом стуле, и мне было стыдно и за него, за того Гену, и за себя, который полгода смотрел на него свысока. Следователь ничего не сказал. Впечатал мой ответ и пошёл дальше.

– Почему сейчас решили дополнить?

– Потому что теперь есть кому меня выслушать. Тогда не было.

Он на это кивнул, и по серому у него прошло короткое тёплое и погасло. Дальше пошли вопросы по мелочи. Во сколько приходил Семён. На какой машине, если видел. Был ли кто-то при разговоре. Кому я рассказывал о визите до пожара. Я отвечал, что помнил, а где не помнил, говорил «не помню», и он это тоже впечатывал, без раздражения.

– Ваш рассказ не первый кусок, который ложится в эту схему, – сказал он под конец, отправляя протокол на печать. – Я вам это говорю, чтобы вы не думали, будто говорили в пустоту. Прочитайте, подпишите каждую страницу, если всё верно.

Я прочитал. Всё было верно. Подписал. Почерк опять вышел Генин, и в этот раз меня это не царапнуло, скорее наоборот. Пусть будет его почерк. Он его заслужил.

* * *

Вышел я в половине третьего и постоял у крыльца, глядя на тополь через дорогу. Ждал внутри себя чего-нибудь – дрожи в руках, головной боли, отката. Ничего не было. Прошло, как проходит техосмотр. Приехал, сдал, забрал бумагу, уехал.

И вот от этого стало не по себе сильнее всего. Он тогда сидел в этом кабинете один, с обещанием молчать, купленным чужой безопасностью, и вокруг него не было никого. Сегодня я вышел из того же здания, а вокруг работали люди, у которых есть запись с камеры и папка с уголком, и Ройтман на телефоне, и Захаров в Подольске со своей ровной сталью. Дроздов, конечно, ходит где-то с наличными и выключенным телефоном, и посадить пока некого, Ройтман это сказал честно. Но бумаги подняли. Дело двигалось. Впервые за всё время оно двигалось само, без того, чтобы я толкал его обеими руками, и я стоял у крыльца и не мог решить, радоваться этому или считать.

Считать. Ещё одна галочка в ведомости Захарова, а ведомость он мне вчера показал, даже не открывая.

Ройтману я позвонил из машины. Сказал: всё прошло, подписал, Семён у них есть на записи. Он помолчал секунду и сказал «хорошо», и по этому «хорошо» стало ясно, что он тоже считает. Про Захарова я ему говорить не стал. Пока. То, что он обещал сказать, что скажет потом – он тоже не сказал.

* * *

Магазин был большой, у трассы, и я в нём был вчера, и охранник у входа меня, кажется, узнал. Фарш взял говяжий со свининой, пополам, на развес, чтобы видеть, что кладут. Картошки два кило для пюре. Молоко. Масло дома лежит, не брал. Хлеб нужен был и в котлеты, и на стол, взял два. Яйца у нас были. К чаю подумал и взял разных пряников, баранок и печенье, потому что торты Ольга Николаевна, судя по описанию, есть не станет, а пряник, может, и съест, если сочтёт его правильным.

Стоял в очереди с фаршем в корзине и улыбался. Час назад я объяснял следователю, почему смолчал в деле о гибели человека. Теперь выбирал картошку. Масштаб у этой жизни меняется каждые полчаса, и я, похоже, притерпелся.

* * *

Домой я приехал без пяти шесть. На крыльце разминулся с горничной, она уже уходила, с сумкой через плечо, и сказала: «Добрый вечер, Геннадий Дмитриевич, всё убрано, полы, окна тоже». Я поблагодарил. Лера, значит, вызвала её отдельно, на пятницу, ещё вчера, и мне об этом забыла сказать. Молодец. Дом внутри блестел ровно настолько, чтобы не выглядеть музеем. Подушки «пёстрые» лежали на диване. Миска Барона стояла на кухне, где стоит всегда. Я на неё посмотрел и оставил как есть.

Барон пошёл за мной, лёг у стола, на своём месте, откуда видно плиту. Пахло от него по-прежнему морем.

Картошку почистил первой, ей вариться дольше всего. Восемь крупных клубней, разрезал пополам, залил холодной водой, посолил, поставил на сильный огонь. Пока грелась, занялся фаршем. Два ломтя хлеба без корки замочил в молоке, дал разбухнуть и отжал. Фарш вывалил в миску, добавил яйцо, хлеб, мелко резаный лук, соль, перец из мельницы. Мешал руками, ложкой это не мешается, и мешал долго, пока масса не стала однородной и не начала липнуть к ладоням. Котлеты лепил мокрыми руками, чтобы фарш не приставал к ладоням. Вышло двенадцать штук, ровных и чуть приплюснутых, последняя мельче остальных, потому что фарша на неё не хватило. На сковороду с маслом, на сильный огонь, пока не схватятся коркой, потом убавить и под крышку. Кухня наполнилась запахом, от которого любое жильё превращается в дом, и я поймал себя на том, что стою с лопаткой посреди кухни и слушаю, как шипит. У бабушки в Дубках шипело так же.

Картошка тем временем сварилась, слил, бросил масла, помял. Попробовал с краю ложки и понял, что соли мало, добавил щепоть и попробовал снова. Вот теперь нормально. Даже, я бы сказал, хорошо.

Котлеты к этому времени тоже приготовились. Времени оставалось много, и я вымыл миску из-под фарша, протёр стол и подумал, что ужин получится домашний и даже семейный.

* * *

В начале восьмого пришло сообщение. «Забрала. Едем». Два слова и точка. Ни «всё нормально», ни смайлика.

Я посмотрел на эти два слова дольше, чем они того стоили, и убрал телефон. Стол накрывать не стал, пусть Лера решает, где кого сажать, я тут не советчик. Огурцы из Дубков порезал в миску. Хлеб. Достал тарелки, поставил стопкой у плиты. Барон следил за каждым моим движением, и в какой-то момент я сел рядом с ним на пол, спиной к шкафу, и посидел так, а он положил морду мне на колено.

Из аэропорта ехать час, если без пробок, а в пятницу вечером без пробок не бывает. Я ждал к девяти. Без четверти девять Барон поднял голову. Уши встали. Он посмотрел на дверь и гавкнул один раз, коротко, без злобы. Так он предупреждает, что кто-то подъехал, и второй раз не повторяет, раз мы уже поняли.

Я подошёл к окну. Ворота дрогнули и пошли в сторону. Фары Лериной машины вышли из-за них и вкатились во двор, и я вышел на крыльцо. Интерфейс молчал, Барон было дернулся к Лере, но я дал команду «рядом» и он остался у ноги, и вот теперь я об этом пожалел. Прочитать бы хоть что-нибудь.

Машина остановилась. Первой вышла Лера, с водительской стороны. Дверь она захлопнула сильнее обычного, и я это заметил. Губы у неё были сжаты, не в нитку, как позавчера утром, но близко к тому. Плечи подняты. Она посмотрела на меня через крышу машины, коротко, и во взгляде было одно слово. Потом. Я кивнул.

Они до дома ещё не доехали. Час в машине. И взрослая Валерия Сергеевна, у которой склады и Володя с рацией, вышла из этой машины дочерью, которая опять сделала что-то не так и пока не знает что.

Пассажирская дверь открылась.

Ольга Николаевна выбиралась из машины не спеша. Невысокая, ниже Леры, в светлом плаще, застёгнутом на все пуговицы, с короткой седой стрижкой, уложенной волосок к волоску. Сумка на локте. Указать в ней было решительно не на что: собранная женщина в возрасте, каких в аэропортах десятки, с прямой спиной и внимательными глазами. Она поправила ремешок сумки и оглядела дом. Потом двор. Потом Барона у моей ноги, и на нём взгляд не задержался вообще, прошёл насквозь, как через стекло.

Потом на меня. Быстро, спокойно, сверху вниз и обратно, – так проверяют счёт в ресторане, заранее зная, что сумма сойдётся.

Я пошёл ей навстречу. Барону шепнул «место», и он лёг на крыльце.

Она заговорила первой, ещё до того, как я дошёл.

– Добрый вечер. Вы, наверное, Геннадий?

Глава 2

– Геннадий, – сказал я и остановился в шаге от неё. – Добрый вечер, Ольга Николаевна. С приездом.

Она улыбнулась. Хорошо улыбнулась, широко, по-домашнему, так улыбаются соседке на лестнице, и на секунду я подумал, что Лера перегнула с ожиданиями. Потом заметил глаза. Глаза работали отдельно от улыбки. Они прошли по мне сверху вниз, задержались на обуви, на руках, на воротнике футболки, вернулись к лицу, и всё это уложилось в те две секунды, пока улыбка стояла на месте. Так в хорошем магазине смотрят на вещь, которую уже решили не брать, но из вежливости ещё повертят.

Руку я не протянул. Женщина её возраста руку протягивает первой, если захочет, а она не захотела, только наклонила голову с улыбкой, и от улыбки этой ничего не убавилось. Лера тем временем открыла багажник. Чемодан там лежал один, большой, светло-бежевый, на четырёх колёсах, глянцевый, без единой царапины на боках. На ручке висела кожаная бирка с инициалами. Чемодан этот стоил, я прикинул, как половина зарплаты Толяна, и покупала его, судя по всему, не хозяйка. Хозяйка его выбирала.

– Давайте я возьму.

– Ой, ну что вы. – Она посмотрела на чемодан, потом на меня, и улыбка стала чуть теплее. – Впрочем, если вам не трудно. Только осторожно, там флаконы.

Секунду она ещё держала взгляд, и я в этой секунде стоял и не дёргался. Потянись я раньше, чем она решила, вышло бы, что я у неё что-то забираю. Пусть отдаст сама. Она чуть повела ладонью в сторону багажника, как ведет официант в сторону стола.

Чемодан оказался килограмм на двадцать. Три дня у дочери, а вещей в нём было на две недели, и что-то стеклянное при подъёме мягко ткнулось в стенку. Флаконы, значит. Я это отметил и отложил, потому что с этой женщиной, судя по всему, отмечать придётся много.

– Мам, пойдём в дом, – сказала Лера. – Устала же с дороги.

– Пойдём, доченька. Показывай.

Ольга Николаевна пошла первой, и я пропустил Леру и пошёл замыкающим. Барон лежал на крыльце, где я его положил, и голову поднял, когда она проходила мимо, но не встал. Она посмотрела на меня, коротко, через плечо, сначала на собаку, потом на меня, и я понял, что «место» она заметила и куда-то себе записала. Что именно записала, я не знал, и хорошо, что не знал, потому что Барон был в трёх метрах и вокруг меня стояла обычная человеческая тишина.

В прихожей она сняла плащ, повесила его на крючок сама и поправила перед зеркалом волосы. Волосы поправлять было незачем, они лежали волосок к волоску, но она провела по ним ладонью, посмотрела на себя ещё секунду и осталась довольна. Ногти у неё были в тон помаде, тёмная вишня, ни одного скола. Потом она постояла посреди холла и осмотрелась, как ходят по чужой квартире перед покупкой: лестница, полки, окно, пол под ногами. На подушках на диване взгляд задержался. Она ничего не сказала. Улыбнулась чуть шире и выдохнула носом, негромко, и этот выдох у неё, похоже, заменял целое предложение. Лера рядом со мной выпрямила спину.

Я молчал и нёс чемодан. Объяснять, почему подушки пёстрые, никто не просил.

* * *

Гостевая была наверху, в конце коридора, окном в сад. Лера включила свет и стала показывать, и показывала она это явно не в первый раз, я это слышал по голосу.

– Вот кровать, бельё свежее. Ванная за этой дверью, полотенца на полке, большое и маленькое. Если ночью прохладно, плед в шкафу, на верхней полке.

Коротко, по делу. Я поставил чемодан у стены, колёсиками к плинтусу, и отошёл к двери, чтобы не торчать посреди комнаты. Ольга Николаевна прошла к окну, отодвинула штору, посмотрела в темноту, где ничего не было видно, кроме фонаря у вольера, и штору задёрнула. Потом подошла к зеркалу над комодом, наклонилась к нему и посмотрела на себя при верхнем свете.

– Зеркало здесь одно? Мне бы с подсветкой, я прошлый раз говорила. Ну, или хотя бы лампу поближе.

– В ванной есть, мам, с подсветкой.

– Ну, справлюсь. – Она выпрямилась. – Хорошая комната, доченька. А это всё давно у вас так обустроено?

Про комнату в этом вопросе было только первое слово. Лера набрала воздуха, и я увидел, как у неё пошёл вверх подбородок.

– Мам, я в этом доме…

Я взял её за локоть. Не сжал, просто положил ладонь, и она замолчала на полуслове, и я ответил вместо неё, глядя на Ольгу Николаевну.

– Дом Лерин. Я здесь с весны. Если вы об этом.

Ольга Николаевна кивнула и улыбнулась мне так, будто я сказал что-то очень милое.

– Ну конечно. Как считаете нужным, вы же взрослые люди.

Она посмотрела на мою ладонь на Лерином локте, задержалась на секунду, и я руку не убрал. Лера под ладонью была натянута, как трос на лебёдке, но молчала. Тон она считала. Я не оправдывался, я отвечал на вопрос, и оправдываться ей тоже стало не с чего.

– Ужин через десять минут, – сказал я. – Котлеты и пюре. Вы пока располагайтесь.

– Спасибо, Геннадий. Вы очень любезны.

Мы вышли, и Лера прикрыла дверь, и на лестнице шепнула «спасибо» одними губами. Я пожал плечами и пошёл в кабинет, снял со стола настольную лампу и отнёс наверх. Постучал, поставил на комод у зеркала, включил. Ольга Николаевна в это время раскладывала на кровати косметичку размером с мою аптечку в сервисе, подняла голову и сказала «о, спасибо», и это «спасибо» было уже на градус теплее, чем в прихожей. Градус я взял. С такими людьми градусы берут по одному.

* * *

Стол накрывала Лера. Я в это не лез, ей сажать. Мать она посадила спиной к окну, себя напротив, меня сбоку, между ними, и я это место принял и понял, что сегодня оно мне и отводилось. Сидеть посередине. Барон лёг в холле у камина, на своём коврике, и от стола до него было метров восемь. Это значило, что весь ужин я буду обычным мужиком с обычными ушами и читать Ольгу Николаевну придётся так, как читают люди, по рукам и по паузам. Я не жаловался. Могло быть хуже, у Захарова, к примеру, и с интерфейсом ничего не прочитаешь.

Ольга Николаевна спустилась к столу, успев поправить макияж. Помада была освежена, я это видел по чёткому краю, и от неё чуть веяло духами, которых еще несколько минут назад в прихожей не было. К ужину с дочерью и таксистом она собралась как на выход. Лера достала белое, сухое. Ольга Николаевна накрыла бокал ладонью на середине.

– Полбокала, доченька.

Тост сказал я, потому что кто-то должен был, а Лера смотрела в тарелку.

– За то, что долетели. С приездом, Ольга Николаевна.

Чокнулись. Она отпила глоток, поставила бокал, и на стекле остался вишнёвый след, ровный, как штамп. Взяла нож и вилку и разрезала котлету пополам. Посмотрела на срез. Я смотрел, как она смотрит, и вспомнил, что сам эту котлету проверял на сковороде, ножом, потому что термометра у нас нет. Срез был серый, без розового. Она положила кусочек в рот, прожевала и ничего не сказала, и это, наверное, было самое высокое, что котлета могла от неё получить.

– Ну, рассказывай, доченька. Как у тебя дела? Как бизнес?

Лера рассказала. Про сертификаты, про Рината, который сам себя запугал, про склад. Говорила она чуть быстрее, чем со мной, и чуть подробнее, чем нужно, и Ольга Николаевна слушала, кивала, улыбалась и в конце сказала:

– Много ты на себя берёшь. Всегда брала. Ну, тебе виднее, конечно.

– Мам, это работа.

– Я и говорю, работа. Я же не спорю. – Она отрезала ещё кусочек, маленький. – Я просто помню, как ты в семнадцать лет собралась в Москву. Все вокруг: куда, зачем, девочка одна. А я сказала: пусть едет. Кто бы ещё сказал? Отец бы не отпустил, царствие небесное. Я отпустила. И вот, пожалуйста, результат.

Она обвела вилкой стол, дом, окно, и в этом жесте Лера с её складами и сертификатами была результатом, а Ольга Николаевна – причиной. Лера смотрела в тарелку. Про семнадцать лет она мне рассказывала иначе, с чемоданом и ста двадцатью рублями, и там никто никого не отпускал, там уезжали. Я на неё не посмотрел. Ей и без моего взгляда было куда деть глаза.

– А Стас как? – спросила Лера, и спросила, я думаю, чтобы увести разговор от себя.

– Ой, не спрашивай. – Ольга Николаевна отложила приборы, и лицо у неё стало озабоченное, но озабоченное красиво, без единой лишней морщины. – Стас как Стас. Работает. Живёт. А вот девица у него, я тебе скажу, никудышная. Я к ним приехала в прошлое воскресенье, без предупреждения, я всегда без предупреждения, чтобы видеть как есть. И что я вижу? Раковина полная, на плите вчерашнее, она сидит с телефоном. Ногти сама себе красит, представляешь? Сама. Я ей ничего не сказала, я человек воспитанный. Я просто вымыла посуду. Молча. Она поняла. Надеюсь.

– Мам, они взрослые люди.

– Взрослые. – Улыбка. – Если б не я, твой брат до сих пор сидел бы в той квартире с плесенью на кухне. Я ему ремонт организовала. Я прораба нашла, я плитку выбирала, я с ними два месяца воевала за кривой угол. Он мне потом сказал: мам, я бы не смог. Правильно, не смог бы. А эта – что она может? Борщ сварить не может. Я спросила, она говорит, мы не едим первое. Не едят они первое. Я в её годы двоих кормила и работала.

Лера промолчала, и я по тому, как она подняла бокал и не отпила, понял, что про «двоих кормила» она слышала уже много раз и каждый раз в этом месте молчала. Ольга Николаевна вздохнула, аккуратно, и вернулась к котлете.

– Ну ничего. Я с ней поговорю. Не сейчас, я момент выберу. Я умею.

В этом я не сомневался. Про момент она сказала так, что мне на секунду захотелось предупредить девицу, которую я никогда не видел.

Потом она положила приборы на край тарелки, крест-накрест, промокнула губы салфеткой, не смазав помаду, и повернулась ко мне. Улыбка стала шире. Такой широкой у неё ещё не было, а глаза под ней остались там же, где были в воротах, и работали так же.

– А вы чем занимаетесь, Геннадий?

– Мам, у Гены свой сервис, автомобильный, в Серпухове, я же гово…

– Валерия. – Мягко, с улыбкой, не поворачивая головы. – Я у Геннадия спрашиваю. Дай человеку сказать.

Лера замолчала, будто её выключили из розетки. Я положил вилку.

– Автосервис. Диагностика, ремонт, шиномонтаж, недавно открыли мойку и кузовной цех. Сейчас достраиваем ангар, будет полноценная станция. Людей десять, с бухгалтером одиннадцать. До этого работал в такси, иногда и сейчас сажусь за руль.

На этом я остановился. Цифр минимум, жалоб ноль, хвастаться нечем. Она слушала, наклонив голову, и улыбка не сходила, и я ждал. Ждать я умею, столы у меня в прошлой жизни были другие, а ждать за ними приходилось так же.

– Как интересно, – сказала она. – Сейчас ведь всё нестабильно, особенно в маленьком бизнесе. У меня знакомая есть, Тамара, у неё сын кафе открыл на первом этаже, с окнами на сквер. Я ей тогда сразу сказала: Тамара, год, не больше. Она на меня обиделась, месяца два не звонила. Через восемь месяцев закрылись, и она мне сама позвонила, плакала в трубку. Я такие вещи вперёд вижу, у меня на это чутьё с молодости.

– Поэтому кредитов и не беру, – сказал я. – Строю на свои. Если и закроюсь, то тихо, без чужих денег и без чужих слёз.

– Так ответственность-то какая на вас. Люди же, у каждого семья, дети.

– Люди. Я про это вспоминаю каждое пятое и двадцатое, когда зарплату выдаю.

– Ну, это, конечно, совсем не тот размах, что у Валерии. – Улыбка. – Я без обид, Геннадий, вы же понимаете, я как есть говорю, я никогда не юлила.

Лера дёрнулась, я это увидел краем глаза и успел раньше.

– Размах другой, тут и спорить не с чем. У Леры контейнеры из Намангана, у меня «Логаны» из Подмосковья. Только в «Логан» тоже кто-то должен масло залить, и лучше бы честно, иначе человек потом полгода ездит и не знает, что у него под капотом.

Ольга Николаевна помолчала, взяла бокал, отпила, поставив рядом с первым следом на стекле второй, точно такой же.

– Честность – это сейчас редкость. Молодец, что держитесь. Я всегда говорила и говорю: мужчина должен держаться, тогда и вокруг него всё стоит. Лерин отец держался, сколько мог, царствие небесное, а последние годы уже я за нас двоих держала и дом, и его самого.

Согласие это было или укол, я не разобрал и разбираться не стал. Аналитик у меня внутри к этому времени уже устроился за столом и прикидывал, за какие рычаги эту женщину берут и с какой стороны к ней заходят. Я его отправил обратно. Напротив сидела мать Леры и ела мою котлету, и слабых мест я в ней искать не собирался.

Дальше ели молча, и молчание было вроде поездного, когда уже поздоровались и рано прощаться. Лера подложила матери огурцов, та сказала «спасибо, доченька, мне хватит» и один всё-таки съела. Спросила про Воронеж, и Ольга Николаевна ответила, что сухо, что у соседки снизу опять течёт стояк, а управляющая компания третий месяц пишет отписки.

– Соседка ко мне пришла, плачет. Я говорю: Галя, чего ты плачешь, ты письмо напиши. Она: я не умею. Ну, я и написала. Я им так написала, что на следующий день сантехник стоял у неё в ванной, как миленький. Теперь весь подъезд ко мне ходит. Я не отказываю, мне не трудно, я просто удивляюсь, почему люди сами не могут.

Про пряники она сказала «потом, с чаем, если вы не против», и я понял, что чай будет, а значит, вечер она ещё не закрыла.

Барон за весь ужин к столу не подошёл. Лежал у камина, положив морду на лапы, и смотрел на нас, и один раз я поймал на нём взгляд Ольги Николаевны. Взгляд прошёл по собаке и вернулся к тарелке. Она не спросила, зачем в доме собака, и про шерсть тоже не спросила. Пёс лежал у камина, потому что ему сказали лежать, и это, похоже, пошло в ту же графу, куда у неё складывалось всё остальное.

* * *

Спать легли поздно. Чай с пряниками, потом ещё полчаса, и за эти полчаса я узнал, что кардиолога для себя Ольга Николаевна нашла сама, «пока Валерия год обещала», что Стасу она подобрала работу через свою бывшую ученицу, «он бы сам в жизни не додумался», так и ездил бы на своей фуре, и что в её подъезде старшая по дому она, потому что «больше некому, я пробовала отказаться, не отпустили». Ушла к себе в одиннадцать, сказав «спокойной ночи» нам обоим, одинаково, с одинаковой улыбкой, и я услышал, как наверху щёлкнул замок. Наши двери не запираются. Её запиралась.

В спальне Лера села на край кровати, не раздеваясь, и посидела так. Потом легла назад, поперёк, раскинув руки, и выдохнула в потолок.

Я сел рядом и снял с неё туфлю, потом вторую, потому что она про них забыла.

– Я боялась, что будет хуже.

– Ну, это же твоя мама, – сказал я.

– Я думала, что она скажет что-нибудь про тебя. Прямо. А она сказала «честно, редкое слово, молодец». Ты видел, как она улыбалась, когда про работу спрашивала?

– Видел.

– Это её рабочая улыбка. Она с ней в поликлинике регистратуру строит. – Лера закрыла глаза. – Ты слышал про Москву? Как она меня отпустила?

– Слышал.

– Она меня не отпускала. Она со мной три дня не разговаривала. А теперь «отпустила». Она так про всё. Если что-то получилось, значит, это она. Если не получилось, значит, её не послушали. – Лера помолчала. – Стасу правда с девчонкой повезло. Нормальная девчонка. Ногти сама красит, потому что они на ипотеку копят. Я знаю, я им помогаю.

– Ты маме это сказала?

– Да ни в жизни. Тогда бы ипотека тоже стала её.

Она открыла глаза и посмотрела на потолок.

– Лампу ты зря принёс. Теперь она будет считать, что ты понял, что ей нужно. Это хуже, чем если бы не понял.

– Пусть считает.

Лера уснула раньше, чем я разделся, так, как и лежала – поперёк кровати, и я аккуратно перекатил её на подушку, стараясь не разбудить. Она не проснулась. Барон внизу вздохнул на весь дом и я спустился вниз, взял поводок и мы прошлись по улице до КПП и обратно. У камина он с некой укоризной посмотрел на меня, но без напоминаний лег на свой коврик сам.