Текст книги "Таксист из Forbes 10 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Глава 3

Утром Барон ушёл во двор, как и было задумано. Лера сама его выпустила, до того как мать спустилась, и вернулась, отряхивая ладони. Решение своё она держала. Держать его на глазах у матери оказалось труднее, чем принимать в машине.

Ольга Николаевна спустилась в половине девятого. Спустилась она с полным макияжем, на который, если я правильно помню Марго, уходит минут сорок, и в светлой блузке, отглаженной, и волосы у неё лежали так же, как вчера, только теперь я знал, что для этого понадобилась лампа. Она села за стол на место, куда её посадили вечером, и положила руки перед собой, и ногти на белой скатерти смотрелись как вишня на торте.

– Валерия, мне чай. Не кофе. И без сахара, ты помнишь, да, доченька?

– Помню, мам.

– И хлеб подсуши, я мягкий не ем, у меня от него…

– Помню.

– Ну вот и умница. Я тебя хорошо воспитала, что ни говори.

Лера пошла к тостеру. Я сидел с кофе и смотрел, как она идёт, и как ставит хлеб, и как достаёт чашку матери, не свою кружку с котом, а белую, тонкую, и ставит на блюдце, чего в этом доме не делали никогда. Мне хотелось встать и сделать это самому. Я не встал. Полезь я сейчас спасать, я бы забрал у неё то, что она в машине решила сама.

Барон был возле вольера, метрах в двадцати за домом, и интерфейс, соскучившись за ночь, включился без спроса.

Ольга Николаевна сидела напротив, и я впервые её увидел.

Фон у неё был плотный оранжевый, без единого просвета. Такой я видел у Орлова, когда он вёл меня по цеху. Власть. Уверенность, из которой выкачали воздух, потому что воздух ей ни к чему. Поверх оранжевого лежала тонкая пурпурная плёнка, вроде масляной на воде, и на языке от неё пошёл скрежет пенопласта, который тянут по стеклу. Домашнее вросшее высокомерие, такое носят десятилетиями и перестают замечать. И была ещё одна жилка, золотистая, тёплая, карамель на языке, и шла она не наружу, к дочери или ко мне, а внутрь. К себе. Она себя любила. Это было единственное тёплое, что там нашлось, и оно было отдано одному человеку, и человек этот сидел напротив меня с вишнёвыми ногтями. А под всем этим было пусто. Я поискал там хоть тоску, хоть щель для пальца, как ищут паутинку в чужом фоне, и не нашёл. Как она сказала, так и есть, и мир под это подстраивался с таким постоянством, что разницу между собой и миром она видеть перестала.

Вчерашние истории теперь складывались в одну. Стояк, ремонт у сына, Москва в семнадцать лет, кардиолог. Во всех этих историях в центре стояла она, и всё, что вокруг неё получалось, получалось из-за неё, и оранжевый на этом держался, как держится дом на фундаменте. Убери – и что останется? Я не знал. Она, думаю, тоже не знала и проверять не собиралась.

У Захарова была сталь, но сталь он держал, ему это стоило сил. Здесь держать было нечего. Здесь так было устроено.

Я отвёл глаза, потому что в упор это читалось втрое сильнее и от пурпура начинало давить в висках. Лера поставила перед матерью чай и подсушенный хлеб, Ольга Николаевна сказала «спасибо, доченька», и в оранжевом ничего не шевельнулось. Спасибо она говорила обслуживающему персоналу, и говорила ласково.

– Ольга Николаевна, сыр? – спросил я.

– Спасибо, Геннадий, я мало ем сыра. Фигура. – Улыбка. – В моём возрасте за ней приходится следить, а то дочь стесняться начнёт. Я в её годы весила на шесть килограммов меньше, между прочим. Я себя держу.

– Помидоры?

– Одну половинку.

Я положил половинку. Она кивнула. Разговор на этом кончился, и я не стал его оживлять. Короткие фразы, уважительный тон. Никто никого не спасает. Лера села со своей кружкой с котом, посмотрела на мать, на меня, и в её янтаре, который я видел через стол, стояла узкая ржавая полоса, и я её понимал. Но полоса не расширялась. Это уже было кое-что.

* * *

Мясо я мариновал вчера, пока варилась картошка, и за ночь бёдра в кефире с луком дошли как надо. Добавил лимон и перец, посолил. Уголь берёзовый, два мешка, розжиг щепками, а не жидкостью, потому что жидкость потом пахнет до вечера. Мангальная зона у нас за домом, возле бани, я его чистил на прошлой неделе и знал, что решётка встанет.

Ольга Николаевна вышла на террасу с чаем и села в кресло, в тени, метрах в семи от мангала, и села так, чтобы солнце не попадало на лицо. Наблюдать. Барон у вольера поднял голову на неё и опустил с грустным взглядом. Лера в кухне резала овощи, я видел её через окно, и по тому, как она держала нож, видел, что она слушает террасу.

– Вы уголь сразу весь высыпали? – спросила Ольга Николаевна. – У нас обычно подкладывают.

– Подкладывать буду позже, – сказал я. – Сначала нужно, чтобы взялся весь.

– Ну, вам виднее. Лерин отец всегда говорил, что у меня руки не для угля. – Она посмотрела на свои руки и улыбнулась им. – И был прав, между прочим. Зато я ему говорила, когда снимать. Он снимал, когда я говорила. Ни разу не пересушил.

– Правильно говорил. Шашлык – мужское блюдо, тут нам можно ошибаться, и никто не заметит.

– Я замечу, – сказала она добродушно.

Оранжевый на террасе лежал без движения, и я его не трогал, работал. Уголь занялся, пошёл белым, я выровнял его кочергой и стал нанизывать бёдра. На шампур по четыре, плотно, чтобы не крутились. Руки в кефире, лук лип к пальцам, и телефон в кармане зазвонил именно в этот момент, как звонят всегда.

Ройтман. Я вытер ладонь о полотенце, зажал телефон плечом.

– Слушаю, Герман Аркадьевич.

– Доброе день, Геннадий Дмитриевич. Я обещал сказать то, что не горит. Оно и не горит, но вы где-то на природе, судя по звуку, и слушать вам сейчас удобно.

– У мангала я, Герман Аркадьевич, шашлык одеваю на шампура.

– Надеюсь, новость моя шашлык вам не испортит. Так вот, о чем я. Вами интересовался Орлов.

Я насадил бедро.

– Ну, мы же с Романовым с ним дела ведём. Вы же их сопровождаете, он мог…

– Нет, Геннадий. – Ройтман меня оборвал, а делал он это не часто. – Он приходил ко мне. Под предлогом сделки, прилично одетый, с бумагами, всё как полагается. Только интересовало его не сопровождение. Его интересует ваша личная жизнь. Кто вы, откуда взялись, с кем живёте и на что. И знаете, что его интересует больше всего? Почему-то ноябрь.

Шампур у меня в руке стал тяжелее. Я положил его на бортик.

– Подумайте над этим, – сказал Ройтман. – Я таких людей вижу насквозь, я с такими много лет работал. Если он начал копать, он найдёт то, что ищет. Ума на это много не надо, надо только не останавливаться, а он, поверьте мне, не остановится.

– Спасибо, Герман Аркадьевич.

– Звоните, если что, Геннадий.

Гудки. Я убрал телефон, вытер руки ещё раз, взял шампур и насадил следующее бедро, потом следующее, и руки делали это сами. Ноябрь. Орлов нашёл шов. Он нашёл его в бумагах, потому что бумаги это показывали любому, кто положит их рядом. До ноября таксист с долгами, после ноября с адвокатом с Тверской. Я это знал давно, с того дня, как Панкратов пробил номер «Лексуса» и сказал «высокого полёта». И всё равно услышать это от Ройтмана было как получить по пальцам шампуром.

Ройтман тоже видел шов. Не мог не видеть. Он просто сидел по эту сторону и вопросов не задавал, потому что ему платили за то, чтобы не задавать. Орлову за это не платил никто.

– Проблемы? – спросила с террасы Ольга Николаевна.

– Работа.

– В субботу. – Улыбка. – У Валерии тоже вечно в субботу. Я ей говорю: доченька, нельзя так, я в твои годы выходные себе оставляла. Не слушает. Ну, вы люди занятые, я понимаю.

– В субботу, – согласился я и положил шампуры на мангал.

Мясо зашипело. Думать буду в понедельник. У меня сегодня мангал, на мангале бёдра без кожи, а на террасе женщина, которая обязательно найдёт в них жир.

* * *

Стол накрыли на улице, под навесом, рядом с мангалом. Лера вынесла рис, достала овощи с решётки, зелень. Хлеб, огурцы, которых у нас после Дубков было на месяц вперёд. Барон у вольера сел и смотрел на стол с надеждой, но так и не подошел и что он при этом думал, объяснять не надо.

Бёдра вышли как надо. Снаружи корка, внутри сок, я проверил первое сам, ножом, у мангала, пока никто не видел. Разложил по тарелкам. Ольге Николаевне положил два, потому что три было бы много, а одно мало.

Она ела не спеша, и ела красиво, я бы сказал, для кого-то. Отставленный мизинец, салфетка на коленях, кусочки маленькие. Разрезала бедро, посмотрела, отправила кусок в рот, прожевала. Отрезала ещё. И тут нож у неё остановился, она что-то поддела вилкой и сдвинула на край тарелки. Белесый кусочек с ноготь. Я его со своего места видел плохо, зато видел, куда он поехал и как, на виду, чтобы стол заметил. Оранжевый на ней расширился и потеплел.

Лера положила нож.

– Мам, это куриное бедро без кожи. Там нет жира.

– Валерия, я вижу, что я ем. – Улыбка. – Ты же знаешь, доченька, я с детства так. Не обращай внимания.

– Ты всегда видишь. Ты хоть раз что-нибудь съела, не отодвинув на край?

Вышло резко, она сама это услышала и покраснела. Оранжевый на террасе не дрогнул. Ржавое у Леры вспыхнуло и тут же ушло под бурый стыд с полынью.

– Ольга Николаевна, спасибо, что заметили. В следующий раз буду внимательнее.

– Пожалуйста, Геннадий. – Улыбка догнала. – Приятно, когда мужчина слышит. Это тоже редкость. Я Стасу говорю, говорю, а ему как горохом об стенку.

И стала есть дальше, так же, как до этого. Оранжевый лежал широкий и тёплый, она была права, ей это признали при дочери, и день у неё сложился. Лера смотрела на меня через стол, и в её янтаре ржавчина растворялась, а на её месте, если я не ошибся, поднималось что-то похожее на смех, который нельзя выпустить. Она опустила глаза в тарелку и принялась за рис.

Барон у вольера тявкнул один раз. Я к нему не пошёл. Сцену из этого делать было незачем, сцена уже была, и я её только что закрыл.

– Перец удался, – сказала Ольга Николаевна минут через пять. – Не чёрный. Валерия, ты видела? Не чёрный.

– Видела, мам.

– Снял раньше, – сказал я.

Лера за столом кашлянула в кулак.

* * *

– А знаешь, что я подумала, Лерочка, – сказала Ольга Николаевна, отодвигая тарелку. – Мы с тобой сколько уже вместе по магазинам не ходили? Почти год уже? Больше? Мне тут нужно кое-что посмотреть, а у нас в Воронеже этого нет, я узнавала. И мне бы к косметологу попасть, пока я здесь. У меня своя в Воронеже, но она в отпуске до пятнадцатого, а я так долго не могу, у меня режим. Найди мне кого-нибудь приличного, у тебя же наверняка есть.

– Есть, мам.

– Ну вот и позвони. Скажи, что мама из Воронежа, на один день всего, пусть найдут окно. Найдут, я тебя уверяю, им такие клиентки нужны.

Лера посмотрела на меня. Я смотрел на решётку, где оставался последний перец. Потом она выдохнула носом, почти как мать, только у неё это вышло без улыбки.

– Хорошо, мам. Сейчас позвоню.

Через час я стоял в воротах и провожал Лерину машину. Лера сидела за рулём в тёмных очках и в блузке, которую при мне надевала один раз, на переговоры. Ольга Николаевна опустила стекло, уже устроившись на пассажирском, и помахала мне ладонью.

– Не скучайте, Геннадий. Мы на девичник. – На последнем слове она звонко рассмеялась.

Стекло поехало вверх. Барон дошёл со мной до ворот, посмотрел вслед машине и лёг на своё место у крыльца, а я подумал, что девичник с этой женщиной похож, наверное, на техосмотр у придирчивого инспектора. Пошёл мыть шампура.

Вернулись они в начале одиннадцатого. К десяти я уже держал телефон в руке и два раза открывал Лерин номер, потому что «на пару часов» кончилось ещё в четыре, а в восемь Лера написала «скоро» и больше не писала. Фары вкатились во двор, я вышел на крыльцо, и Ольга Николаевна прошла мимо меня с двумя пакетами и словами «спокойной ночи, Геннадий, я просто с ног валюсь», и наверху щёлкнул замок. Лера вошла следом вообще без пакетов.

Оказалось, за восемь часов они были в одном торговом центре.

Она сходила в душ и упала на кровать ничком, в халате, даже не расстелив. Барон остался на террасе, интерфейс работал. Янтарь у Леры был тонкий, растянутый, вроде плёнки на молоке, а под ним лежал ровный серый туман без просветов, какой я видел у диспетчеров после суточной смены. Асфальт после дождя на языке. Злости в ней не было, была выжатость, и она про себя это понимала и всё равно не жаловалась.

– Ген, – сказала она в подушку. – Ты даже представить себе не можешь, что это такое, ходить с моей мамой по магазинам.

– Расскажи.

Она перевернулась на спину и говорила в потолок, потому что в потолок было проще.

– Она шопоголик, Ген. Настоящий шопоголик. Заходит в бутик и берёт первую попавшуюся вещь. Мнёт её в руках минуты две, выносит поближе к витрине и смотрит на свет, кладёт обратно, а через двадцать секунд берёт снова, потому что ей показалось, что в первый раз она плохо посмотрела. Потом зовёт консультанта и выясняет, из чего сшито, где сшито, есть ли другой цвет и почему этот другой цвет не висит в зале, раз он вообще существует. Девочка бежит на склад. Приносит. Мама трогает второй цвет ровно столько же, сколько первый, складывает оба на стойку, говорит «спасибо, я подумаю» и идёт в соседний магазин. И так весь этаж. Потом второй этаж. А потом она мне говорит: доченька, а давай пройдём ещё разочек, я в первом, кажется, не всё досмотрела.

– По второму кругу, значит.

– По второму кругу, с теми же девочками. Они уже здоровались с ней по имени и отчеству. Одна, когда мы зашли к ней в третий раз, молча развернулась и пошла на склад, я даже рта открыть не успела. Я не жалуюсь, ты не подумай, я просто хочу, чтобы об этом хоть кто-то знал.

Я знал. Серый туман у неё никуда не уходил, но янтарь поверх него, пока она рассказывала, чуть уплотнился, и это было уже что-то. Я спросил про завтра. Улетала Ольга Николаевна вечерним рейсом, в семь, выезжать в четыре.

– А завтра, – сказала Лера и закрыла глаза, – завтра я везу её к косметологу. Записала на одиннадцать, к Инессе, еле уговорила втиснуть. Процедура полтора часа, плюс дорога, плюс мама будет ей объяснять, как правильно работать. Так что я там до двух, в кресле у окна, с журналом про интерьеры за позапрошлый год.

Уснула она через минуту. Халат снимать с неё я не стал, накрыл сверху одеялом.

Утром они уехали сразу после завтрака, и я остался дома один, с Бароном и с тишиной, которая после двух дней с гостьей звенела как после концерта. Позвонил Толяну, потому что воскресенье, а руки просили дела.

– Стены внутренние поставили, все три, – сказал он. – Сегодня никого нет, Крылов своих отпустил, но к следующей неделе переедем в новый, я уже прикинул, что куда встанет. Старые боксы тогда разбираем, и Крылов наращивает ангар на их место. Всё, как ты хотел, без отрыва от производства, так сказать. Машины принимаем, стройка идёт. У тебя-то чего? Голос какой-то не воскресный.

– К нам мама Леры приехала. На выходные.

Толян помолчал. Потом хмыкнул так, что я услышал, как он улыбается.

– Ну, держись, начальник. Тёща – она как ГИБДД. Вроде и не нарушал, а всё равно виноват.

– Она мне не тёща.

– Это пока.

Мы ещё минут пять обсуждали, куда ставить подъёмник в новом боксе, и от этого разговора мне стало легче, чем от всего вчерашнего мангала.

Вернулись они около трёх. Есть не стали, перекусили где-то в ресторане при салоне, и Ольга Николаевна сразу пошла наверх собирать чемодан. Лицо у неё было свежее, чем утром, если такое возможно, и она об этом знала. С лестницы сказала:

– Косметолог твоя, Инесса… руки хорошие, но препараты она подбирает наугад. Я ей объяснила. Она записала. – И через ступеньку, уже другим тоном: – В следующий раз приеду на подольше, доченька. Сейчас никак. Я Стаса с этой его пассией одних надолго оставить не могу, там глаз да глаз нужен.

Чемодан я снёс вниз, он потяжелел на два пакета. В воротах прощались теплее, чем здоровались. Обниматься со мной Ольга Николаевна не стала, да я и не рассчитывал, а осмотр сверху вниз никуда не делся, просто прошёл быстрее, чем в пятницу. Она подала мне руку, сухую, с вишнёвыми ногтями, и подержала мою секунды две.

– Вы хорошо готовите, Геннадий. Для мужчины даже очень хорошо. Валерию мою не обижайте, а если что, вы знаете, я приеду и разберусь. Я всё вижу, вы меня поняли.

– Понял, Ольга Николаевна. Счастливого полёта.

– И собаку в дом не пускайте, это негигиенично. Ну, вам виднее, конечно же.

Барон лежал на крыльце и на «негигиенично» даже ухом не повёл. Машина выехала, ворота поползли обратно, и я ещё постоял во дворе, слушая, как мотор уходит за поворот. Выходные я отработал, и на этом раунд закрылся. Счёт в таких историях никто не ведёт, тут можно только дотянуть до следующего приезда, а про следующий приезд она предупредила сама, ещё с лестницы.

Глава 4

Ещё с полминуты за поворотом было слышно шум колес, а потом его съела трасса, и во дворе остались мы с Бароном и остаток воскресенья. Я сел на ступеньку крыльца. Сел без всякой задачи, доски за день нагрелись, грели через джинсы, и вставать с них не хотелось.

Барон посмотрел на ворота, потом на меня, подошёл и улёгся рядом, боком к моей ноге. Вздохнул он при этом на весь двор, длинно, с подвыванием на выдохе, так у нас в гараже вздыхает Толян, когда проблемный клиент наконец уехал и можно снять перчатки.

– Да, – сказал я ему.

Он скосил на меня глаз и положил морду на лапы. Два дня пёс лежал там, где ему сказали, к столу не подходил и в дом заходил по расписанию, которое ему никто не объяснял. Сам бы я так не смог, мне и одного ужина хватило, чтобы заработать зуд между лопатками.

Плечи отпускало медленно, по сантиметру. Два дня я держал спину, а заметил это только сейчас, когда держать стало незачем. В прошлой жизни такое случалось после совета директоров: выходишь в коридор, и тело само сообщает, что четыре часа просидело на краю стула. Здесь стул был кухонный, а совет директоров состоял из одной женщины с вишнёвыми ногтями.

Думать про Ольгу Николаевну я не стал. Винтики её я видел за завтраком, когда Барон ушёл к вольеру, и больше мне туда не надо. Голова, освободившись, сама поехала в другую сторону, и сторона эта мне понравилась меньше.

Телефон в кармане был тёплый от солнца. Вчера он зазвонил у мангала, и я стоял с шампуром с рукой в кефире и слушал Ройтмана. Орлов приходил на Тверскую. Под предлогом сделки, с бумагами, всё как полагается. Только Ступино его там не интересовало. Его интересовал ноябрь.

Я тогда положил шампур на бортик и сказал себе: думать буду в понедельник. Понедельник наступал завтра, а думать я начал сегодня, на крыльце.

Орлов человек другой породы. Полковник с тридцатью годами в управлении, потом служба безопасности на двенадцать сервисов, людей он отбирал сам и учил сам, как-то у него вырвалось – «я таких вербовал». Потом он сказал «шучу», и верить этому я тогда не стал. Такие люди не шутят, они проверяют, как ты моргнёшь.

Шов он нашёл. Шов этот я знал лучше него, он лежит в любой моей бумаге, и убрать его оттуда нельзя. До ноября – Гена Петров, один человек, в ноябре – уже другой. Положи два листа рядом, и вопрос задаст себе любой клерк. Орлов положил. А раз пошёл спрашивать к Ройтману, значит, в бумагах ответа не нашёл.

Что он найдёт дальше, я прикидывал без удовольствия. Курсов не было, наследства тоже, и покровитель в учредителях у меня не числился. Человек с его выучкой перебирает эти варианты за вечер и упирается в пустоту, а пустоту такие люди терпеть не умеют, они в неё лезут руками. Ройтман сказал это своими словами: ума тут много не надо, надо только не останавливаться.

Барон под боком пошевелился. Я почесал его за ухом и подумал, что у Орлова ко мне не так много официальных дорожек, одна проходит через Романова, вторая через поставки железа. «ВентИнвест», опцион, отец со своей бумажкой и карандашом.

Отца я набрал, не вставая с крыльца.

– Гена! – Ответил он сразу, и голос был домашний, с телевизором на фоне. – Не ждал в воскресенье. Случилось что?

– Ничего не случилось. Сижу на крыльце, собаку чешу. Как ты?

– Я-то нормально. Тамара звонила. – Телевизор стал тише, он, видимо, отошёл в другую комнату. – Спрашивает, когда вы с Лерой приедете. Я говорю: Тамара, у них лето, у Леры хлопок, у Гены ангар. Она говорит: ангар стоит, а я старею. Это она про себя, заметь, и стареет она с тех пор, как я её помню.

– Передай, что приедем. Я серьёзно. Только отдохнем немного.

– От чего отдохнете?

– У нас гостья была. Два дня. Лерина мама.

Отец помолчал, потом засмеялся, негромко, в ладонь, чтобы не разносилось по квартире.

– Познакомились, значит.

– Познакомились. Она, кстати, тоже из Воронежа.

– Да ладно. – Пауза, я слышал, как он это переваривает. – Ну, Воронеж большой. Хотя Тамара бы её нашла за неделю, если б захотела.

– Лучше не надо. Двух таких Воронеж не выдержит.

– Тяжело было?

– Толян сказал, тёща как ГИБДД. Вроде не нарушал, а виноват. – Я посмотрел на ворота. – Она мне не тёща, формально. Но по ощущениям я прошёл техосмотр. Ни одного замечания вслух, и всё равно понимаешь, что диагностическую карту тебе не выдадут.

– Тамарка тебя допрашивала не мягче, – сказал он. – Ты просто тогда про Мартина Идена помнил.

– У Тамары Андреевны были вопросы. У этой – глаза. Вопросы мне, честно сказать, нравятся больше, на них хотя бы можно ответить.

Он ещё посмеялся, потом телевизор на фоне совсем пропал, и я понял, что он сел. Отец садится, когда ждёт делового разговора.

– Дмитрий, я чего звоню. Как со Ступино? Орлов не шевелится?

– Так, погоди. – Зашуршала бумага. Карандаш у него, по-моему, живёт в одном кармане с очками. – Допсоглашение подписали в среду. Первая партия узлов в пути, завод прислал подтверждение по срокам приёмки, всё письменно, как Герман Аркадьевич велел. Андрей звонил в четверг, вежливый, спросил, не нужно ли чего от оператора. Сам Вадим Сергеевич не объявлялся. Даже на обед не зовёт, а раньше звал. Ровно всё, Гена. Я даже спать стал.

– Совсем ровно?

– Совсем. А что? Ты спрашиваешь так, будто ровно – это плохо.

Я смотрел на вольер в дальнем углу двора и думал, что отец прав в формулировке. Я спрашивал именно так. Человек, который три недели назад подсовывал нам невыполнимый график и визировал его за сутки, вдруг оставил Ступино в покое. Тишина на контрактной линии означала, что дело он не бросил, просто внимание его ушло в другое место. А куда оно ушло, мне вчера у мангала сказал Ройтман.

– Хорошо, что ровно, – сказал я. – Пусть так и идёт.

– Ген. – Он не купился, я и не рассчитывал, наблюдательность у нас, видимо, фамильная, как нос. – Ты что-то знаешь. Я по паузе слышу.

Врать ему не хотелось, и я сказал ту часть, которую мог сказать.

– Ройтман звонил вчера. Орлов к нему приходил. Спрашивал про меня. Лично про меня – откуда взялся, на что живу. Ступино его там не интересовало.

В трубке стало тихо. Потом отец сказал, и голос у него сел на полтона:

– Он к тебе лезет через меня?

– Пока нет. Если бы лез через тебя, у тебя не было бы ровно. Он пошёл сам.

– Что ему от тебя нужно?

– Понять, кто я. – Я сказал это и услышал, как оно звучит. – Ему непонятно, откуда у таксиста хватка. Вот и копает.

– Гена. Если что – я рядом. У меня есть кому позвонить, ты знаешь. Я в этой отрасли тридцать лет, меня помнят.

– Знаю. Спасибо. Ты веди как ведёшь. Письма, сроки, всё на бумаге, никаких душевных звонков главному инженеру. Остальное моё.

– Моё, твоё. – Он вздохнул. – Ты приезжай на неделе. Просто так. Чаю выпьем.

– Приеду.

Я убрал телефон и посидел ещё. Солнце ушло за сосны, доски под мной начали остывать. Всё сходилось так аккуратно, что мне это не нравилось отдельной строкой. Ройтман сказал, куда Орлов смотрит. Отец подтвердил тишиной. Когда противник перестаёт стучать там, где ты ждёшь удара, хороших новостей в этом мало. Он ищет другую стену.

А другая стена – это я сам, с моим ноябрём, с бабушкой в Туле, с Лерой и с флешкой в сейфе у Ройтмана. Про это думать сейчас было нельзя. Лера вернётся через час, и человек с лицом после совещания ей дома ни к чему.

* * *

Остатки шашлыка стояли в холодильнике в двух контейнерах. Бёдра отдельно, рис с овощами отдельно, я их ещё вчера разложил, пока Ольга Николаевна пила чай и рассказывала про стояк. Духовку я поставил на сто двадцать, бёдра переложил в форму, накрыл фольгой. Греть курицу надо медленно, иначе она сохнет снаружи раньше, чем согреется внутри, и выходит подошва с запахом вчерашнего праздника.

Бутылка белого нашлась в шкафу под лестницей, я убрал её в холодильник, на дверцу. Достал два бокала. Посмотрел на них и подумал, что Лера вернётся после шести часов с матерью, и выдохнуть ей будет проще, если найдётся, на что опереться. Бокал для этого годится.

Барон пришёл с террасы, посмотрел на духовку и сел в метре от неё, как садится перед телевизором. Я дал ему кусочек бедра из контейнера, холодный, он проглотил его не жуя и посмотрел снова.

Стол я вытер, дошёл до террасы и вернулся. Без десяти восемь. Рейс в семь, из аэропорта час, если повезёт с Каширкой. Значит, скоро.

* * *

Барон услышал первым. Поднял голову с лап, ухо встало, и он гавкнул один раз, коротко, так он сообщает, что свои. Я вышел на крыльцо.

Ворота отъехали, фары вкатились во двор, и Лерина машина остановилась на своём месте. Мотор заглох, фары погасли, а дверь так и осталась закрытой.

Я дал ей полминуты, потом спустился и пошёл к машине. Барон обогнал меня, сунулся к водительской двери, встал на задние лапы и ткнулся носом в стекло. Лера сидела, положив обе руки на руль, и смотрела вперёд, на дом. Лицо у неё было пустое, доехала и дорогу не помнит.

Я открыл дверь. Она повернула голову, посмотрела на меня и ничего не сказала. Я тоже. Присел на корточки рядом с открытой дверью, чтобы быть на уровне её глаз, и положил руку ей на колено. Барон попытался влезть между нами, не влез, покрутился и сел рядом со мной. Интерфейс у меня стоял выключенный, и Леру я читал глазами, по старинке. Мне хватало. Плечи у неё были подняты до ушей, и она об этом, кажется, не знала.

Так мы сидели минуты две. Никто не говорил. Потом она отстегнула ремень, вышла, я выпрямился, и она прижалась ко мне всем телом, лбом в ключицу, и так стояла. Я обнял её и молчал, потому что она просила молчать ещё в пятницу, взглядом через крышу машины, и просьба эта, судя по всему, действовала до сих пор. Барон обошёл нас кругом, обнюхал её туфли, понял, что его тут не ждут, и отошёл к вольеру. Ушёл метров на двадцать, принялся за вечерний обход, и интерфейс у меня включился сам.

Серый туман стоял густой, без просветов, и на языке у меня лёг мокрый асфальт. Такой я видел у неё вчера после торгового центра, только вчера под туманом ещё держался янтарь. Сегодня янтарь ушёл на дно и лежал там тонкой плёнкой. А поверху, по серому, шла ржавая крошка, колючая, и направлена она была внутрь. На себя. Лера злилась на себя, и злость эта была старше сегодняшнего дня.

Барон вернулся, и интерфейс погас.

– Пойдём в дом, – сказал я ей в волосы. – Там курица.

Она кивнула в ключицу, не отрываясь.

* * *

Я посадил её на табурет у стола, достал форму из духовки, снял фольгу. Бёдра дошли как надо, сок на дне, корка целая. Рис высыпал на сковороду, добавил ложку воды, накрыл. Лера сидела, сложив руки на столе, и смотрела на меня.

– Налей вина, – сказала она.

Я достал бутылку с дверцы, открыл, налил ей на треть. Она посмотрела на треть и подвинула бокал ко мне. Я долил до половины. Она отпила сразу, два глотка, поставила бокал и подержала его за ножку.

Я налил себе, сел напротив и стал ждать. Рис на сковороде начал шипеть, я встал, выключил, вернулся. Она всё держала бокал за ножку.

– Она всю дорогу говорила, – сказала Лера. – Час. От ворот до паркинга. Голос ни разу не повысила. Я даже музыку не могла включить, она бы сказала: доченька, я с тобой разговариваю.

Она отпила ещё.

– Про тебя. Всё, что я ждала в пятницу и не дождалась. Она это приберегла для машины, когда ты не слышишь. – Лера провела пальцем по краю бокала, туда и обратно. – Смысл такой, что я себе не пару выбрала. У меня компания, склады, меня в Намангане по имени знают, а рядом со мной человек, у которого гаражи под Серпуховом. Она это слово три раза сказала. Гаражи. Каждый раз с паузой, чтобы я точно его услышала.

Голос у неё дрогнул на «гаражи», и она остановилась, посмотрела в вино.

– Я ей про плов, про то, как ты готовишь. Она мне на это – ну и нанимай повара, повар дешевле. – Лера усмехнулась одним углом рта, и усмешка вышла кривая. – Понимаешь, да? Она тебя в прислугу перевела между Подольском и Домодедово. Очень спокойно. Даже с сочувствием, вот это хуже всего, она же за меня переживает. А я сижу, руль держу и чувствую, что у меня щёки горят, как в школе, когда у доски стоишь и знаешь ответ, а сказать не можешь.

Я молчал. Сидел, держал бокал, не пил. Защищаться не было от чего, я и не собирался. Ольга Николаевна прочитала во мне то же, что сейчас читает Орлов, две колонки, до ноября и после, и ни одного объяснения между ними. Орлов на этом месте споткнулся о загадку. Она увидела неудачника, которого дочь собралась поднимать за свои деньги.

– А потом она слово сказала. – Лера подняла глаза. – Я его повторять не буду, ты и так понял какое. Про то, что у тебя уже всё было и всё сгорело. Что я тебя подбираю. Что хороший человек – это мало, в почти сорок надо по-другому считать. – Она сжала губы и выдохнула через нос. – Ген, я час это слушала. Шестьдесят минут, я на часы на приборке смотрела. Мне было так стыдно, что я тебя там не защищаю, что я даже на неё разозлиться не смогла. Всё на себя ушло. Прости меня.

Пальцы у меня на ножке бокала сжались сами, и я их разжал. Слово она и правда не повторила, зато я его услышал целиком, с материнской интонацией и с «доченькой» на месте. Лера её воспроизводила, не замечая. Годы тренировки.

– Я сказала: мама, хватит. – Она посмотрела на свою руку. – Один раз. А она ответила «ну, тебе виднее, доченька» и замолчала. До самого аэропорта. А на прощание, уже с чемоданом: ты подумай, Лерочка. Я ведь всё вижу.

Она допила бокал и подвинула его ко мне. Я долил.

– Я не из-за неё, Ген. – Голос пошёл вниз, к шёпоту. – То есть и из-за неё тоже. Я из-за того, что сидела и кивала. Мне тридцать семь. Я вполне состоявшаяся личность. А я час слушала, как моего мужчину называют неудачником, и молчала. Она же мама. – Она не договорила, махнула рукой и замолчала. В кухне стало слышно, как остывает духовка, пощёлкивая. Барон лежал у двери на террасу и смотрел на нас, морда на лапах. Я подвинул к ней тарелку с бедром, она на него посмотрела и не взяла.

Рассказывать ей, что гаражи к осени станут станцией, что Ройтман у меня в жизни оказался не от бедности, что повара я и правда мог бы нанять, значило бы разговаривать с Ольгой Николаевной, а Ольга Николаевна уже летела над Тульской областью. Напротив меня сидела Лера, и отчёта по активам она от меня не просила.