Текст книги "Таксист из Forbes 6 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 14

До Серпухова я дотянул на автопилоте.

Виски ломило так, будто мне туда с двух сторон вкручивали саморезы. Заказ с Сергеем, который отца похоронил, выпил из меня всё, что было, до донышка. Я знал эту цену. Глубокий сеанс эмпатии не проходит бесплатно, за него всегда прилетает счёт мигренью, и счёт этот я сейчас чувствовал каждым ударом пульса в затылке.

Машину я оставил во дворе, кое-как втиснув между «Ленд Крузером» Виталика и чьей-то «Ладой». Заглушил мотор, посидел минуту, прижавшись лбом к прохладному пластику руля. Хотелось одного – доползти до дивана, закинуться таблеткой и провалиться в темноту. Без снов и без всех проблем что навалились на меня.

Двор был пустой. Валерьич в своём окне на первом этаже не курил – редкость. Я медленно пошел к подъезду, нашаривая в кармане ключи, и голова гудела так, что цифры на домофоне слегка расплывались.

Три этажа дались мне тяжело. На площадке второго я даже остановился, отдышался, как дед какой-то. Тело Гены за эти месяцы окрепло, живот ушёл, плечи налились – но против мигрени ему было нечего противопоставить.

А на моей площадке, у двери в тридцать седьмую, стояла женщина.

Я её узнал не сразу. Секунду мозг тупил, подсовывая варианты – соседка, свидетель Иеговы, или просто ошиблась квартирой. А потом Генина память шевельнулась, глухо, из самой глубины, и выдала имя раньше, чем я осознал.

Марина.

* * *

Она стояла спиной к лестнице, опираясь на дверной косяк. Небольшая дорожная сумка на молнии валялась у ног. В руках – телефон, который она стискивала так, будто это была последняя опора в жизни. Услышала мои шаги, обернулась.

И интерфейс, несмотря на мигрень, несмотря на то, что я был выжат досуха, всё равно включился. По инерции, как рефлекс.

Лицо у неё было заплаканное. Настоящие слёзы, размазанная тушь, покрасневший нос. Тело человека, который действительно рыдал, а не изображал. Но аура.

Аура выдавала всё.

Поверх бледного, водянистого фона отчаяния – а оно было настоящим, тут не поспоришь – ходила бурая рябь. Мутная, вязкая, как помои в ведре. Расчёт. Прикидка. А по краю, тонкими прожилками, пробивалась лимонная желтизна, и на языке у меня, сквозь горечь недавнего заказа, осела жжёная резина. Ложь. Она ещё рта не открыла, а уже лгала – не словами, самим своим стоянием тут, самой позой обиженной жертвы.

– Гена. – Голос дрогнул, надломился на нужной ноте. Отрепетировано. – Гена, слава богу. Я думала, ты не придёшь.

Я остановился на верхней ступеньке. Мигрень била в виски, и от этого я реагировал медленнее обычного, тупее. Может, оно и к лучшему. Меньше эмоций, больше наблюдения.

– Марина, – сказал я ровно. – Ты тут какими судьбами?

Она шагнула ко мне, вытянув руки, будто хотела обнять. Я чуть отстранился – не демонстративно, просто корпус увёл. Она это заметила, и в буром мелькнула короткая красная искра. Раздражение. Быстро погасла.

– Гена, я всё поняла. – Слова полились гладким отработанным потоком. – Я такая дура была, господи, какая же я была дура. Этот Андрей… он оказался не тем, за кого себя выдавал. Совсем не тем. Я обманулась, Гена. Клюнула на его «Прадо», на магазин этот, а он… – Она всхлипнула, промокнула глаза тыльной стороной ладони. – Он выгнал меня. Просто выставил. Как вещь. Сказал, надоела.

Бурая рябь при слове «выгнал» подёрнулась чем-то новым – тёмно-багровым, свинцовым. Обида. Настоящая обида, но не на себя, а на Андрея. За то, что он посмел выкинуть её первым. Что она не успела спрыгнуть сама, красиво, на подготовленную площадку.

Я молчал и смотрел. Голова раскалывалась, но эта картинка меня почему-то отрезвляла лучше любой таблетки. Как будто интерфейс, включившись, дал мне холодную воду в лицо.

– И ты сразу ко мне, – сказал я.

– А к кому мне ещё? – Она подняла на меня глаза, полные слёз, и в них было столько наигранной беспомощности, что мне стало почти неловко. За неё. – Ты же… ты же мой муж был, Гена. Ты меня любил. По-настоящему. Не как этот. Я вспомнила, как нам хорошо было. В самом начале. Помнишь? Мы же были счастливые.

Жжёная резина стала гуще. Лимонная рябь заплясала по всей ауре, забивая даже отчаяние. Каждое слово про «счастливые» и «любил» было ложью чистой воды, и она сама это знала, но проговаривала ровно то, что, по её расчёту, должно было меня зацепить.

И самое паршивое – Гена, настоящий Гена, в этой ситуации бы зацепился. Я это чувствовал остаточной памятью тела. Где-то на дне сидел рефлекс – виноватость, тоска, желание, чтоб она вернулась, чтоб снова стало «как раньше». Тот терпила, который полтора года назад молча собрал ей вещи и смотрел, как она уезжает на чужом «Прадо» в Подольск.

Но за рулём этого тела сидел я. И меня в прошлой жизни разводили люди покрупнее Марины. Марго вон, красивая как с обложки, целовала меня перед погружением, поглаживая испорченный баллон. После такой школы читать серпуховскую манипуляторшу – как ребус для дошкольников решать.

– Марин, – сказал я и сам удивился, до чего спокойно прозвучало. – А документы у Андрея не забыла? Или всё с собой?

Она моргнула. Сбилась с ритма. Такого вопроса в её сценарии не было.

– Ч-что?

– Документы, говорю. Паспорт, всё такое. С собой?

– Д-да, с собой… А при чём тут…

– Просто уточняю. – Я потёр висок. Саморез в затылке провернулся ещё на пол-оборота. – Тебе, я так понимаю, ночевать негде, вот и приехала.

Она уцепилась за это, как утопающий.

– Гена, мне правда некуда идти. – Слёзы полились гуще, и часть их, я видел, была настоящей – от жалости к самой себе. – Мама в Рязани, к ней не поеду, она мне всю плешь проест. Подруги… ну какие подруги, разбежались все. А тут ты. Ты квартиру снимаешь.

Ага. В том то и дело, что снимаю. Тридцать три квадрата с розовыми обоями в цветочек, диваном-книжкой, у которого пружина торчит, и клеёнкой с подсолнухами на кухне. Нашу же она полтора года назад спустила непонятно на что ради лысого Андрея с его «Прадо» в кредит. А теперь эти тридцать три квадрата вдруг стали важны для неё.

– Квартиру, – повторил я.

– Ага. – Она закивала, обрадовавшись, что я вроде повторяю за ней. – Гена, я же ничего не прошу. Ну, пожить пока. Пока на ноги встану. Я работу найду, я устроюсь. Я тебе готовить буду, как раньше. Помнишь мои голубцы? Ты же любил.

Бурая рябь при слове «пожить» вспыхнула ярко, целеустремлённо. Вот оно. Ядро всего спектакля. Не любовь, не раскаяние, не тоска по мне. Плацдарм. Тёплое место, куда можно заползти, зализать раны после Андрея, отсидеться, оглядеться – а там, глядишь, и новый вариант нарисуется. Я в этой схеме был перевалочной базой. Складом временного хранения обиженной женщины.

И знаете, что самое смешное? Голубцы её я даже вспомнить не мог. Ни вкуса, ни запаха. Потому что это была не моя память, а Генина, и Гена, видимо, старательно её из себя вытравливал полтора года.

– Марин, – начал я, и она подалась ко мне, уже почти торжествуя. – Ты сейчас не меня вспоминаешь. Тебе просто нужна крыша над головой. Я тут ни при чём.

Аура дёрнулась. Лимонная желтизна на секунду схлынула, обнажив под собой чистую злость – красную и острую. Но она удержалась. Профессионально удержалась, надо отдать должное. Слёзы включились с новой силой.

– Как ты можешь так говорить? – Голос зазвенел, надломился. – Я к тебе с открытой душой, а ты… Я думала, ты человек. Я думала, ты меня поймёшь. Столько лет вместе прожили, а ты меня на порог не пускаешь? Как собаку выгоняешь?

Вот и пошло давление. Классика жанра. С раскаяния на вину, с вины на «ты плохой человек, а я несчастная». Схема старая, как мир, и работала бы она на Гене как часы. Он бы сейчас уже мялся, извинялся, открывал дверь.

Я привалился к перилам, потому что стоять было тяжело, голова гудела набатом.

– Пущу переночевать, – сказал я. – Одну ночь. На диване. Но топпер заберу себе. Утром вызову тебе такси до вокзала, дам денег на билет до Рязани. К маме.

– Я не поеду к маме!

– Тогда куда захочешь. Билет мой, направление твоё. – Я говорил медленно, каждое слово давалось через боль в висках. – Но жить ты тут не будешь. Ни неделю, ни месяц. Одна ночь.

Она замолчала. Смотрела на меня, и я видел, как в ней идёт быстрая работа – прикидка, пересчёт, поиск нового угла атаки. Аура металась, буро-красная, с всполохами лимонного. И вдруг она сменила тактику. Опустила плечи, сгорбилась, и голос стал тихим, вкрадчивым.

– Гена. Ты изменился. – Она смотрела на меня почти с любопытством. – Раньше ты другой был. Мягкий. А теперь вон какой… жёсткий. Что с тобой стало-то?

Хороший вопрос, Марин. Ох какой хороший. Я чуть не заржал, несмотря на мигрень. «Что стало» – да ничего особенного. Просто человек, который в этом теле, полгода назад захлебнулся на глубине двадцать три метра и с тех пор его сложно растрогать историей про голубцы.

– Повзрослел, – сказал я. – Заходи, раз приехала. Только тихо. У меня голова раскалывается.

Я открыл дверь, пропустил её вперёд. Она подхватила сумку, вошла, и я по тому, как она оглядывалась, понял – прикидывает. Оценивает. Где что стоит, что изменилось с последнего визита, есть ли признаки новой женщины. Взгляд цепанул за кактус на подоконнике, на телевизор, скользнул к кухне.

– Ремонт бы тебе сделать, – обронила она. – Обои поменять надо.

– Разберусь.

Я прошёл на кухню, налил из-под крана воды в стакан, достал из шкафчика упаковку от мигрени. Выдавил таблетку, проглотил, запил. Марина стояла в дверях кухни, наблюдала.

– А деньги-то откуда? – спросила она вдруг. – На такси, на билет. Ты вроде на мели был всегда. Сервис сгорел, долги…

Бурая рябь дёрнулась остро. Вот теперь пошёл настоящий интерес. Не ко мне – к моему кошельку. Она учуяла, что что-то изменилось, что у бывшего таксиста-неудачника вдруг завелись деньги, и в ней зашевелился хищник.

– Заработал, – сказал я коротко. – Таксую. Сервис открыл новый.

– Новый сервис? – Глаза у неё загорелись, и лимонная желтизна мигом отступила, вытесненная жадным золотисто-бурым. – Свой? Ты хозяин?

– Хозяин.

– Гена. – Она шагнула ко мне, и голос снова потеплел, потёк мёдом. Только это был фальшивый мёд, синтетический, я его вкус уже наизусть выучил. – Гена, ну вот видишь. У нас же всё может быть хорошо. Ты хозяин, я тебе помогу. Я в бухгалтерии соображаю, я тебе бумаги вести буду. Мы же команда. Были когда-то.

Она подошла совсем близко, положила ладонь мне на грудь. И вот тут я чуть не отпрянул – потому что от прикосновения интерфейс полыхнул синхронизацией, и мне в голову хлынуло чужое. Обрывки. Мелькнуло лицо Андрея, орущего что-то, мелькнула пачка денег, мелькнул расчёт – холодный, липкий, как жаба. «Пересижу тут, оклемаюсь, а сервис-то денежный, глядишь и приберу к рукам, дурак он был всегда, дурак и остался».

Я аккуратно снял её руку со своей груди. Взял за запястье, отвёл, отпустил.

– Не надо, Марин.

– Что «не надо»? – Она захлопала глазами, изображая непонимание.

– Не надо мне про команду. – Голова гудела, но говорил я твёрдо. – И про бухгалтерию не надо. И про сервис, который денежный. Я через тебя вижу, Марина. Всю тебя. До донышка.

Она замерла. И в ауре плеснуло настоящим – испугом. Тонкой ледяной иглой. На секунду ей стало не по себе, будто я и правда заглянул ей под черепушку. А потом испуг сменился злостью.

– Ты о чём вообще? – Голос стал резким, слёзы высохли моментально, как их и не было. – Что ты видишь? Ты нормальный вообще?

– Нормальный. – Я сел на табурет, потому что стоять уже не мог. – Марин, давай без спектакля. Ты не ко мне приехала. Ты приехала пересидеть, потому что Андрей тебя выкинул, а больше идти некуда. Я для тебя – тёплая нора. Не человек, нора. И как только ты поймёшь, что тут кормёжки не будет, ты сбежишь к первому, кто предложит получше. Я это знаю. Ты это знаешь.

Она стояла, сжав кулаки. Тушь снова потекла, но теперь от злости, не от жалости.

– Значит, вот как. – Голос задрожал. – Значит, я к тебе, а ты меня носом тыкаешь. Ах ты… Да я на тебя полжизни угрохала! Терпела ту квартиру убогую, диван наш продавленный, вонь постоянную гаражную от тебя! А ты!

Вот теперь маска слетела окончательно. Лимонная рябь исчезла – врать больше не имело смысла. Осталась чистая, ржаво-красная агрессия, и на языке у меня заскрежетало железом. Настоящая Марина. Без грима.

– Терпела, – согласился я спокойно. – И ушла. К Андрею с «Прадо». Полтора года назад. Всё правильно сделала, Марин. Каждый выбрал своё. Я тебя ни в чём не виню.

Это её сбило. Она рассчитывала на скандал, на встречные обвинения, на то, что зацепит меня за живое и в горячке я дам слабину. А я не давал. Мне было спокойно. Ну, насколько может быть спокойно человеку, у которого голова раскалывается на части, а перед ним истерит бывшая жена его тела.

– Не винишь, – процедила она. – Благородный какой. А сам небось бабу завёл. Городскую какую-то.

– Завёл, – не стал отпираться я. – Хорошая женщина. Не про твою честь.

– Да пошёл ты! – взвизгнула она, и Валерьич этажами ниже, наверное, вздрогнул. – Пошёл ты со своей бабой и со своим сервисом! Я думала, ты человек, а ты… Дай мне денег хотя бы! Ты же должен! Мы в браке были, у меня права!

Права. Приехали. С «я тебя люблю» до «дай денег, ты должен» – за пятнадцать минут. Быстро она.

Я встал. Прошёл в комнату, к тумбочке. Достал из ящика деньги – те, что держал на текущие, – отсчитал. Не поскупился, но и не расщедрился. Ровно на билет и на первое время. Протянул ей.

– Вот. На дорогу и на неделю. Больше не дам. И живи, где хочешь, только не тут.

Она выхватила купюры, пересчитала глазами, и в ауре мелькнуло удовлетворение – жадное и короткое. Хоть что-то урвала. Но злость никуда не делась.

– И это всё? – Голос сорвался. – За всё, что было?

– За всё, что было, ты уже получила, – сказал я. – Полтора года назад. «Прадо», Подольск, магазин стройматериалов, наша квартира. Твой выбор, Марин. Не надо теперь возвращаться и переигрывать.

Ночевать она не осталась.

Постояла ещё минуту, комкая деньги в кулаке, ища, чем бы напоследок ударить. Не нашла. Я стоял и смотрел на неё, усталый, с гудящей башкой, и в моём взгляде не было ни вины, ни жалости, ни злости – ничего, за что можно было бы уцепиться. Пустое ровное поле. Об него манипуляция разбивалась, как волна о бетон.

– Ненормальный ты, Гена, – сказала она наконец, тихо, почти с недоумением. – Совсем чужой стал.

– Может, и чужой, – согласился я. – Такси вызвать?

– Сама. – Она подхватила сумку, дёрнула молнию на куртке. – Обойдусь без твоего такси.

Она вышла, хлопнув дверью так, что кактус на подоконнике качнулся. Я услышал, как её каблуки застучали вниз по лестнице – быстро, зло, обиженно. Потом хлопнула подъездная дверь.

Тишина.

Я постоял посреди комнаты, слушая, как в висках пульсирует боль, и как медленно оседает в квартире эмоциональное эхо. Бурый мутный шлейф её злости и расчёта висел в воздухе, липкий и неприятный. Знал я это – сильные эмоции оставляют облако минут на тридцать-сорок. Придётся дышать этой дрянью, пока не выветрится.

Я открыл форточку на кухне. Впустил холодный вечерний воздух. Сел на табурет, уронил голову в ладони.

Знаете, что странно? Мне не было ни горько, ни жалко. Ни капли. Полтора года назад Гена, глядя на её спину в дверном проёме, наверное, чувствовал, как рвётся что-то внутри. А я не чувствовал ничего, кроме усталости и лёгкого послевкусия – как будто выпил прокисшего молока и вовремя выплюнул.

Терпила Гена умер бы, чтоб её удержать. Макс Викторов её просто отсёк. Аккуратно, без крови, как хирург. Дал денег на дорогу – не из жалости, из порядочности, чтоб не гнать человека в ночь совсем пустым. И закрыл дверь. Навсегда.

Идиот я был бы, если бы повёлся. Богатый идиот, который в прошлой жизни держал в голове расписание частных терминалов, а тут чуть не купился на историю про голубцы, которых даже не помнил. Ну, не купился же. И на том спасибо.

Таблетка потихоньку разбирала мигрень. Боль отступала, растворялась, оставляя после себя ватную пустоту. Я поднялся, сполоснул стакан, поставил его в сушилку. Форточку прикрыл, оставив щель. Бурое облако Марины редело, вытягивалось наружу вместе с воздухом.

Диван-книжка встретил меня знакомым скрипом. Я не стал раздеваться – сил не было. Стянул только кроссовки, лёг поверх покрывала, закинул руку за голову. В темноте потолок расплывался серым пятном.

Вот и всё. Точка. Не многоточие, как полтора года назад, когда Гена оставил дверь приоткрытой в надежде, что она передумает. Точка. Жирная и окончательная.

Глаза закрывались сами. Я успел подумать, что завтра надо бы всё-таки заехать в «Диагност», глянуть на ту серую машину, которую Толян засёк. И что через пару дней паспорт уже будет готов. И что Лере про Марину я, пожалуй, рассказывать не стану – незачем.

А потом провалился.

* * *

Спал я, кажется, минуты две.

По ощущениям – только-только веки сомкнулись, только тьма затянула, тёплая и мягкая, без снов, без воды, без бабушкиной печки. И тут же – звонок.

Телефон дребезжал на полу у дивана, где я его бросил. Экран горел в темноте и резал глаза. Я нащупал его, поднёс к лицу. Цифры на часах – начало первого ночи. Значит, проспал я всё-таки часа три, не две минуты. Но легче от этого не было ни капли.

Номер незнакомый. Хотя нет – знакомый. Елена. Дроздова.

Сон слетел мгновенно. Аналитик внутри поднялся, отряхнулся, включился в работу раньше, чем я поднёс трубку к уху. Елена звонит в час ночи. Такого не было. Значит, что-то случилось.

– Да.

– Гена! – Голос у неё был не свой. Задавленный, сорванный, на грани. Даже через телефон, где интерфейс не работал, я слышал в нём чистый ужас. – Гена, он узнал. Про Светлану. Он узнал, он пьяный, он мебель бьёт, он меня убьёт, он…

– Стоп. – Я сел на диване, спустил ноги на холодный пол. Голова ещё гудела, но соображала. – Елена. Дыши. Где он сейчас?

– В туалете! – Она почти кричала шёпотом, если так можно. – Я его заперла, я стул подставила под ручку, а он там, он дверь выбивает, он пьяный вусмерть, он еле стоит, но он бьёт, он бьёт по двери, Гена, я не знаю, сколько она продержится…

Я услышал на фоне глухой удар. Потом ещё один. И пьяный рёв, неразборчивый и в чем-то животный.

Глава 15

– Так. – Голос у меня стал ровным и жёстким, тем, каким я в прошлой жизни разруливал кризисы, когда всё горело. – Елена, слушай меня внимательно и делай, что говорю. Дети где?

– По комнатам… по углам забились… дочь плачет…

– Сын дома?

– Дома, дома…

– Зови сына. Пусть тащит ближайший стол, комод, что тяжёлое – и подпирайте дверь дополнительно. Стула мало. Тяжёлое к двери, поняла?

– Да… да, сейчас… – Она отняла трубку, я услышал, как она зовёт сына, срывающимся голосом, и как тот отзывается – испуганно, но собранно.

– Дальше. – Я уже встал, натягивал кроссовки одной рукой, зажав телефон плечом. – У тебя тревожная сумка собрана? Документы, деньги, карты – есть где-то наготове?

– Есть! – В голосе мелькнула опора, за которую можно ухватиться. – Я собрала, давно собрала, стоит в гардеробной, как ты сказал!

– Молодец. Хватай её. Документы на детей тоже. Наличные, карты – всё бери. И одевайтесь по-быстрому, минимум вещей, не тряпки собирай, а самое нужное.

Ещё один удар по двери на фоне, треск. Елена всхлипнула.

– Гена, а куда мы?

– На вокзал. – Я схватил ключи от машины со стола, сунул в карман. – Серпуховский железнодорожный, знаешь где? Такси вызывай прямо сейчас, не жди. Едьте на вокзал, я там буду через пятнадцать минут. Не в свою машину – в такси, чужое, чтоб не палиться. Поняла?

– Поняла… такси, вокзал, пятнадцать минут…

– Всё, действуй. И не бойся. Он пьяный, координация ни к чёрту, дверь он вам будет ковырять до утра. Вы успеете десять раз уехать. Двигайте.

Я сбросил, не дожидаясь ответа, – ей сейчас было не до вежливости, ей надо было бежать. И тут же, на ходу, влезая в куртку в тёмной прихожей, набрал следующий номер.

Ройтман. Герман Аркадьевич.

Гудки шли долго. Час ночи как-никак. Я уже думал, что не возьмёт, но на седьмом или восьмом трубку сняли, и хриплый со сна голос произнёс:

– Геннадий. Что случилось в такое время?

– Герман Аркадьевич, простите, что бужу. – Я запирал дверь квартиры, спускаясь по лестнице через две ступени. – Дроздов сорвался. Пьяный, узнал про Светлану, дома дебош, жену чуть не покалечил. Она с детьми сейчас уходит. Я забираю их с вокзала.

На той стороне повисла пауза – короткая, я почти слышал, как адвокат просыпается окончательно, как включается его холодная профессиональная голова.

– Так. – Голос стал сухим и собранным, ни следа сна. – Куда вы их везёте?

– Пока не знаю. Думал…

– Ко мне в офис. Тверская. – Он не спрашивал, он распоряжался. – Там есть где разместить, есть охрана в здании, есть сейф с документами. Везите прямо туда, я выезжаю. Дети напуганы?

– Напуганы.

– Понятно. – Он помолчал, и я услышал, как он вздохнул. – Ну что ж. Папку теперь хоть на выброс. Тихого сложения полномочий не выйдет – он сам себе всё сжёг сегодня ночью. Ладно. Это даже упрощает дело, хотя и грязнее выйдет. Везите людей, Геннадий. Об остальном подумаем на месте.

– Спасибо, Герман Аркадьевич.

– Не благодарите. Просто довезите их целыми.

Он отключился. Я выскочил во двор, в холодную апрельскую ночь, где под фонарём поблёскивала белая «Киа». Мигрень ещё держалась, тупой болью в затылке, но её я сейчас не замечал.

Двор был пуст. Я дёрнул дверцу, плюхнулся за руль, повернул ключ. Мотор схватился с полуоборота. Я вырулил из-под окон Виталика, вывернул на пустую ночную улицу и вдавил газ.

Пятнадцать минут до вокзала. Успею за двенадцать.

Спать – потом.

* * *

Ночной Серпухов лежал пустой, как выключенный. Светофоры мигали жёлтым, у «Пятёрочки» на углу горела одинокая витрина, и больше – ничего. Я гнал по Ворошилова, потом по Джона Рида, и мигрень стучала в затылке ровно в такт разметке. Таблетка своё отработала наполовину и сдалась.

Ну и денёк выдался. Утром бабушкины караси, днём мужик с отцовскими часами, вечером Марина с голубцами, а под занавес – пьяный депутат, выламывающий дверь собственного туалета. Кто-то там наверху явно решил проверить меня на износ. Проверяйте, ребята. Тело у Гены выносливое, а я упрямый.

К вокзалу я долетел за двенадцать минут, как и обещал себе. Привокзальная площадь была освещена мертвенным белым светом, у входа дремали два таксиста в своих машинах, и голуби где-то под козырьком возились, как будто им тоже не спалось.

Такси с Еленой подъехало через четыре минуты. Я узнал их раньше, чем открылась дверца, – интерфейс дотянулся и выдал мне картину, от которой заломило зубы.

Чёрная кайма. Плотная, густая, по всему контуру её ауры, и на языке у меня осёл вкус металла. Ужас. Так фонят люди, которые несколько часов подряд думали, что сейчас умрут. Рядом – рваное синее пятно поменьше, всё в ледяных иглах. Дочка. И третье – старательная серая сталь, натянутая поверх того же синего льда. Сын. Пацан держал лицо изо всех сил, и под этим лицом у него всё ходило ходуном.

Я вышел, открыл багажник своей машины. Елена выбралась из такси первой – в пальто, наброшенном поверх домашнего платья, простоволосая. На запястье у неё, когда она подхватила сумку, мелькнула свежая ссадина. Я сделал вид, что не заметил. Пока.

– Гена. – Голос у неё сел до хрипа. – Гена, мы…

– Всё, вы уже здесь. – Я забрал у неё сумку, кивнул детям. – Грузимся. Сумки в багажник, сами назад. Поехали, по дороге всё расскажете.

Сын молча перетаскал вещи. Дочка – в куртке поверх пижамных штанов с какими-то мультяшными котами – залезла на заднее сиденье и вжалась в угол. Синий лёд в ней колол меня даже через спинку кресла. Елена села рядом с детьми, посередине, и обняла обоих сразу, как наседка.

– Телефоны, – сказал я, трогаясь. – Ваш, Елена, выключить совсем. Детские – в авиарежим.

– Зачем? – спросил сын. Первый раз подав голос.

– Затем, что папа ваш – человек со связями, а я человек осторожный. – Я вырулил с площади на пустую дорогу. – Пьяный он до утра, а утром протрезвеет и начнёт соображать. Пусть соображает в пустоту.

Елена завозилась, выключила аппарат. Экран погас, и мне показалось, что ей от этого стало легче – как будто она обрезала провод, по которому до неё дотягивался тот рёв из-за двери.

* * *

До МКАДа я шёл ровно, без лихачества. Трасса ночью была почти голая – фуры, редкие легковушки, и мы. В салоне резонировало так, что хоть форточку открывай: три перепуганных человека в замкнутой коробке – это, я вам скажу, тот ещё компот. Чёрная кайма Елены, синий лёд детей, и всё это варилось вокруг меня, оседая на языке металлом пополам с чем-то кислым.

Минут десять ехали молча. Потом Елена заговорила – тихо, глядя в затылок моему креслу.

– Он приехал около одиннадцати. Пьяный, как тогда. С порога начал орать. Про Российскую. Про квартиру. – Она сглотнула. – Что квартира пустая, что платила я, что он всё выяснил. Что я крыса, что я его предала, что я… – Голос споткнулся. – Дальше не буду при детях.

– Не надо, – согласился я.

– Он схватил меня за руку, я вырвалась. Он полез в сервант, начал бить посуду. Сервиз мамин, тридцать лет стоял. – Она сказала это ровно, и вот от этой ровности мне стало не по себе больше, чем от слёз. – Потом пошёл в туалет, а я… я даже не думала. Просто захлопнула и стул подставила. А потом позвонила вам.

– Правильно позвонили.

– Он там остался, – сказала дочка вдруг из своего угла. Тонко, надтреснуто. – Он же выберется. Он злой будет.

– Выберется, – подтвердил я, глядя на дорогу. – Проспится на полу, встанет с головой как чугунный радиатор и обнаружит пустой дом. И знаешь, что он сделает первым делом?

– Что?

– Испугается. – Я поймал её взгляд в зеркале. – Потому что он всю жизнь пугал других, а теперь всё перевернулось. Такие, как твой папа, страшные только пока их боятся. Вы перестали. Всё, его главный инструмент сломался.

Дочка помолчала, переваривая. Синие иглы в ней потихоньку начали таять – не все, лишь по краям. Сын смотрел в окно, и стальная плёнка на нём чуть отпустила.

– А куда мы едем? – спросил он.

– В Москву. К адвокату. Герман Аркадьевич Ройтман, лучший из тех, кого я знаю. У него в офисе есть где переночевать, там охрана, и туда ваш отец не дотянется даже трезвый и с разбега. – Я перестроился, обходя фуру. – Поспите, а утром будем думать головой, а не нервами.

– Адвокаты ночью не работают, – буркнул сын. Недоверие в нём было здоровое, пацанье, и мне оно даже понравилось.

– Этот работает. Я его разбудил, и он уже едет в офис. – Я усмехнулся. – За что мне потом придёт счёт, от которого я поседею. Но оно того стоит.

Сын хмыкнул. Первая человеческая реакция за всю дорогу.

Дальше километров тридцать ехали в тишине, и тишина эта менялась на глазах. Дочка уснула первой – привалилась к матери, и синий лёд в ней растворился до тонкой дымки. За ней поплыл сын, честно боровшийся со сном минут пять и продувший всухую. Осталась Елена. Она не спала – сидела, обнимая обоих, и смотрела в темноту за стеклом.

– Геннадий, – сказала она совсем тихо, чтобы не разбудить детей. – Светлана. Он же теперь…

– Светлана в безопасности. Далеко, под охраной поселка, и следов туда нет. – Я говорил так же тихо. – Он нашёл пустую квартиру и вашу оплату. Всё. Дальше ниточка обрывается.

– Точно?

– Елена. Мы эту ниточку сами обрезали, тремя пересадками. Так что точно.

Она выдохнула. И вот тут по чёрной кайме прошла первая трещина – сквозь неё проступило салатовое, слабенькое, как рассада в марте. Облегчение. На языке у меня металл разбавился чем-то травяным.

– Я всё думала, что успею. – Она говорила в темноту, не мне даже. – Дети разъедутся к лету, я подготовлюсь, уйду тихо, по-умному. А оно вот как. Посреди ночи, в тапках.

– По-умному редко получается, – сказал я. – Жизнь вообще плохо читала наши планы. Зато вы ушли живая и с детьми, а это главный пункт любого плана. Остальное – техника.

– Техника, – повторила она. И, помолчав: – Я вам этого не забуду, Гена. Что бы дальше ни было.

Аналитик внутри меня встрепенулся и застучал костяшками: инсайдер по Дроздову теперь наш насовсем, привязка личная, прочнее любого контракта. Я его выслушал и попросил заткнуться. Женщина в тапках, с двумя спящими детьми, только что вырвалась из горящего дома. Считать её активом я буду потом. Если вообще буду.

– Спите, – сказал я. – До Тверской ещё час. Я разбужу.

Она не уснула, конечно. Но глаза закрыла, и чёрная кайма к московским огням истончилась до серой полосы. Терпимо. С серым люди живут.

* * *

Тверская ночью была подсвечена, как витрина, и так же пуста. Я припарковался во дворе делового здания – Ройтман скинул мне код от шлагбаума, пока мы ехали. В двух окнах на четвёртом этаже горел свет.

Охранник на входе был предупреждён, сверил мою фамилию со списком и кивнул на лифт. Дети шли сонные, дочка вцепилась в материн рукав. Елена несла сумку сама, отказавшись отдать.

Ройтман встретил нас в коридоре у дверей офиса. Свежая рубашка, ни следа сна на лице – как будто глубокая ночь была его обычным приёмным временем. Аура индиго, глубокая и ровная, и на языке у меня возник чай с лимоном. От одного его вида становилось спокойнее, я это ещё по первой встрече помнил.

– Елена, полагаю. – Он коротко наклонил голову. – Герман Аркадьевич. Проходите, у меня всё готово.

Офис оказался больше, чем я его помнил по дневному визиту. За приёмной и кабинетом обнаружился коридор, а в нём – две двери, за которыми были обычные жилые комнаты. Кровати, застеленные свежим бельём, шкаф, в нише – кухонька с чайником и микроволновкой, дальше душ. Ройтман перехватил мой взгляд.

– Не удивляйтесь, Геннадий. Я это спланировал ещё при ремонте. Во время больших процессов я сам тут живу неделями – домой ездить бессмысленно, четыре часа сна дешевле тратить здесь. – Он открыл дверь второй комнаты. – Ну и клиенты бывают разные. Некоторым по ходу дела становится опасно ночевать по своим адресам. Так что помещения обжитые, не пугайтесь.

– Мы не пугаемся, – сказала Елена. – Мы сегодня лимит испуга выбрали на год вперёд.

Ройтман посмотрел на неё с коротким профессиональным интересом – так, наверное, ювелир смотрит на камень, который принесли в газетке, а он оказался приличным.

– Это хорошо, что вы шутите. Значит, работать сможем. – Он показал рукой. – Дети – сюда, вы – в соседнюю. В холодильнике еда, чайник горячий. Заприте дверь изнутри, если так спокойнее, хотя внизу охрана и на этаже сигнализация. Утром поговорим обстоятельно, а сейчас – спать. Это, кстати, распоряжение адвоката. Им положено подчиняться.

Дочка уже плыла – сын довёл её до кровати, буркнул нам «спасибо» и утащил сумки. Елена задержалась в коридоре. Постояла, глядя на нас двоих, и салатовая рассада в её ауре разрослась, забирая остатки серого.