Текст книги "Таксист из Forbes 6 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 8

Проснулся я от того, что кто-то возился на кухне. Тихо, аккуратно, но я всё равно услышал. Оттуда шел аромат кофе, поджаренного хлеба и бекона, который шкварчал на сковороде. Желудок отозвался первым, раньше головы.

Я полежал ещё минуту, посмотрел на камин и потом встал, натянул брюки и тихонько пошёл в зону кухни.

Лера стояла у плиты спиной ко мне. В сером халате, волосы собраны наспех, в ушах белые капельки наушников. Качала головой в такт чему-то своему. Меня не слышала.

Я подкрался сзади и обнял её за талию.

Она взвизгнула, дёрнулась, чуть не выронила лопатку. Выдернула один наушник, прижала руку к груди.

– Гена! Зараза такая, я чуть яичницу на пол не отправила.

– Прости. – Я и не думал каяться, мне было смешно. – Не удержался.

– Не удержался он. – Она положила капельки на столешницу у плиты, перевернула бекон. – Ты чего проснулся-то, рано же ещё. Семи нет.

– Это другой вопрос. – Я налил себе воды из кувшина, отпил. – Ты лучше скажи, как тебе удалось встать так, что я не услышал? Первый раз так, между прочим.

Лера обернулась, улыбнулась хитро.

– Тренировки, Гена. Когда-то же у меня должно было получиться выбраться с твоих объятий тихонько.

Интерфейс с утра ещё дремал, толком не включился, но и без него я видел: ей хорошо. Лёгкая, домашняя, без брони, в которую она упаковывалась для офиса.

– Завтрак через пять минут, – сказала она.

– Я тогда в душ.

– Только быстро. А то остынет, а холодный бекон ест только варвар.

– Я быстро – до буйков и обратно, – крикнул я уже с лестницы.

* * *

Завтракали на кухне, у того же маленького стола, за которым вчера ели карбонару. Яичница с беконом, тосты, кофе. Просто и нормально. Без поваров в белых фартуках, без керамики ручной работы.

Лера ела и одновременно листала телефон, хмурилась на что-то рабочее, потом откладывала, потом снова брала. Я не лез. Знал это состояние, когда день ещё не начался, а голова уже в офисе.

– Узбеки прислали спецификацию, – сказала она наконец, отодвигая телефон экраном вниз. – На ночь глядя. Теперь до обеда буду разгребать.

– Разгребёшь. Ты у меня молодец.

– У тебя, – фыркнула она, но довольно. – Совсем меня присвоил.

После завтрака она засобиралась. Я смотрел, как она переодевается из халата в строгое, как стягивает волосы, как меняется на глазах – из тёплой утренней Леры в Валерию Сергеевну, владелицу бизнеса. Телефон тренькнул.

– Володя подъехал, – сказала она, глянув в окно. – Уже у ворот стоит.

– А я тогда в Серпухов. Надо в «Диагност» заглянуть, давно не был.

– Да уж, бизнес нельзя на самотек пускать. – Сказала она, но без упрёка.

Я поцеловал её в прихожей, дольше, чем собирался. Она уперлась ладонью мне в грудь, засмеялась.

– Всё, всё. Иди, работяга. И я поеду.

Мы вышли вместе. Её серебристый кроссовер выкатился первым, тёмная «Камри» Володи пристроилась следом. Я сел в свою «Киа», завёл, дал прогреться. Посмотрел, как обе машины уходят к воротам, и сам поехал за ними. Только они поехали на север, а я на юг.

* * *

К «Диагносту» я подъехал к десяти. Поставил машину на привычное место у бордюра, заглушил мотор. И не вышел сразу.

Что-то меня держало.

Я сидел и смотрел на сервис. На чёрный баннер с глазом в лупе, на слоган «Видим насквозь», который мы с Олей так долго утрясали. На ворота второго бокса, где у нас теперь шиномонтаж. На вывеску. Взгляд цеплялся то за одно, то за другое, и где-то на краю сознания крутилась мысль. Маленькая, неоформленная. Будто слово вертится на языке, а вспомнить не можешь.

Аналитик внутри меня насторожился. Он эти ощущения уважал. Когда подсознание что-то собрало раньше головы.

Я эту мысль уже почти ухватил.

И тут из ворот вышел Толян, увидел меня, обрадовался, махнул рукой. Мысль сорвалась окончательно, как рыба с крючка. Ушла на глубину.

Я чертыхнулся про себя и вылез из машины.

– Шеф! – Толян крепко пожал мне руку. – Живой. Совсем пропадал где-то.

– Живее всех живых, Толь, – хмыкнул я. – Как у нас?

– У нас порядок. – Он повёл меня к боксу. – Ремонт и диагностика идут ровно, запись плотная, до конца недели как обычно забито. А вот шинка кончается. Сезон сдулся, последние переобуваются. Димка сегодня полдня курит бамбук.

– Тогда перебрасывай ребят на подручное, раз шинка просела. – Я заглянул в основной бокс, где на подъёмнике висел чей-то «Солярис». – Пусть у тебя в ремонте помогают, по мелочи. Заодно и поднатаскаешь ребят.

– Сделаю.

Я кивнул и достал телефон. Жилин. Палыч давал мне его контакт под крышу для бабушки, и мужики тогда сработали чисто, без халтуры. А мне теперь нужен был не ремонт сеней. Мне нужен был ангар.

– Петр Иванович, день добрый. Это Гена.

– О, Геннадий Дмитрич. – Голос у Жилина был окающий, неспешный. – Доброго. Крыша-то как, не течёт?

– Крыша стоит как влитая, спасибо. Я по другому вопросу. Вы только кровлей занимаетесь или по металлоконструкциям тоже работаете?

Жилин крякнул в трубку.

– Не, мы по железу не лезем. Мы кровельщики, наше дело – стропила да черепица. А чего надо-то?

– Ангар надо собрать. Большой, под СТО. Чтоб несколько постов, ворота, всё как положено.

– О-о, – протянул он уважительно. – Размахнулся ты, Геннадий Дмитрич. Сами не возьмёмся, врать не буду. Но! Есть у меня на примете человечек один, как раз по быстровозводимым ангарам да по каркасам спец. Толковый, не рвач. Я ему звякну, спрошу. Дня через два тебе перезвоню, лады?

– Лады, Петр Иванович. Буду ждать.

Я попрощался, убрал телефон. Зашёл в подсобку, налил себе растворимого кофе – дрянь, конечно, но горячая. Встал у двери со стаканчиком, смотрел, как Толян раскручивает что-то под «Солярисом», как Серёга подаёт ему инструмент, как Димка поглядывает, чем бы заняться полезным.

Хорошая картинка. Тёплая. Я всё это построил почти с нуля.

И тут взгляд снова зацепился. За электрощиток на стене. За серую коробку с автоматами.

Щёлкнуло.

Я даже стаканчик опустил.

Я поставил недопитый кофе на стол. Постоял секунду.

– Толя, – окликнул я. – Я поехал. Сегодня уже не вернусь, дела.

– Да понял, понял. Не суетись, всё держим.

Я вышел, сел в машину. Завёл. И сам не до конца понимая зачем, поехал не домой и не к Лере. Поехал на Ивановское кладбище.

* * *

На парковке у ворот стояло машин пять, не больше. Будний день, утро, народу мало. Я оставил «Киа» с краю, у самого забора, и вошел на территорию за ворота.

Я тут был впервые. В смысле – я, Макс. А вот Гена тут уже был. Один раз. Ровно год назад. Когда хоронил Лёху.

Тело помнило дорогу. Я это заметил по тому, как ноги сами повели меня вглубь, мимо главной аллеи, направо, потом по узкой тропке между оградками. Я не думал, куда иду. Просто шёл, и какой-то внутренний навигатор, прошитый в мышцах и в чужой памяти, вёл меня сам.

Апрель тут был другой, не городской. Под ногами чавкала раскисшая земля, кое-где ещё лежал серый ноздреватый снег в тени оградок. Голые ветки, мокрые чёрные стволы. Где-то каркала ворона, одиноко и противно. Пахло прелой листвой и талой водой, и от этого запаха было муторно.

Интерфейс молчал. Тут не из кого было считывать эмоции, кроме ворон. И слава богу. Мне хватало своих.

Я свернул в очередной ряд и остановился.

У деревянного креста с овальной фотографией Лёхи сидела на корточках фигура. Женская. В чёрном платке, в тёмном пальто. Она что-то поправляла у подножия – то ли цветы, то ли венок.

Я подошёл ближе. Под ногами хрустнула ветка. Фигура повернулась.

Оля.

Лицо у неё было заплаканное. Глаза красные, припухшие, нос покраснел от холода и слёз. Она смотрела на меня снизу вверх, и в первую секунду будто не узнала.

– Здравствуй, Оля, – сказал я тихо.

– Гена. – Она поднялась, торопливо вытирая щёку тыльной стороной ладони. – Здравствуй. Ты тоже пришел?

– Да я… – Я запнулся. Объяснить, почему я тут, я не мог. Сам толком не знал. Гена знал. – Вот накатило. Решил приехать.

Я посмотрел на крест. На фотографию. Молодое лицо, открытое, чуть смущённое, как у людей, которые не любят фотографироваться. На нем ему было двадцать пять. Под фото – даты. Между ними слишком короткий промежуток.

Алексей Курочкин. Лёха.

Мы оба молчали. Ворона наверху каркнула снова и наконец улетела.

* * *

– Я сюда часто прихожу, – сказала Оля. Голос у неё дрогнул, но она держалась. – Раз в неделю точно. Иногда чаще. Тёму с мамой оставляю, а сама еду. Поговорить.

Она снова присела, поправила пластмассовый венок, который чуть съехал набок. Руки у неё мёрзли, пальцы покраснели, но она будто не замечала.

– Дура, да? – Она усмехнулась, и от этой усмешки у меня кольнуло где-то под рёбрами. – С крестом разговаривать. Мама говорит, перестань, изведёшь себя. А я не могу. Где мне ещё с ним поговорить.

– Не дура, – сказал я. – Нормально это.

Она кивнула, будто разрешения ждала.

– Мы ведь бедно жили, Ген. – Она говорила, глядя на фото, не на меня. – Совсем. Зарплата у него копеечная была, у меня тоже. Снимали ту однушку, ну ты знаешь. Тёма маленький, всё на него. Бывало, до зарплаты каждую копейку считали. – Она шмыгнула носом. – А я ни о чём не жалею. Веришь? Вот ни капельки. Потому что он… он всегда был рядом. Опора. Я за ним как за стеной была, ты понимаешь⁈

У меня в горле встал ком. Я видел, как она поднималась после его смерти – медленно, через силу, с ребёнком на руках. Видел эту золотистую ауру надежды, которая пробивалась у неё даже сквозь горе.

– Он так радовался, когда вы сервис открыли, – продолжала Оля. Голос всё-таки сорвался, она всхлипнула. – Прибегал домой, рассказывал. «Оль, представляешь, своё дело! Гена говорит, через год расширимся, машину возьмём нормальную, на море поедем». – Она засмеялась сквозь слёзы. – Какое море, господи. Не нужно мне никакое море. Мне он нужен был. Живой.

Она закрыла лицо ладонями и заплакала. По-настоящему, в голос, как плачут, когда долго держали в себе и больше не можешь.

Я шагнул к ней, положил руку на плечо. Не знал, что говорить. Все слова, которые приходили в голову, были пустые, картонные. «Держись», «всё пройдёт», «он бы не хотел, чтоб ты так». Дрянь это всё, а не слова. Я молчал и просто держал руку у неё на плече, чувствуя, как она вздрагивает.

– Сколько планов было, Ген, – выговорила она, не отнимая ладоней от лица. – Мы Тёму в садик собирались хороший. Мечтали из съёмной съехать, копить начать. Лёша же моря никогда не видел, представляешь? Двадцать пять лет – и моря не видел. Всё «потом, потом, вот заработаем». А никакого «потом» не случилось. Закончилось всё. В одну ночь.

Она опустила руки. Лицо мокрое, глаза опухшие, но смотрела она теперь прямо на меня.

– За что, Гена? Ну за что? Кому он помешал? Он мухи в жизни не обидел. Он просто работал. Просто хотел, чтоб у нас всё было.

И вот тут аналитик внутри меня заткнулся. Совсем. Со своими схемами, многоходовками, флешками и переговорными позициями. Потому что на это у него ответа не было. Не на «за что». Ни за что. Просто жадному человеку понадобился чужой кусок земли, и он его взял. А Лёха оказался на пути.

– Я не знаю, за что, Оль, – сказал я честно. – Нет тут никакого «за что». Просто подонок один решил, что ему можно. И не подумал о людях.

Она вытерла лицо концом платка. Дышала прерывисто, но плакать перестала.

– Дроздов, – сказала она тихо. Не вопрос. – Я знаю, Ген. Не дура. Все же говорят. И ты с ним возишься, я видела, в газете писали.

Я смотрел на неё. На крест за её спиной. На молодое смущённое лицо под мокрым стеклом.

И сказал то, чего, наверное, говорить не стоило. Что любой грамотный человек на моём месте проглотил бы. Не давать обещаний, которые можешь не сдержать, – первое правило. Я это правило знал лучше всех.

Но я уже не совсем Макс.

– Скоро виновный будет наказан, Оля, – сказал я. – Я тебе обещаю.

Она замерла. Посмотрела на меня очень серьёзно, без слёз уже, в упор.

– Это правда?

– Правда.

– Ты не просто так это говоришь? – Она шагнула ближе. – Не чтоб меня успокоить?

– Не чтоб успокоить. – Я выдержал её взгляд. – Я редко обещаю. Но если обещаю – делаю. Будет наказан. Не сегодня, может, не завтра. Но будет. За Лёху, за гараж, за всё.

Оля смотрела на меня ещё долго. Потом медленно кивнула. И в этом её кивке было столько веры в меня, что мне стало не по себе. Тяжело. Она поверила сразу, целиком, без оговорок. Как верят, когда больше не на что опереться.

– Я тебе верю, Гена, – сказала она. – Ты… ты другой стал, знаешь? После Лёши. Раньше ты добрый был, но какой-то… растерянный, что ли. А теперь будто на ногах твёрдо стоишь. Лёша бы порадовался, что ты выкарабкался.

Я промолчал. Что тут скажешь. Я не выкарабкался. Я просто другой человек в его теле. Но ей этого знать не нужно.

– Тёма как? – спросил я, чтоб увести разговор.

Лицо у неё чуть посветлело.

– Растёт. В садик ходит, тот самый, хороший, и от дома не далеко. Перчатки твои с машинками не снимает, спит в них чуть ли не. – Она слабо улыбнулась. – Папу вспоминает. Говорит, папа на небе машинки чинит. Я не разубеждаю. Пусть так.

Я кивнул. Горло опять перехватило.

Мы постояли ещё немного у креста, молча. Потом Оля поправила платок, подобрала пустой пакет, в котором, видно, приносила что-то.

– Пойду я, Ген. Тёму скоро забирать. Мама ждёт. – Она помолчала. – Спасибо тебе. Что приехал. Что не один он тут сегодня был. И за слова твои.

– Тебя подвезти?

– Не. Я на автобусе. Я привыкла уже, своим ходом. – Она шагнула, потом обернулась. – Гена. Ты только себя береги. Слышишь? Ты теперь… ты много кому нужен. И Тёме, и мне, и мужикам в сервисе. Не лезь на рожон.

– Не полезу, – соврал я.

Она поняла, что соврал. Усмехнулась грустно и пошла по тропке к выходу, маленькая, в чёрном платке, между голых мокрых деревьев.

Я остался один у могилы.

Стоял, смотрел на фотографию. Лёха смотрел на меня в ответ, чуть смущённо, навсегда двадцатипятилетний.

– Извини, что так получилось, – сказал я ему тихо. Вслух. Глупо, конечно, разговаривать с крестом, Оля права. Но я всё равно сказал. – Я помогу твоей семье. Слово.

Ворон не было. Тишина стояла такая, что слышно было, как капает с веток талая вода. Кап. Кап. Кап.

Я постоял ещё минуту и пошёл к выходу.

В машину я сел и не сразу завёл мотор. Просто сидел, положив руки на руль, и смотрел перед собой на серый кладбищенский забор.

Опустошён. Вот точное слово. Будто из меня выкачали всё, до донышка. Ни злости, ни азарта, ни каких-то стратегических раскладов. Пусто. В голове крутилось Олино «за что» и не находило ответа, потому что ответа не было.

В прошлой жизни я хоронил знакомых. Партнёров, конкурентов, пару человек из совета директоров. Ходил на отпевания в дорогих костюмах, жал руки вдовам, говорил правильные слова о невосполнимой утрате. И ничего не чувствовал. Совсем. Галочка в ежедневнике, протокольное мероприятие. Сел в машину – забыл.

А тут стоял у деревянного креста чужого мне парня и едва сдерживался, чтоб самому не заплакать.

Тело Гены, что ли. Его это горе, его друг, его слёзы где-то внутри, в мышечной памяти, в нервах. А может, и не только тело. Может, я сам за это время оброс чем-то живым, чего у Макса Викторова отродясь не было.

Идиот сентиментальный, сказал я себе. И тут же подумал – ну и ладно. Лучше так, чем как раньше.

Я завёл мотор и поехал домой.

* * *

Домой я дотащился на автопилоте, не помня дороги. Поднялся к себе, бросил куртку на стул. Есть не хотелось, работать не хотелось, думать о Орлове, Каспаряне, Захарове и прочей шахматной швали не хотелось вообще.

Мне нужна была тишина. Настоящая, не та, что в пустой квартире, а та, в которой замолкает голова.

И я знал, где её взять.

Я спустился к Тамаре Ильиничне, позвонил в дверь. За дверью сразу загрохотало, заскреблось, и низкий радостный вой возвестил, что Барон меня учуял раньше, чем хозяйка дошла до замка.

– Геночка! – Тамара Ильинична открыла, в фартуке, с полотенцем через плечо. – А я как раз думала, кто Барона выгуляет, у меня колено разнылось с утра, спасу нет. На погоду, видать.

– Я выгуляю. – Барон уже скакал вокруг меня, бил хвостом по стене так, что фотографии в коридоре подрагивали. – Мы надолго.

– Да гуляйте сколько хотите, ему только в радость. – Она пристегнула поводок, сунула мне в руку. – А ты чего смурной такой? Случилось чего?

– Устал просто. – Я потрепал Барона по голове. – Сейчас вот с этим товарищем подышу – отпустит.

– Ну подыши, подыши. – Она глянула на меня внимательно, по-докторски. – Светлый ты обычно, а сегодня вон какой пасмурный. Зашёл бы потом на чай.

– Зайду, – пообещал я. На этот раз, кажется, не соврал.

Мы вышли во двор. И как только Барон оказался рядом, в радиусе своих десяти метров, интерфейс выключился. Полностью. Будто кто-то щёлкнул рубильником и оборвал весь фон – чужие ауры из окон, остаточные шлейфы эмоций, вечный гул, который я таскал в голове днями на пролёт.

Тишина. Чистая и гулкая. Блаженная.

Барон тянул меня к скверу, нюхал каждый столб, каждый куст, помечал территорию с таким серьёзным видом, будто подписывал важные документы. Я шёл за ним и просто дышал. Сырым апрельским воздухом, мокрой корой. Без вкуса чужой лжи на языке, без рези от чьего-то страха.

Лёха хотел, чтоб у его семьи было всё. Я постараюсь сделать так, чтоб было. Тёма пойдёт в нормальную школу, Оля встанет на ноги со своим SMM, они съездят на это чёртово море, которого Лёха так и не увидел. А Дроздов получит своё. Тихо или громко – это уже детали. Но получит.

Барон обернулся, глянул на меня умными карими глазами, гавкнул коротко – мол, чего застыл, пошли дальше. И мне стало чуть легче.

– Пошли, дружище, – сказал я. – Пошли.

И мы пошли дальше по мокрой дорожке сквера, под голыми ветками, с которых всё ещё капала вода. Собака впереди, я следом. И, если не считать утро у Леры, впервые за этот длинный паршивый день в голове наступила полная, ничем не нарушаемая тишина.

Глава 9

Когда зазвонил телефон, я как раз допивал кофе, стоя у окна. Жилин. Петр Иванович, кровельщик из-под Тулы, который перекрывал бабушке сени и которому я скинул задачку посерьёзнее.

– Геннадий Дмитрич, доброго. Не разбудил?

– Какое там разбудил, Петр Иванович. Я уже вторую кружку добиваю.

– Ну и молодец. Я чего звоню-то. Поговорил я с Егором, помнишь, я тебе сказывал? По ангарам который, по быстровозводимым. Описал ему всё как есть – где гаражи стоят, сколько их, что ты хочешь объединить.

Я отставил кружку, подтянул табурет и сел. Это был разговор, ради которого стоило присесть.

– И что Егор?

– А Егор посчитал. – Жилин крякнул в трубку, неспешно, по-своему. – Выходит у тебя по пятну, если все гаражи вместе с Палычевым взять, метров пятнадцать на тридцать. Это, считай, четыреста пятьдесят квадратов под крышей. Ты ж тёплый хочешь, я правильно понял?

– Тёплый. Не баня, конечно, но чтоб зимой мужики не отмерзали под машинами.

– Во-от. Тёплый. По рынку такой сейчас от девяти миллионов идёт, я тебе как на духу. А Егор за семь сделает. Он с заводом напрямую работает, у него свои выходы на металл, своя бригада сборщиков, свой цех. Не перекуп какой.

Семь миллионов. Я смотрел на подсолнухи на клеёнке и пересчитывал в голове. В свободном фонде у меня болталось около полутора. Остальное было либо в обороте «Диагноста», либо заморожено намертво – те самые сорок семь биткоинов, которые я очень медленно выводил.

– А может и подешевле выйти, – добавил Жилин. – Если фундамент под гаражами оставить получится. Я сам видел, как его в своё время лили – крепкий, на совесть, не нынешняя халтура. Если Егор его примет, ещё скинет. Утеплитель он, правда, у перекупов берёт, поэтому и держит цену. Но материал нормальный, я проверял.

– Принял, Петр Иванович. – Я потёр переносицу. – Спасибо вам огромное. Дайте мне пару недель. Ну, месяц от силы. Соберусь – наберу, сведёте нас с Егором.

– Договорились, Геннадий Дмитрич. Не пропадай.

Я положил телефон на клеёнку и допил кофе одним глотком.

Семь миллионов. Полтора в наличии. Разница, мягко говоря, ощутимая. Либо бить стройку на этапы – фундамент сейчас, каркас потом, утепление к зиме. Либо искать деньги. А искать я, в общем-то, знал где.

Ладно. Это потом. Голова с утра ещё не та, чтобы решать задачки на семь миллионов.

Я набрал бабушку. У неё всё было хорошо: крыша больше не течет, Маркиз притащил очередную мышь и гордо положил у порога, гортензии прижились, Валя со своим артритом дохромала в гости на чай. Я слушал её неспешный голос и чувствовал, как внутри отпускает.

Потом позвонил Лере.

– Я вся в бумажках, – сказала она вместо приветствия. – Спецификация новая пришла, уже всю голову сломала. Но о тебе думаю постоянно, между прочим.

– Аналогично. – Я улыбнулся в трубку. – Только ты давай, сосредоточься на работе. Думать обо мне будешь вечером, в нерабочее время.

– Деспот. – Она хмыкнула. – Слушай, Ген. Инга сегодня с утра на айтишника наехала. У неё какой-то доступ пропал, к чему-то там. Он отмолчался, мол, ничего не знаю, не трогал. А мне потом доложил, конечно.

Ага. Засуетилась.

– Держи ухо востро, – сказал я. – Тебе она пока ничего не говорила?

– Нет. Молчит и улыбается.

– Вот и пусть улыбается. И машет. Не подавай виду. Работай как работала.

– Поняла, командир. Ладно, буду пахать дальше. Целую тебя.

– И я. Пока.

Я положил трубку и открыл «Авито». Полистал, нашёл то, что искал, созвонился, забронировал. Маленькое дело, но нужное. Об этом расскажу позже.

А ближе к вечеру я понял, что заслужил отдых. Длинная паршивая неделя – Орлов, майор с подброшенным стволом, кладбище, Лёхина могила, заплаканная Оля. Голова гудела, как трансформаторная будка. Мне нужно было выгрузить из неё весь этот хлам, и я знал ровно один безотказный способ.

Я набрал Панкратова.

– Привет, – буркнул он вместо «алло». – Говори, что надо. Но не надейся, что много получишь. Ты лимит вычерпал еще пару месяцев назад.

– Не, ну раз ты не хочешь много, – протянул я, – то я выдам тебе всего лишь одну банку пива.

Пауза.

– Оппа. – Голос у Сереги сразу потеплел. – Интересно. А если не?

– А если не, то хватай завтра после обеда Пашку, отпрашивайтесь у жён, и поедем в баню.

В трубке хрюкнули, потом заржали в голос. По-доброму так, заразительно.

– Да неужели, Гена? – выдавил он сквозь смех. – Ты меня сейчас, по ходу, на измену поставил. Я уж думал, опять кого пробить надо, машину какую по камерам выцепить. А он – баня. Я аж присел.

– Цени, Серый. Я редко в благотворительности замечен.

– Это да, это я заметил. – Он отдышался. – Считай, договорились. Сейчас Пашке звякну, он на радостях, поди, на работе на месте подпрыгивать начнёт. Отзвонюсь. После четырех буду свободен. Адрес кинешь? Мы подъедем.

– Я заеду за вами. В пять у твоего дома.

Он скис на секунду.

– Так ты что, за рулём, что ли, будешь? Какая ж это баня за рулём, это издевательство одно.

– Машину там брошу, если что, – схитрил я. – Утром заберу. Не переживай за мою печень, она ещё меня переживёт.

* * *

На следующий день я подготовился основательно.

Заехал на рынок, взял хорошего мяса – свиную шейку с правильными прожилками, не ту жилистую дрянь, что в сетевых лежит под плёнкой. Купаты у проверенного мужика, вяленой рыбки к пиву – корюшку, как и обещал, пару ящиков светлого. Веники у бабки на въезде в рынок – дубовые и берёзовые, на любой вкус. Мясо замариновал как только зашел домой, по своему любимому рецепту рецепту. К вечеру оно дойдёт до нужной кондиции.

В пять я стоял у Серёгиного подъезда. Пашка уже маячил во дворе, в спортивных штанах и куртке, с пакетом. Увидел меня, расплылся, полез в машину.

– Гена! Здорово, чертяка!

– Здорово, Паш.

Я был искренне рад его видеть, хоть и не мог выудить его из Гениной памяти ни одним краешком. Ну и чёрт с ним. Хороший мужик, это и без воспоминаний понятно.

Серёга выкатился из подъезда минут через пять – с веником под мышкой и пакетом, в котором, судя по очертаниям, лежали тапки, шапка-ушанка для парной и прочая банная амуниция. Уселся назад к Пашке, пристроил веник, как драгоценность.

– Поехали, пока жёны не передумали нас отпускать, – сказал он. – Моя так подозрительно смотрела. Думает, мы по бабам намылились.

– С веником-то? – фыркнул Пашка.

– Веник – это святое.

Мы выехали из Серпухова, но недалеко – до деревни Пущино. Я свернул по навигатору на тихую улочку, заехал во двор по адресу, который вчера забронировал.

Во дворе стоял добротный двухэтажный сруб. На первом этаже – настоящая русская баня, на втором четыре комнаты, чтобы было где переночевать. Хозяин уже протопил, как договаривались, оставил ключ под условленным камнем и деликатно растворился.

– Ну что, мужики, – я заглушил мотор. – Располагаемся.

Серёга вылез, потянулся, оглядел сруб и присвистнул.

– Гена. Ты меня балуешь. Я уже боюсь, что ты в следующи раз попросишь, за такой-то отдых.

– Хочу, чтобы ты заткнулся и пошёл париться, – сказал я. – Это вся моя коварная просьба.

* * *

Внутри пахло разогретым деревом, дёгтем и чем-то травяным. Печь дышала жаром через приоткрытую дверцу каменки. Мы скинули одежду в предбаннике, замотались в простыни и нырнули в парную.

Пар был хороший. Влажный, плотный, градусов под восемьдесят. Он обнял меня сразу, целиком, забрался в каждую пору, и я почувствовал, как из тела начинает выходить вся накопленная за неделю дрянь – вместе с потом.

– Ох, мать честная, – простонал Пашка, укладываясь на верхний полок. – Вот это я понимаю. Вот это жизнь.

– Поддай-ка, – сказал Серёга, устраиваясь рядом.

Я плеснул на камни ковш воды с капелькой эвкалипта. Каменка зашипела, как разъярённая кошка, и волна жара ударила по ушам. Пашка крякнул и сполз пониже.

– Ген, ты меня угробить решил! – взвыл он. – Я ж не казан, чтоб меня на пару доводить!

– Терпи, морпех, – отозвался Серёга. – Раньше думать надо было, когда столько пуза наел.

– Это не пузо. Это стратегический запас.

Я сидел и помалкивал, слушал их перепалку и тихо балдел. Интерфейс в парной вёл себя смирно – то ли жара его глушила, то ли двое распаренных довольных мужиков просто не давали ему пищи. Только тёплый ровный фон, без единой острой ноты. Хорошо.

Когда пот пошёл ручьём и стало казаться, что ещё минута – и я сварюсь, как пельмень, мы вывалились на улицу. Во дворе стояла большая деревянная купель, доверху налитая ледяной водой. От одного взгляда на неё всё внутри сжималось.

– Кто первый? – спросил Пашка, поджимая пальцы на холодных досках.

– По старшинству, – нашёлся Серёга. – Гена, ты у нас бизнесмен, тебе и честь.

– Трусы вы, а не банщики, – сказал я и без разбега ухнул в купель.

Вода была такая, что воздух из лёгких вылетел сам, без моего участия. Сердце на секунду подумало, не остановиться ли ему совсем, потом передумало и заколотилось так, что в ушах зазвенело. Я вынырнул, отфыркиваясь, с воплем, который, наверное, слышали в соседней деревне.

– Зар-р-раза! – выдохнул я. – Хорошо-то как!

– Орёт, а говорит – хорошо, – глубокомысленно заметил Пашка. – Шизофрения.

– Так это и есть кайф, балда. Лезь давай.

Пашка лез в купель наверное с минуту. Сначала ногу. Потом вторую. Потом стоял по колено и причитал, что он человек семейный, у него трое детей, и кто их кормить будет, если он тут окочурится. Серёга не выдержал и просто толкнул его в плечо. Пашка ушёл под воду целиком, с булькающим возмущённым воплем, вынырнул и разразился такой тирадой про десантуру, про Серёгину родню до седьмого колена и про то, что он сейчас этого гада утопит, что мы с Серёгой согнулись пополам от хохота.

– Я тебе это припомню! – Пашка выскочил из купели красный, как варёный рак, и сразу ринулся обратно в парную, отогреваться. – Морпеха в прорубь, а⁈ Это статья!

– Это не прорубь, это купель, – крикнул ему вслед Серёга. – Прорубь зимой будет. На крещение свожу.

– Иди ты со своим крещением!

Контраст между парной и ледяной водой – это, я вам скажу, отдельный вид удовольствия. Тело будто заново рождается. Кожа горит, кровь несётся как ошпаренная, в голове ясность необыкновенная. Я в прошлой жизни летал на термальные источники в Исландию, платил бешеные деньги за спа в Швейцарии с видом на Альпы. И ни разу, ни единого раза не чувствовал того, что чувствовал сейчас, в купели из строганых досок в деревне Пущино, под вопли матерящегося Пашки.

Идиот я был, Макс Викторов. Богатый счастливый идиот, который не знал, где живёт настоящее.

* * *

После второго захода я отправил Пашку разжигать мангал.

– Почему я? – возмутился он, кутаясь в простыню. – Я гость.

– Ты морпех, – сказал Серёга. – Тебе огонь по уставу положен.

– Я морпех, а не кочегар!

– Паш, – сказал я примирительно, – кто мангал жжёт, тому первый шампур.

Пашка подумал секунды две.

– Логично, – согласился он и пошёл к мангалу с видом человека, идущего на подвиг.

Я достал из багажника контейнер с замаринованным мясом, купаты, рыбку, пиво. Пока угли разгорались, мы вскрыли по банке. Серёга поднял свою торжественно, как кубок.

– Ну, мужики. За что пьём. – Он откашлялся. – За то, чтоб в этой жизни были такие вот дни. Когда не надо никуда бежать, никому ничего доказывать, а можно просто попариться, выпить пива и поржать с Пашки, когда он в купель лезет.

– За меня, что ли, тост? – оживился Пашка от мангала.

– За тебя, родной. Ты у нас гвоздь программы.

Мы чокнулись банками, отпили по паре глотков. Пиво после парной зашло так, что я понял всех поэтов, воспевавших этот напиток. Холодное, горьковатое, оно прокатилось внутри и осело где-то в районе блаженства.

И снова в парилку. Серёга на этот раз притащил веники, замоченные в тазу.

– Так, – сказал он, размахивая дубовым. – Кто первый под раздачу?

– Гена, – мгновенно сдал меня Пашка. – Он сегодня угощает, ему все почести.

– Я смотрю, у вас тут демократия, – проворчал я, укладываясь на полок животом вниз. – Все почести почему-то мне достаются.

– А ты как думал. Бизнес – это ответственность.

Серёга парил от души. Сначала прошёлся веником сверху, нагоняя жар, потом начал охаживать спину, плечи, ноги – то прихлёстывая, то прижимая горячие листья к коже. Я кряхтел, стонал и чувствовал, как из меня выходит последнее напряжение, копившееся месяцами. Орлов, Каспарян, флешка, майор – всё это выпаривалось из меня под мерные шлепки дубового веника.

– Дыши, дыши, – командовал Серёга. – Не зажимайся. Расслабь лопатки.

– Серый, ты прям массажист.

– Я в армии банщиком при части подрабатывал, – гордо сообщил он. – У меня рука поставленная.

– Оно и видно, – простонал я. – У меня уже спина как отбивная.

Потом настала очередь Пашки. Тут уж мы с Серёгой отыгрались по полной. Парили его в четыре руки, гоняли жар с двух сторон, и Пашка выл, что мы его уморить решили, что он трёх детей не вырастил, что десантуру так не парят. Когда он наконец сполз с полка, красный и обмякший, то выглядел совершенно счастливым.

– Вот теперь я понимаю, – выдохнул он, – за что вы, гады, друг друга веником лупите. Это ж нирвана.