Текст книги "Таксист из Forbes 6 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

– О, заговорил по-буддистски, – заметил я. – Доходит.

Мясо тем временем мы поставили на угли. Шашлык на шампурах, купаты на решётке. Дежурили по очереди – кто не в парной, тот следит, чтоб не подгорело. Серёга, правда, чуть не прозевал свою смену, заболтавшись про какого-то общего знакомого, и купаты с одной стороны успели зарумяниться чуть сильнее положенного.

– Серый! – заорал Пашка, выскакивая из бани. – Ты чего творишь! Купаты горят!

– Не горят, а карамелизуются, – отбился Серёга, переворачивая решётку. – Это кулинарный приём.

– Это приём «забил на дежурство», вот это что за приём.

– Да нормальные купаты, не бухти.

Купаты, к слову, и правда вышли отличные. С хрустящей корочкой, сочные внутри. Пашка, который только что грозился Серёгу за них четвертовать, умял две штуки, не вставая.

* * *

Шашлык дошёл, когда мы уже были распаренные до состояния варёной картошки и слегка хмельные от пива. Накрыли стол в предбаннике – простой деревянный стол, на нём мясо горкой, рыбка, остатки купат, зелень, хлеб. Расселись.

Я отрезал кусок шашлыка, отправил в рот. Мясо таяло, сок брызгал, маринад сделал своё дело. Получилось.

– Гена, – сказал Пашка с набитым ртом, – ты где так готовить научился? Шашлык – закачаешься.

– Жизнь научила, – сказал я. Дежурная фраза, которая прикрывала всё, что нельзя объяснить.

– Жизнь, – фыркнул Серёга. – Меня вон жизнь учила-учила, а я всё равно уголь делаю вместо шашлыка. Видать, не у того учителя.

– У тебя руки из правильного места растут только для камер, – сказал Пашка. – Я ж помню, как ты на даче у тестя шашлык спалил. До углей. Тесть тебя потом полгода вспоминал.

– Один раз было!

– Два!

– Ну два. – Серёга махнул рукой. – Зато я парю как бог. Каждому своё.

Мы засмеялись. Я смотрел на этих двоих – раскрасневшихся, довольных, с блестящими от жира пальцами – и ловил себя на странном чувстве. В прошлой жизни у меня не было ни одного, с кем можно было вот так посидеть. Без повода и расчёта. Чтоб просто сидеть, есть руками шашлык и ржать над спалённым на чужой даче мясом.

Друзей у Макса Викторова не было. Совсем. А у Гены, оказывается, были. И они достались мне в нагрузку к телу, и оказались куда более ценным активом, чем любой офшор.

– Чего загрустил? – толкнул меня Пашка локтем. – Давай, открывай пиво. Не для того отпрашивались, чтоб ты тут в думы впадал.

– Да я не грущу. – Я открыл по новой банке. – Хорошо мне с вами, мужики. Вот честно.

– Опа, – Серёга поднял брови. – Гена расчувствовался. Это всё пиво.

– Это всё баня, – поправил я. – Баня души лечит.

– Во-о, – Пашка ткнул пальцем в потолок. – Золотые слова. Запиши, Серый, на табличку повесим.

– Сам пиши, у тебя почерк красивее.

– У меня почерк как у врача. Никто не разберёт.

– Ну вот, мудрость и должна быть загадочной.

Я хохотал так, что закашлялся пивом, и Серёга колотил меня по спине, приговаривая, что вот, мол, человека спасаю, а он мне даже не платит. Пашка предложил, что в качестве платы Серёга может забрать недоеденную рыбку. Серёга обиделся, сказал, что его дружба дороже рыбки. Пашка уточнил – насколько дороже, на две рыбки или на три. Препирались минут десять, пока не сошлись на том, что дружба бесценна, но рыбку всё равно поделят по-братски.

* * *

Сидели мы долго.

Говорили обо всём и ни о чём. Пашка рассказывал про детей – старший в футбол ходит, средний учится так себе, младшый в три года уже всеми в садике командует. Серёга жаловался на начальство в ЦОДД, на новую систему, которая вечно глючит. Я больше слушал, вставлял реплики, подливал пива и чувствовал, как растворяюсь в этой простой тёплой компании.

Несколько раз ныряли снова в парную – уже без фанатизма, для удовольствия. Купель тоже навещали, и каждый раз Пашка устраивал перед ней целое представление, словно перед погружением на дно Марианской впадины.

– Я не понимаю, – говорил он, стоя по пояс в ледяной воде, – почему я каждый раз сюда лезу. Я ж нормальный человек. У меня высшее образование.

– Зов предков, – серьёзно объяснял Серёга. – Деды так делали. И прадеды.

– Деды были закалённые. А я в офисе сижу.

– Так закаляйся. Лезь глубже.

– Я тебя сейчас сам закалю, гад.

К полуночи мы выдохлись окончательно. Сытые, чистые, распаренные, размякшие. Сидели за столом уже вяло, разговор тёк лениво, паузы становились всё длиннее и уютнее. Пашка в какой-то момент начал клевать носом прямо над тарелкой.

– Так, бойцы, – сказал я. – По-моему, пора по комнатам. А то Пашка сейчас в рыбку лицом упадёт.

– Не упаду, – пробормотал Пашка, не открывая глаз. – Я бдю.

– Ты бдишь так, что храпеть скоро начнёшь.

– Это медитация.

Мы кое-как растолкали его, прибрали со стола. Поднялись на второй этаж, разбрелись по комнатам. Я упал на узкую кровать с чистым бельём, и тело – благодарное, выпаренное, отмякшее – провалилось в сон почти мгновенно.

Перед тем как отрубиться, я успел подумать – просто баня с шашлыками. Просто друзья, с которыми хорошо.

Где-то за стенкой уже раскатисто храпел Пашка – мощно, с переливами, как и обещал Серёга. Я усмехнулся в темноту.

– Бдит, – сказал я тихо сам себе.

И уснул без снов.

Глава 10

Проснулся я от солнца, которое било в окно второго этажа сквозь занавеску в мелкий цветочек. Полежал минуту, прислушиваясь к телу. Тело отзывалось приятной тяжестью и какой-то чистотой изнутри, будто из него выпарили не только пот, но и весь хлам, что копился неделями. Голова не болела – пива выпили в меру, основная нагрузка ушла в парную.

За стенкой было тихо. Пашка отхрапел своё и теперь, видимо, добирал последние сны.

Я спустился вниз. В предбаннике на столе стояла горячая литровая банка с кофе, замотанная в полотенце, – хозяин занёс утром, как и обещал. Рядом три кружки и пакет с сушками. Я налил себе, сел на лавку и стал пить мелкими глотками. Кофе был так себе, растворимый, но горячий и с молоком, и после бани заходил отлично.

Минут через десять сполз Серёга, мятый, со следом от подушки через всю щёку.

– О, живой кто-то есть. – Он плюхнулся напротив, потянулся к банке. – Слышь, а Пашка где?

– Спит. Бдит.

Серёга хмыкнул, налил себе.

– Хорошо вчера посидели, – сказал он, отхлёбывая. – Я уж и не помню, когда так. Просто мужиками, без начальства.

– Без начальства – это ты погорячился. – Я кивнул на себя. – Я тут вообще-то твой клиент. Сейчас допьёшь кофе и пойдёшь машину мне с утра пробивать по камерам.

Серёга поперхнулся, потом заржал.

– Вот ты гад. Человеку и расслабиться не дашь.

Пашку мы добудились через полчаса. Он сошёл вниз с лицом мученика, выпил подряд две кружки, заявил, что воскрес, и тут же предложил повторить всё это «на майские». Серёга поддержал. Я сказал, что подумаю, имея в виду «да», и оба это поняли.

Прибрались, выгребли мусор, заперли сруб и положили ключ под условленный камень. Я развёз их по домам – сначала Пашку на окраину, потом Серёгу к его подъезду. Пашка на прощание долго тряс мне руку и говорил, что я мужик, каких поискать. Серёга просто хлопнул по плечу и сказал «спасибо, Ген». От него этого хватило.

* * *

К себе на Ворошилова я вернулся к полудню.

В квартире было тихо и пусто, как обычно. Я кинул сумку с банными причиндалами в угол, открыл окно – проветрить застоявшийся воздух. Поставил чайник. Пока он закипал, я торчал у окна и смотрел во двор.

И двор подкинул мне маленький подарок.

От подъезда шёл Виталик. Сосед-десантник, гроза парковки, мужик с наколкой «За ВДВ» и вечно кислым лицом. Только лицо сейчас было не кислым. Рядом семенила Дашка, дочка его, шестнадцать лет, наушники болтались на шее. Они о чём-то оживленно разговаривали, и Виталик вдруг громко засмеялся – через стекло я не слышал, но видел, как у него тряхнуло плечами. Дашка пихнула его локтем в бок, он картинно сделал вид, что заваливается. Дурачились, в общем. Отец с дочерью, которые недавно опять научились друг с другом говорить.

Я стоял и улыбался, как дурак. Месяца два назад он мне чуть шею не свернул за то, что я ему ляпнул лишнего. А теперь идут вдвоём, смеются. И открытка, нарисованная, поди лежит у него в бардачке Крузака – я ж Дашке так и говорил, что будет там лежать до старости.

Мелочь вроде. А тепло.

Чайник щёлкнул. Я заварил, кинул сахар и сел за стол. Подсолнухи на клеёнке смотрели на меня жизнерадостно, как всегда.

Ну что. Отдохнул – пора и поработать.

* * *

Я открыл ноутбук, достал флешку и сел разбирать.

Захаров дал мне пару дней. Пара дней почти истекла. И всё это время я честно тянул с тем, что делать, в общем-то, не хотелось, – лезть в собственный архив и решать, какими чужими грехами я готов поделиться с государством, а какие приберечь себе.

Флешка была та самая, «СТРАХОВКА», которую я – Макс – просил собирать на случай, если Артур решит меня кинуть. Артур решил. И кинул не на бумаге, а в воду, на двадцати трёх метрах глубины. Так что страховка из гипотетической стала очень даже актуальной.

Я открыл папки и начал перебирать.

Аналитик внутри меня наконец-то получил задачу по душе и заработал ровно, без эмоций. Вот это – схемы вывода через Кипр на Сейшелы, цепочки прокладок, номинальные директора. История, конечно, но история подтверждённая, с подписями. Это можно. Это Захарову как раз и нужно – настоящее, говорил он. Ну, настоящее так настоящее. Дам ему скелет, к которому он сам нарастит мясо.

Вот это – Ланской. Правая рука и юрист, который подмахивал всё подряд не глядя, пока ему капал процент. Платёжки, переписка, две голосовые, где он ровным голосом обсуждает, как прогнать транш через подставное юрлицо. Ланской – мишень удобная. Его и Каспарян сольёт первым, если запахнет жареным. Так что пусть лучше я его сдам. Когда надо и куда надо.

А вот это – беречь.

Голосовые самого Каспаряна. Три файла, где Артур своим бархатным баритоном, которым он умел уговорить кого угодно на что угодно, обсуждает то, за что в этой стране дают совсем не условно. Мой главный патрон. По сути единственный. Отдашь сразу – и ты пустой, отработанный, можно и в расход. Придержишь – и с тобой считаются. Захаров это понимал не хуже меня, потому и не давил. Своего он чуял за версту.

Я сидел на кухне, пил чай и раскладывал чужие грехи на две стопки – «можно» и «нельзя». Вот так – когда-то занимался холдингом, теперь приходится разбираться с компроматом на клеёнке с подсолнухами. Дожил, в общем.

Идиотизм ситуации я вполне осознавал. Ну и ладно. Зато живой, в какой-то мере.

Перебирая папки, я наткнулся на одну, которую сам уже толком и не помнил. Подписана была невнятно – «личное / архив». Открыл. Внутри – старые сканы, какие-то фотографии, обрывки. И среди них – пара документов, которые касались не Артура и не активов, а моей семьи. Бабушки. Адреса, какие-то старые доверенности, через которые в своё время помощник Артём оформлял ей лекарства и переводы.

Я нахмурился. Вот этого я не помнил совсем. То ли сам когда-то скинул на флешку и забыл, то ли просто отложилось мимо памяти. Само по себе – ерунда, ничего криминального. Но мне очень не понравилось, что мои собственные ниточки к бабушке валяются на одном носителе с компроматом на Каспаряна. Или же это нарыл тогда тот айтишник? Если эта флешка хоть раз окажется не в тех руках полностью – а не дозировано, как я хочу, – то выйти на Дубки станет на порядок проще.

Я почесал затылок. Ладно. Это отдельная история, разберусь потом. Эти файлы Захарову точно не пойдут – выдеру их из пакета, перепишу чистое отдельно. Но галочку в голове поставил жирную. Бабушку и так обложили – Иван с той фотографией калитки напомнил об этом доходчивее некуда. Лишний раз тянуть к ней ниточку незачем.

Я перекинул всё, что считал безопасным, в отдельную папку. Потом прошёлся по ней ещё раз, медленно, и выкинул каждый файл, где хоть боком маячили посторонние или мелькали Дубки. Осталось то, что не жалко: схемы вывода, Ланской, цепочки офшоров. Захарову на радость. Но без того, чтобы он наелся до отвала и потерял ко мне интерес.

Скинул на чистую флешку, которую как раз и держал для такого дела. Старую спрятал обратно в тайник.

Ну вот и всё. Можно звонить.

* * *

Номер Игоря висел у меня в контактах – он сам мне набирал, когда они с Александром стояли внизу, я и сохранил.

Трубку он снял на втором гудке.

– Слушаю.

– Это Геннадий. Готов передать информацию Захарову.

Он помолчал секунду, видимо прикидывая что-то своё.

– Через сорок минут подъедете? Парковка у «Магнита», на Пушкина. Встаньте подальше от входа, я сам подойду.

– Буду.

Я натянул куртку, положил флешку во внутренний карман, и вышел.

На улице была обычная апрельская хмарь – небо висело низко, ветер тянул сырой, противный и лез за воротник. У «Магнита» в обеденное затишье было машин пять, не больше. Я загнал «Киа» в дальний угол, заглушил двигатель и стал ждать.

Игорь появился ровно через минуту после моего приезда – значит, был где-то рядом, видел, как я подъехал. Серая невзрачная куртка и точно такая же серая невзрачная физиономия. Подошёл, открыл пассажирскую дверь, сел.

Интерфейс выдал ту же гладкую стальную поверхность, что у Захарова и Орлова. Эти люди будто прошли один курс по выключению эмоций. Читать нечего – только лёгкий привкус морской соли на языке, и всё.

– Здравствуйте, – сказал я.

– Здравствуйте. – Он не стал тратить слов. Протянул раскрытую ладонь.

Я положил в неё флешку.

– Что тут?

– Тут схемы вывода через Кипр и Сейшелы. Цепочки прокладок, номиналы. И отдельно – по Ланскому. Платёжки, переписка, два его голосовых. – Я говорил спокойно, по делу. – Это то, что я могу отдать сейчас. Чистое, никого постороннего не цепляет.

Игорь сжал флешку в кулаке, кивнул.

– А остальное?

– А остальное – когда Игорь Андреевич объяснит мне, под что именно оно пойдёт. – Я выдержал его взгляд, хотя толку от этого с такими людьми ноль. – Я не торгуюсь. Я просто не хочу, чтобы то, что я отдам, ударило по тем, кто ни при чём.

Он смотрел на меня секунды три. Потом снова кивнул.

– Передам. – Сунул флешку в карман куртки. – Игорь Андреевич, скорее всего, сам с вами свяжется. Сегодня-завтра.

– Хорошо.

Он открыл дверь, выбрался наружу, не прощаясь, и пошёл к серой «Шкоде», стоявшей через два ряда.

Я завёл мотор. Внутри сидело то двойственное чувство, которое я хорошо знал по прошлой жизни. С одной стороны – облегчение: ход сделан, фигура передвинута, партнёр по интересу получил свой кусок. С другой – лёгкое неприятное ощущение, что я только что собственными руками раскрутил маховик, который теперь крутится сам и остановить его я уже не смогу.

Ну и пусть. Маховик этот крутится в нужную мне сторону. На Артура.

* * *

Звонок раздался, когда я уже подъезжал к дому, – часа через три, как Игорь и обещал. Незнакомый номер. Но я догадывался, кто это.

– Слушаю.

– Геннадий. – Ровный голос Захарова, гладкий, как и его аура. – Получил. Спасибо.

– Не за что.

– По Ланскому материал годный. – Он говорил так, будто принимал у студента зачёт. – Голосовые особенно. Ложатся хорошо. С ними можно работать.

– Рад, что пригодилось.

Он замолчал. На той стороне что-то шуршало – то ли бумаги перебирал, то ли просто держал трубку и думал.

– Только этого мало, и вы это сами понимаете, – сказал он наконец. Спокойно, без нажима. – Ланской – передаточное звено. Через него зайти можно, а взять некого. Мне нужен тот, кто сидит наверху цепочки. А к нему вы меня пока так и не подпустили.

– Я сразу всё и не обещал, Игорь Андреевич. – Я завернул во двор, встал на своё место у бордюра. – Договаривались как: разберу и отдам, что чистое. Чистое отдал. По верхушке мне ещё думать надо. Это не упрямство, это осторожность.

– Понимаю. – Ни раздражения, ни досады. Ровный голос, без единой зацепки. – Я не давлю. Просто говорю, что игра не доиграна. Думайте. Время у вас пока есть.

– Пока?

Он помолчал секунду.

– Скажу вам одну вещь. Один раз и без деталей. – Голос опустился на полтона, стал тише, доверительнее, и от этого мне почему-то сделалось не по себе. – Тот материал, что вы в первый раз принесли, в парк, – он ушёл наверх. Я вам говорил. Но не сказал, насколько высоко. Темой занялись плотно. Не я. Куда выше. Там, где по пустякам не шевелятся.

Я молчал, держа трубку у уха.

– К чему я. Вы запустили штуку, которая дальше едет сама. Без вас. И затормозить её вы уже не сможете, как ни старайтесь. Так что если у вас где-то теплилась мыслишка в нужный момент отыграть назад, передумать, тихо всё подмести, – выкиньте её. Опоздали. Колесо завертелось.

Внутри что-то устало согласилось. Я ведь и сам это понимал и буквально только что об этом думал. Но когда тебе это проговаривают вслух, спокойно, человек с погонами Захарова, – оно как-то иначе оседает. Тяжелее.

Джинна я выпустил. Бутылку выбросил. Обратно не запихнёшь.

– Я назад и не собирался, – сказал я. – Мне нужно, чтобы Каспарян сел. Тут ничего не поменялось.

– Вот и хорошо. – Я услышал, как он усмехается одними губами. – Тогда мы по-прежнему тянем в одну сторону. Думайте над верхушкой, Геннадий. Не торопитесь, но и не затягивайте. Всего доброго.

И положил трубку.

Я посидел в машине, глядя на серый забор соседнего двора. Внутри было пусто и гулко. Так бывает после большого хода, когда отступать уже поздно, а вперёд лезть боязно.

Джинна я выпустил. И джинн этот теперь летел куда-то очень высоко, к людям, которых я в глаза не видел и которые занимались Артуром всерьёз. А я торчал в арендованной «Киа» во дворе серпуховской хрущёвки и понимал простую вещь. От меня теперь зависел не сам запуск. Запуск уже состоялся. От меня зависело только одно – в какой момент я выкачу Артуру финальный счёт.

Зараза. А ведь именно этого я и добивался.

* * *

Домой я поднялся уже в сумерках.

Поставил чайник – наверное, в пятый раз за день – нарезал хлеба, выгреб из холодильника остатки сыра и колбасы. Ужин холостяка, ничего выдающегося. Тело после бани просило не разносолов, а просто чего-нибудь закинуть внутрь и лечь спать.

Я ел бутерброды, запивая их чаем и гонял по кругу прошедший день. С утра – кофе с мужиками в предбаннике, вялые шутки, Пашкино помятое лицо. Потом Виталик с Дашкой во дворе, эта дурацкая тёплая картинка, от которой до сих пор где-то под рёбрами потягивало хорошим. Потом флешка, сортировка чужих грехов на кухне с подсолнухами, передача Игорю на парковке. И звонок Захарова в конце, который всё аккуратно подытожил: ну что, ребят, обратной дороги больше нет.

День вышел из двух половинок. В первой я обычный мужик, который попарился с друзьями и порадовался за соседа с его пацанкой. Во второй – игрок, который двигает фигуры против человека, заказавшего ему смерть на Мальдивах. И обе половинки – я. Я уже давно перестал разделять себя на Макса и Гену. Сейчас это один человек. И тот, что смеялся в купели под Пашкины вопли, и тот, что спокойно раскладывал компромат по двум стопкам.

Чудная из меня вышла конструкция. Ну и пусть. Главное, что она пока работает.

Я доел, сполоснул кружку с тарелкой, поставил на сушилку. Подошёл к окну. Двор уже утонул в темноте, светились редкие окна, под единственным живым фонарём кружила мелкая морось.Машины Виталика на месте не было – уехал куда-то, может, Дашку к матери в Тулу повёз. Хорошо, если так.

Я думал о бабушке. О той папке с её адресом и доверенностями, которая всплыла на флешке. Нужно будет с этим разобраться окончательно – стереть, переписать, развести по разным углам, чтобы ни при каком раскладе одна ниточка не тянула за собой другую. Я и так держу её на тонком волоске конспирации – деревенская клиентка, помощь старушкам, Люда, которой велено молчать. Незачем оставлять следы, которые сам же потом и буду проклинать.

Зазвонил телефон. Лера.

– Привет, банщик, – сказала она. – Ну как, отдохнул? Не сварился в своей парилке?

– Почти сварился. – Я улыбнулся в трубку, сел на табурет. – Но выжил. Пашка вот чуть не утонул в купели, но это уже его личные счёты с холодной водой.

– Кто такой Пашка?

– Друг. Морпех бывший, теперь у Серёги в ЦОДД работает. – Я помолчал. – Хороший мужик. Простой.

– Завидую, – сказала она. И в голосе правда мелькнуло что-то такое. – У меня вот ни одной подруги не осталось, с кем вот так можно. Думала, Инга есть. А оказалось – нет.

Я уловил, как у неё дрогнул голос на этом «Инге».

– Что там с ней? – спросил я.

– Да ничего нового. Улыбается, машет, лезет с заботой. – Лера вздохнула. – Я слежу, как ты сказал. Доступы айтишник подрезал окончательно. Жду, когда она дёрнется по-крупному.

– Дёрнется. – Я был в этом уверен. – Главное – не торопись и не выдавай себя. Кто торопится, тот ошибается.

– Учитель. – Она фыркнула, но беззлобно. – Ладно. Я чего звоню-то. Соскучилась. И ещё – помнится, ты говорил про юг, про отпуск?

Я подумал про юг. Про море, которого Лёха так и не увидел. Про Олю у деревянного креста. Про то, что мне ещё додавливать Дроздова, начать работу с Орловым, сдавать Каспаряна и чёрт знает что ещё разгребать.

– Говорил, – сказал я. – А раз говорил, то обязательно поедем. Только дай мне пару недель тут разрулить. И поедем.

– Обещаешь?

– Обещаю. – И, в отличие от многих своих обещаний за последнее время, это я твёрдо собирался сдержать. – Только ты мне напомни про море, если я опять закопаюсь в дела.

– Напомню, не сомневайся. – Она помолчала. – Ты, главное, береги себя там. Целую.

– И я тебя. Спокойной ночи, Лер.

Я положил телефон на клеёнку и ещё посидел в тишине.

День заканчивался. Длинный, странный, разъехавшийся надвое день – с баней и компроматом, с дочкой соседа и звонком из ведомства, которое я даже толком не мог назвать. Колесо я раскрутил. Назад его не загнать. Артур где-то там, в своей Москве, наверное, как раз сейчас глотает валидол и читает заключения почерковедов про письма из Катманду, не зная, что к нему уже едет кое-что посерьёзнее писем.

А я сижу в съемной хрущёвке на Ворошилова, пью уже почти холодный чай и думаю о том, что надо завтра стереть с флешки пару файлов про бабушку.

Из всех, кого я знал в прошлой жизни, ни один не поверил бы, что Максим Викторов может быть так спокоен, имея так мало.

Я допил чай, выключил свет на кухне и пошёл спать. Завтра будет новый ход. А сегодня – хватит.