Текст книги "Таксист из Forbes 6 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Дроздов психанул. Кто-то прикрутил ему гайки. Я уже знал кто. Орлов сидел у меня в «Киа» несколько дней назад, пил спёртый воздух трассы и спокойно рассказывал, что «спишет» Дроздова. Слишком много тот на себя нагрёб – дело по поджогу, Семён под подпиской, журналистка Анна Игоревна копает, Лосев в СИЗО. Орлов на такого ставить не будет. Орлов сказал прямым текстом: разберусь с твоим депутатом, выведу его из круга.

Вот они, эти самые «прикрученные гайки».

И Дроздов, почуяв, что почва уходит, что покровитель его отшил, что вокруг что-то рушится, – дёрнулся. Не от силы. От агонии. Когда человеку нечего терять и он понимает, что проигрывает, он перестаёт считать ходы и начинает бить наугад. По площадям. По таксисту, который зачем-то всё ещё дышит и которого не получается задавить «нормальными» средствами.

Майор с подброшенным стволом – это не ход сильного игрока. Это конвульсия проигрывающего.

Аналитик внутри меня раскладывал фигуры заново. Если Дроздов уже на этой стадии – значит, он на самом краю. Значит, надо не давать ему передышки. Через Ройтмана, через папку Елены, которая лежит у адвоката в сейфе и ждёт своего часа. Через тихий разговор, в котором депутату объяснят, что лучше уйти самому, по состоянию здоровья, чем под уголовное дело по совокупности.

А с Орловым – будет другой разговор. Совсем другой. Как договаривались – в среду.

– О чём задумался? – спросил Александр с переднего сиденья.

– О том, что зря толстовку надел, – соврал я. – В ней в машине жарко.

Он хмыкнул и больше не лез.

Высадили меня у подъезда. «Шкода» постояла секунду, будто прощаясь, и укатила.

Я не пошёл наверх сразу. Достал телефон, посмотрел на паутину трещин на экране. Лера за ночь и утро написала ещё дважды. «Доброе утро» и «Ты как там, живой?». Я набрал её номер.

– Гена! – Она ответила на втором гудке. – Ну наконец-то. Я уже начала думать всякое.

– Живой, – сказал я. – Целый и даже невредимый, на ногах стою. Доброе утро.

– Что у тебя вчера было? Звоню тебе, ты трубку не берешь, потом это твое твоё «всё нормально» уже поздно вечером. Ген, я же не дура.

– Были небольшие проблемы с одним местным деятелем, – сказал я, выбирая слова. – Помнишь, я тебе про депутата рассказывал? Который сервис мой когда-то спалил. Вот он решил мне настроение испортить. Не получилось. Всё уже улеглось.

– Точно улеглось? – В её голосе была настоящая тревога. Без игры.

– Точно. – Я смотрел на пустой двор, где вчера стояла патрульная «Гранд Витара». – Лер, честно. Сегодня уже совсем другая история. Я тебе при встрече подробнее расскажу, что смогу. Не по телефону.

– Опять «что смогу», – вздохнула она. Но без обиды. – Ладно. Ты, главное, цел. Я переживала так-то.

– Знаю. – Я улыбнулся в трубку, хотя она не видела. – Слушай, у тебя там моя ветровка осталась. На стуле.

– А, точно! Висит, я её повесила в шкаф, чтоб не помялась. С документами в кармане, я заметила. Ты вообще как без прав ездил, экстремал?

– Долгая история, – сказал я. – Заберу при первой возможности. Прямо завтра-послезавтра вырвусь.

– Да забирай когда хочешь. – Она помолчала. – А лучше вместе с собой меня куда-нибудь вырви. Из этого офиса. Сил уже нет. Я уже три часа на новые контракты смотрю, у меня глаза в трубочку.

– Договорились. Что-нибудь придумаю.

– Целую, – сказала она. И через секунду, тише: – Береги себя, Гена. Правда.

– И ты себя. И глаза свои. Они у тебя красивые. Пока.

Я убрал телефон. На душе стало легче. Крючок закрылся – ветровка нашлась там где и должна была найтись. Вот так моя забывчивость тянет за собой ниточку нормальной жизни.

Телефон зажужжал снова, едва я сунул его в карман. Толян.

– Шеф, ты живой? – Голос у Толяна был бодрый, рабочий. – Я тебе вчера вечером писал, ты пропал.

– Живой, Толя, живой. Все сегодня почему-то проверяют, живой ли я. Что у нас?

– У нас порядок. – Я прямо слышал, как он там улыбается. – Запись как обычно плотная, до конца недели под завязку. Сегодня три машины на диагностику и две на подвеску. Шиномонтаж вообще не разгибается, Димка с Мишкой вдвоём еле успевают, но сезон заканчивается, уже чуть полегче.

– Хорошо.

– И это, шеф. – Он понизил голос, будто делился важным. – Я тут посчитал на досуге. Сканер наш, который за сто двадцать ты брал, он уже окупился. Полностью. На электронных диагностиках отбили, плюс люди идут специально, потому что у нас, говорят, «по приборам всё видят, а не пальцем тычут».

И второй подъёмник тоже в плюс выходит. К маю, думаю, чисто заработает.

– Толя, ты меня сейчас прямо порадовал.

– А Мишка вчера отжёг снова, – продолжал он, уже посмеиваясь. – Приехал мужик на «Крузаке», диск погнутый, начал учить как работать мелкого, мол, чего так долго. А Мишка ему спокойно так: «Дядь, вы на гнутом диске полгода ездили и ничего, а пять минут подождать не можете?». Мужик аж заткнулся. Пацан растёт.

Я засмеялся. По-настоящему, легко.

– Растёт, – сказал я. – Ты его не обижай там.

– Да кто ж его обижает то. Ну так чего, ты сегодня будешь?

– Буду, после обеда подъеду. С утра дела были.

– Ну давай. Всё под контролем, не суетись.

Я положил трубку и постоял ещё минуту во дворе. Система работала. Без меня. Толян держал сервис, парни крутились, деньги шли, сканер окупился, Мишка осаживал хамов на «Крузаках». Я мог хоть на неделю выпасть – и ничего не рухнуло бы.

* * *

Наверх я поднялся уже другим человеком.

Вчера я заползал в эту хрущёвку, как побитая собака, и сидел в темноте на полу прихожей, переваривая собственную тупость. Сегодня я шёл по ступенькам спокойно, и в голове вместо панического «попался» крутилась рабочая партия. С расставленными фигурами.

Зашёл, скинул толстовку на стул. Поставил чайник. Пока он закипал, стоял у окна кухни и смотрел во двор с подсолнухами на клеёнке за спиной.

Значит, Дроздов.

Я даже усмехнулся вслух. Тихо, себе под нос. Депутат захотел крутость показать. Доказать себе, что у него ещё есть зубы, что он ещё не списанный. И показал. Чуть не упаковал меня в обезьянник через жадного майора. Это, конечно, надо уметь – даже агонию обставить так, чтобы она едва не сработала.

Чайник щёлкнул. Я заварил чай покрепче, бросил сахар.

И это ведь не последний его рывок. Человек на краю опасен именно тем, что ему уже всё равно. Он будет дёргаться до конца. Значит, конец надо ему обеспечить.

Не моими руками впрямую – мои руки нужны для другого. А через Ройтмана. Через папку Елены, которая лежит в адвокатском сейфе. Через тихий, очень спокойный разговор, в котором Олегу Константиновичу разложат, что у него остаётся ровно один пристойный вариант – уйти самому, по-тихому, со ссылкой на здоровье. Пока ему этот вариант ещё предлагают.

С Еленой надо двигаться. Дети у неё к лету разъедутся, Светлану с ребёнком уже вывезли на дачу к отцу – к моему отцу, к Романову, который за три минуты по телефону отдал ключи от дома незнакомым людям. Поле почти расчищено. Осталось додавить.

А Орлов – отдельная история. Со своими тридцатью процентами, со своим троянским конём в виде «совместного ангара». Среда завтра и мне будет что ему ответить. И ответить так, чтобы он не понял главного – что за мной никого нет. Что я не верхушка чьей-то структуры, а один. Совсем один. Пока он гадает, кто меня прикрывает, у меня есть пространство для манёвра.

Я отпил чаю.

И второе. Захаров. Пару дней он мне дал.

За эти пару дней надо спокойно разобрать, что из второго пакета можно ему слить, а что держать при себе намертво. Голосовые Каспаряна – это мой главный патрон. Его я берегу. А вот по схемам вывода, по Ланскому – кое-чем можно поделиться. Аккуратно. Дозированно. Чтобы партнёр по интересу был доволен, но не наелся.

Каждый тянет одеяло на себя. И Захаров, и я. Но пока мы тянем его в одну сторону – оно не рвётся.

Я допил чай, ополоснул кружку, поставил на сушилку.

Надо бриться, переодеваться и ехать в сервис. Толян ждёт, машины ждут, Мишка прибежит со школы и опять кого-нибудь осадит – пропущу самое интересное.

В зеркале в прихожей отразилась небритая помятая физиономия Гены. Но уже без вчерашней загнанности в глазах.

– Ну что, поигрался в самого умного? – спросил я отражение.

Отражение, в кои-то веки, посмотрело на меня вполне довольно.

– Ага, – ответил я сам себе. – Поигрался. Но завтра придется поиграть ещё.

Глава 7

Среда началась с того, что я набрал Андрея в восемь сорок.

Гудки тянулись долго, я уже думал сбросить, но трубку взяли. Голос ровный, без сонной хрипотцы – человек давно на ногах.

– Геннадий Дмитриевич. Доброе утро.

– Доброе. Я по поводу встречи с Орловым.

– Вадим Сергеевич вас ожидает. – Короткая пауза, шорох бумаг где-то рядом. – Через час сможете подъехать? Адрес я вам скину.

Через час. Красиво. Орлов, конечно, мужик системный, но вот это «через час» – оно из той же породы, что и приветы Палычу на прощание. Чтобы я с самого начала чувствовал, кто тут диктует темп.

Я отхлебнул чаю, посмотрел на трещины на свои касио.

– Через час не получится, – сказал я спокойно. – Дела с утра. Через полтора буду. Скидывайте адрес.

В трубке повисла секундная тишина. Не возмущённая, скорее оценивающая.

– Хорошо, – сказал Андрей. – Через полтора. Я передам.

Я положил телефон на клеёнку с подсолнухами и допил чай.

Никаких дел с утра у меня, разумеется, не было. Был только этот простой расчёт: если человек назначает тебе срок, а ты приходишь ровно по нему, ты приходишь его подчинённым. А если сдвигаешь на полчаса – спокойно, без объяснений, – то ты приходишь равным. Глупая мелочь. Но из таких мелочей и складывается переговорная позиция ещё до того, как ты сел за стол.

В еще той жизни я на этом собаку съел. И не одну. Фигурально выражаясь, конечно.

Адрес привёл меня к двухэтажному особняку на окраине Подольска, за глухим зелёным забором. Не дворец, но и не сарай. Сдержанная такая богатость, без позолоты и львов на воротах. Орлов в этом смысле был полной противоположностью Дроздову с его тремя подбородками и BMW размером с микроавтобус.

Меня встретил Андрей у входа. Лет тридцать пять, костюм без галстука, аура – ровный серый деловой фон, ни тепла, ни злобы. Функция при хозяине. Провёл меня внутрь, через холл, в просторный кабинет с книжными полками и большим столом у окна.

Орлов сидел не за столом, а в кресле сбоку, у журнального столика. Поднялся, когда я вошёл.

– Геннадий. – Протянул руку. – Рад, что выбрались.

Я пожал. Сухая крепкая ладонь, ничего лишнего. Интерфейс выдал ту же зеркально-стальную гладь, что и в моей «Киа» почти неделю назад. На язык легла солёная морская вода, холодная, без единого всплеска. Читать нечего. Человек-сейф. Как они это делают⁈

– Вадим Сергеевич.

– Присаживайтесь. Кофе?

– Воды.

Андрей бесшумно поставил передо мной стакан и вышел, прикрыв дверь. Мы остались вдвоём.

Орлов опустился обратно в кресло, закинул ногу на ногу. Держался он как хозяин положения. Спокойно, чуть снисходительно, с лёгкой улыбкой, которая бывает у человека, заранее знающего, чем закончится разговор.

– Я надеюсь, вы за эти дни всё взвесили, – начал он. – Предложение моё, я считаю, более чем щедрое. Я даю вам деньги на ангар, свои каналы поставок, защиту от всякой мелочи, которая вас сейчас кусает. Вы даёте имя и репутацию. Тридцать процентов – это, по нынешним временам, по-божески. Я знаю людей, которые за вход в их структуру брали половину и не краснели.

Я отпил воды. Поставил стакан.

– Вадим Сергеевич, я предложение помню. И ценю. Правда. – Я говорил мягко, без напора. – Но давайте я вам встречно изложу, как это вижу я. Мне не нужны деньги на ангар. У меня на ангар они есть. Мне не нужны ваши тридцать процентов в моём деле. А вот что мне нужно – так это спокойный тыл. Поэтому я предлагаю другое. Не доля, а партнёрство по поставкам. Вы заводите ко мне запчасти по своим каналам, по своей цене, я беру у вас объём. Стабильно, вдолгую. Вы зарабатываете на обороте, я – на качестве и потоке. И никто никому не лезет в учредители.

Это была та самая схема, которую я крутил с самого начала и проговаривал с Ройтманом. Чистая, без захода в капитал. Дать Орлову заработать, но не пустить в дом.

Улыбка с лица Орлова сползла. Медленно.

– То есть, – сказал он, и в голосе прорезался металл, – я тебе предлагаю войти в круг, прикрыть, поднять на новый уровень, а ты мне – стать твоим поставщиком гаек? Снабженцем при таксисте?

Стальная гладь его ауры дрогнула. По краю прошла рыжая муть. Не ярость даже, скорее уязвлённое самолюбие сильного игрока, которому впервые за долгое время сказали «нет» там, где он ждал «спасибо».

– Я, Геннадий, людей в свою орбиту не каждый день зову, – продолжил он, чуть подавшись вперёд. – А ты носом воротишь. Будто я к тебе одолжение пришёл просить. Ты понимаешь вообще, с кем разговариваешь?

Вот теперь стало интересно.

Я выдержал паузу. Дал ему договорить, дал рыжей мути расползтись по ауре. А потом наклонился к столику и заговорил тихо. Так, что ему пришлось вслушиваться.

* * *

– Вадим Сергеевич. Раз уж вы так вопрос ставите – кто с кем разговаривает, – давайте я вам кое-что расскажу. Из недавнего.

Он молчал. Смотрел на меня.

– Вы тогда, в моей машине, сказали хорошую вещь. Что Дроздова вы списываете. Что он слишком много на себя нагрёб, что вы его выводите из круга. Я вам, признаться, поверил. Выдохнул. Подумал – ну вот, одной головной болью меньше, взрослые люди договорились, депутата придержали. Я в этом направлении я позволил себе расслабиться. Знаете, я привык доверять людям. Особенно такого статуса как вы.

Я отпил ещё воды, не отрывая от него взгляда. Толку от зрительного контакта с этим человеком было ноль, читать всё равно нечего. Но смотреть в глаза, когда говоришь такое, надо.

– А вчера ваш списанный подопечный, – я выделил это слово голосом, – нашёл по старой памяти жадного майора в ГАИ. И этот майор подбросил мне в машину пистолет. Своими руками, под собственный регистратор. С готовым протоколом, с понятыми, со следственной группой по вызову. Статья двести двадцать вторая. Я вчера, Вадим Сергеевич, был в одном шаге от того, чтобы собирать самому себе передачку и учиться вязать веники на зоне.

Рыжая муть в его ауре замерла. Поползла обратно, сменяясь чем-то ровным и холодным. Он слушал очень внимательно.

– И вот я сижу и думаю, – продолжил я. – Как-то неубедительно вы команду «фу» даёте, господин Орлов. Вы мне говорите – я твоего депутата вывел, не беспокойся. А депутат ваш в это время чуть меня не закрыл. Так, может, вы его не настолько вывели, как мне обрисовали? Или, может, вывели, а он этого не понял и брыкается? В любом случае получается, что после ваших слов спокойнее мне не стало. Стало хуже. По вашей, простите, милости.

Я откинулся на спинку. Дал тишине повисеть.

– Так что условия, которые я озвучил, я менять не намерен. Партнёрство по поставкам. Без долей. Я к вам в дом не лезу – и вы ко мне не лезете.

Орлов молчал.

Долго молчал. Секунд десять, может, пятнадцать. Для такого разговора – вечность. Гладь его ауры стояла недвижимая, и я уже не понимал, что у него в голове. Хорошо это или плохо – не понятно, но, тем не менее, сейф захлопнулся наглухо.

Потом он встал. Прошёл к окну, заложив руки за спину. Постоял, глядя на свой ухоженный двор. Я не торопил. Я в такие моменты вообще предпочитаю не дышать громко.

– Косяк, – сказал он наконец, не оборачиваясь.

– Что, простите?

– Косяк, говорю. – Он повернулся. Лицо ровное, но злость с него ушла. – Мой. Я сказал, что Дроздова придержу, а он у меня из-под руки дёрнулся. Это мой недогляд. Я знаете, был уверен, что он понял. Видать, не до конца.

Он вернулся к креслу. Сел. Посмотрел на меня уже иначе – без снисходительности, по-деловому.

– Считай, что договорились, Геннадий. По поставкам. Без долей. Документы с Андреем оформите, он юриста подключит, я скажу. – Уголок рта дёрнулся. – Упрямый ты. Но упрямство твоё, я смотрю, не дурацкое. Надеюсь, сработаемся.

– И я надеюсь, – сказал я.

Он встал, протянул руку. Я поднялся, пожал. Соль на языке держалась ровно, без перемен. Каким он сел в этот разговор, таким и вышел – закрытым, цельным, без щелей. Но что-то всё же сместилось. Не в ауре. В раскладе.

Я вышел из особняка под нежаркое апрельское солнце, сел в «Киа» и минуту просто сидел, не заводя мотор.

Получилось. Я зашёл к человеку, который держит двенадцать сервисов и половину местной верхушки за разные места, и вышел оттуда, не сдав ни пяди. Без доли в моём деле, без троянского коня. А ведь он мог упереться. Мог психануть всерьёз, не на словах.

Зараза, а ведь сработала именно история с майором. Если бы Дроздов вчера не дёрнулся, мне нечем было бы крыть его «кто ты такой». А так – депутат сам, своими руками, подсунул мне аргумент. Спасибо тебе, Олег Константинович. Удружил, сам того не желая.

Я усмехнулся и повернул ключ.

* * *

До дома я доехал к обеду. Поел без особого аппетита – гречка с курицей, – и набрал Романова.

Он ответил сразу, будто держал телефон в руке.

– Геннадий.

– Дмитрий Андреевич. Не отвлекаю?

– От чего тут отвлекать. Сижу, документацию по тендеру вычитываю, глаза уже квадратные. Рад тебя слышать.

Голос у него был тёплый. Тот спокойный сапфировый тон, который я научился слышать в нём даже по телефону, хотя интерфейс через трубку и не работал.

– Как сам? – спросил он. – Я слышал, у тебя там в сервисе движуха, расширяешься.

– Расширяюсь потихоньку. Гаражи вокруг скупаю, чтоб землю под ангар собрать. Хлопотно, но интересно.

– Землю – это правильно. – Он хмыкнул. – Землю под собой держать надо. Это не запчасти, её не подвезут заново, если упустишь.

Мы поговорили о его фильтрах, о тендере, который он недавно взял хитрой стратегией – не демпингом, а гарантией и сервисом. Я слушал и ловил себя на том, что мне просто хорошо. Без подтекста, без расчёта. Сидит немолодой мужик в Москве, рассказывает про промышленную вентиляцию, а у меня внутри что-то отогревается.

Тридцать семь лет у меня – что у Гены, что у Макса – не было человека, которому можно вот так позвонить среди дня без повода. Чтоб не по делу. Чтоб просто.

Про дачу он не спросил. Ни словом. Я увёз туда напуганную женщину с младенцем – он за три минуты по телефону всё решил и теперь даже не интересуется, как там, кто там, надолго ли. Ему было достаточно, что я попросил. И эта его деликатность царапала сильнее любых вопросов.

– Ты заезжай, – сказал он под конец. – Без повода. Чаю попьём. У меня тут хороший, мне сестра из Воронежа привезла, с чабрецом.

– Заеду, – пообещал я. И сам почувствовал, что не из вежливости. – На днях вырвусь.

Положил трубку и посидел немного с телефоном в руке.

Потом открыл защищённую почту и написал Елене коротко, без имён: «Как там С.? Всё спокойно?»

Ответ пришёл минут через двадцать, пока я мыл посуду. «Спокойно. Звонила вчера по видео. Тепло, тихо. Малыш спит хорошо. Спасибо вам». И отдельной строкой, ниже: «Я этого не забуду».

Я закрыл почту. Хорошо. Поле расчищается. Светлана с ребёнком в тепле, на даче у Романова, под охраной посёлка. Дети Елены вот-вот разъедутся. Папка у Ройтмана в сейфе ждёт. У Дроздова скоро начнутся жаркие денечки.

А сейчас мне хотелось другого. Совсем не шахмат.

Я набрал Леру.

– Солнце моё, – начал я.

В трубке хихикнули.

– Так-так. С чего это вдруг такие нежности среди бела дня?

– А что, нельзя?

– Можно. Просто непривычно. – Я слышал, как она улыбается. – Ты обычно «Лер» да «Лер». А тут солнце. Чего хочешь, признавайся.

– Как ты насчёт вкусного ужина?

– Мы идём в ресторан? – оживилась она.

– Нет. – Я выдержал паузу. – Я хочу приготовить тебе пасту. Сам. Буду у тебя в шесть.

Заминка на той стороне.

– Нет, – поправил я сам себя. – В полшестого.

– Через два часа, – сказала Лера.

Я засмеялся.

– Ты так соскучилась по еде?

– Дурак ты, Гена. – В голосе не было ни капли обиды, наоборот. – По тебе я соскучилась. По еде твоей конечно тоже, но это во вторую очередь.

– Через два часа буду, – сказал я. – Готовь тарелки.

* * *

В супермаркете я взял корзину и пошёл по рядам, как по списку, который держал в голове.

Паста – нормальная, итальянская, из твёрдых сортов, спагетти. Не та дешёвая, что слипается в комок. Гуанчале в наших краях искать бесполезно, так что взял хорошую бекониную грудинку, плотную, с правильными прожилками. Пармезан – кусок, не тёртый в пакетике. Яйца, самые свежие, какие нашёл. Чёрный перец горошком, мельницу у Леры я видел. Карбонара – простая вещь, но простую вещь испортить как раз легче всего, тут весь фокус в свежести и в руках.

Я повертел в голове том-ям. Заманчиво, но нет. Кокосовое молоко, паста чили, лемонграсс – и мой гастрит мне этого вечером не простит. Карбонара куда безопаснее. И ей понравится, я знал.

На кассе добавил пучок рукколы, помидоры черри и бутылку приличного белого для Леры. Себе – клюквенный морс в стекле, раз уж алкоголь мне почти заказан. Ну а там как уже получится.

Расплатился, загрузил пакеты в багажник.

К коттеджному посёлку Леры я подъехал почти одновременно с ней. Её серебристый кроссовер вкатился в ворота передо мной, я следом. Тёмная «Камри» Володи притормозила у обочины, мигнула фарами и укатила – рабочий день безопасника на этом, видимо, заканчивался.

Я припарковался, заглушил мотор. Лера уже выходила из машины – в рабочем, в строгом сером, с собранными волосами и усталостью в плечах после офиса.

Я подошёл, приобнял. Она прижалась, обхватила меня в ответ, и мы постояли так. Долго, наверное с минуту. Просто стояли посреди двора, и я чувствовал, как с неё медленно сходит дневное напряжение.

Интерфейс выдал ровный тёплый янтарь, без единой ноты тревоги. На язык уже привычно легла мягкая карамель.

– Ну что, – сказала она наконец, не отстраняясь. – Будешь кормить голодную даму?

– Буду, – сказал я. – Пошли.

* * *

На кухне у Леры всё было дизайнерское и в основном бесполезное – мраморный остров, медные кастрюли на крючках, которыми, по-моему, ни разу не пользовались. Я скинул куртку, закатал рукава рубашки и принялся раскладывать продукты по столу.

– Так, – сказал я, открывая бутылку вина. – Твоя задача – сидеть вон там, на табурете, пить вино и не мешать. Изредка можно восхищаться.

– Какой деспот. – Лера налила себе бокала, забралась на высокий табурет у острова, подобрала под себя ногу. – А я думала, помогать буду.

– Можешь натереть пармезан. Если обещаешь не съесть половину в процессе.

– Не обещаю.

Я поставил большую кастрюлю с водой на огонь, бросил соли – хорошо так, по-настоящему, вода для пасты должна быть как море. Пока закипало, нарезал бекон тонкими брусочками. Положил на сухую сковороду, без масла, на средний огонь. Сало начало вытапливаться, по кухне поплыл запах жареной грудинки, и Лера за моей спиной издала что-то среднее между стоном и смешком.

– Гена, это нечестно. Я с обеда не ела. И то – там был лишь перекус.

– Терпи. Хорошее быстро не бывает.

Я разбил в миску яйца – два целых и пару желтков сверху, для густоты. Натёртый Лерой пармезан отправил туда же, перемолол щедро чёрного перца, размешал вилкой до однородной кремовой массы. Никаких сливок. Сливки в карбонару кладут только варвары и рестораны для тех, кто не знает разницы.

Спагетти ушли в кипяток. Я выставил таймер в голове – минута до состояния аль денте, недоварить самую малость, оно потом дойдёт в сковороде.

– Ты так уверенно всё это делаешь, – сказала Лера. Она уже не подкалывала, смотрела внимательно. – Откуда таксист умеет готовить карбонару?

Я на секунду замер над сковородой.

– Жизнь научила, – сказал я, и это была чистая правда. – Один умный человек когда-то сказал мне: если хочешь что-то понять в стране, ешь её еду и готовь её сам. Я много где побывал.

Это тоже была правда. Просто побывал не Гена.

– Загадочный ты, – пробормотала она, но без нажима. Отпила вина.

Спагетти я выловил щипцами прямо в сковороду с беконом, не сливая полностью, плеснул туда же полполовника крахмальной воды. Снял с огня – это важный момент, на огне яйцо свернётся в омлет, и вся магия пропадёт. И только потом, на снятой сковороде, влил яичную смесь, быстро вращая спагетти щипцами. Соус схватывался, обволакивал каждую нить, становился глянцевым и кремовым.

– Тарелки, – скомандовал я.

Лера спрыгнула с табурета, подала две подогретые тарелки – я попросил их сунуть в духовку заранее, на минимальный огонь. Она сделала все, как нужно.

Я разложил пасту, крутя её щипцами в аккуратные гнёзда. Сверху – ещё пармезана, ещё перца, пару брусочков самого хрустящего бекона для красоты.

– Всё. Садись, пока горячее.

* * *

Ели мы за маленьким столом у окна, не в большой парадной столовой. Так было уютнее.

Лера намотала спагетти на вилку, отправила в рот – и закрыла глаза.

– Так, – сказала она, прожевав. – Я выхожу за тебя замуж. Прямо сейчас. Из-за пасты.

– Серьёзный мотив.

– Самый серьёзный из возможных. – Она подцепила ещё. – Гена, это правда вкусно. Не «вкусно для холостяка». Просто вкусно. В ресторане на Патриках за такую тарелку три тысячи берут и ещё нос задирают.

– В ресторане на Патриках в неё сливок нальют, – сказал я. – И всё испортят.

Янтарь её ауры стоял ровно, плотно, тёплый до самого края. Без расчёта, без подспудной тревоги, без той серой ряби, что висела на ней первое время после нашего знакомства, после Кирилла. Чистый человек напротив, которому хорошо. Мне от этого самому делалось хорошо так, что слегка отпускало в груди.

Мы говорили о ерунде. О её работе, о том, как смешно секретарша Маша всё ещё боится перепутать сорта кофе. Я рассказал про Мишку и мужика на «Крузаке» с гнутым диском, и Лера хохотала, прикрывая рот рукой.

– Пацан-то твой растёт боец, – сказала она.

– Растёт. Я в его годы был, наверное, наглее. Но он догоняет.

Про утреннюю встречу с Орловым я не сказал. И про вчерашнего майора не сказал. Не за этим столом, не сегодня. Сегодня был вечер карбонары, а не сводок с фронта. Захочет – расскажу потом, что можно.

Она подливала себе вина, я цедил морс. В какой-то момент она, не глядя на меня, накрыла мою руку своей на столе. Просто положила ладонь сверху и оставила. Я перевернул кисть, переплёл пальцы.

– Спасибо, что приехал, – сказала она тихо. – Я сегодня весь день на этих контрактах сидела, думала, сдохну от тоски. А ты позвонил «солнце моё» – и всё, я как дура три часа до вечера считала.

– Не дура, – сказал я. – Ты соскучилась просто, наверное.

– Это банально.

– Это правда. Банально и правда – это не всегда одно и то же. Кстати, я тоже.

* * *

Посуду мы помыли вдвоём. Я мыл, она вытирала и расставляла, и периодически мы пихались бёдрами у раковины, как два подростка. Потом перебрались в гостиную, к камину.

Я разжёг огонь – берёзовые дрова занялись быстро, затрещали, и по комнате пошло сухое живое тепло. Лера принесла плед, опустилась на ковёр рядом со мной, прижалась плечом. Мы смотрели на пламя и почти не разговаривали. Слова кончились, и хорошо, что кончились, – остались только тепло огня, тяжесть её головы у меня на плече и медленная карамель на языке.

Интерфейс в этот вечер вёл себя странно. Он не лез вперёд, не выдавал галлюцинаций. Просто давал ровное, спокойное знание: ей хорошо, ей тепло, она здесь и сейчас вся со мной. И когда тёплый янтарь стал густеть, наливаться изнутри оранжевым, медленным и плотным, я понял это раньше, чем она шевельнулась.

Я повернулся к ней. Она подняла лицо. В отблесках огня глаза у неё были тёмные, глубокие.

Дальше слова были не нужны совсем. Я чувствовал её всю – каждое её движение за секунду до того, как все случилось, каждое желание раньше, чем она успевала его осознать. Где замедлить, где не торопиться, где просто быть рядом. Никакого страха, который ещё недавно прятался под её желанием, в этот вечер не проступил ни разу. Только густое тёплое золото, в котором мы оба и растворились.

Потом мы лежали на том же диване в гостиной, под пледом, огонь в камине уже давно прогорал до углей. Лера дышала ровно, уткнувшись мне в плечо, уже почти во сне.

– Гена, – пробормотала она.

– М?

– Ты иногда будто читаешь меня. Прямо насквозь.

Я улыбнулся в темноту.

– Просто внимательный, – сказал я.

– Угу. – Она зевнула. – Внимательный он. Спи давай, внимательный.

И уснула.

Я лежал, смотрел на затухающие угли и слушал её дыхание. День получился длинный. Утром – Орлов с его стальной аурой и тридцатью процентами, которые я не отдал. Днём – Романов с его предложением чая с чабрецом, до которого я обязательно доеду. Вечером – мы с Лерой. Карбонара, камин, и любимый человек под боком.

В той жизни Макс Викторов ворочал миллиардами, дарил женщинам машины и квартиры на Золотой миле, и ни одна из них не уснула вот так – уткнувшись в плечо, доверчиво, без задней мысли. А сейчас у меня треснутый телефон, арендованная «Киа», съемная хрущёвка в Серпухове и эта женщина, которая считала три часа до вечера, потому что я сказал ей «солнце моё».

Идиотом я себя сегодня утром обозвал не зря. Но вот сейчас, под этот плед, под угли в камине, мне казалось, что хоть в чём-то я в кои-то веки поступил по-умному.

Угли осели с тихим шорохом. Я закрыл глаза и уснул без снов.