Текст книги "Таксист из Forbes 6 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Глава 20

Несколько дней пролетели одним длинным тёплым днём. Утром кофе и сводка от Толяна, вечером Лера и чемоданные страсти. Я поймал себя на том, что перестал просыпаться в пять сорок по внутреннему будильнику паранойи. Организм решил, что в отпуск можно собираться заранее.

Чемодан Лера достала заранее – серебристый сундук на четырёх колёсах, размером с холодильник из Гениной хрущёвки. Она выкатила его на середину спальни, откинула крышку и начала носить к нему стопки. Стопки шли волнами: сначала светлое, за ним цветное, следом что-то шёлковое и обувь в отдельных мешочках.

Я сидел на краю кровати и минут десять честно молчал. Потом сломался.

– Лер. Мы едем на восемь ночей.

– Я в курсе. Вместе же выбирали.

– Восемь ночей – это купальник, тебе туника, мне вон твои ананасовые шорты, ну и паспорта с карточкой. Всё. Остальное там продаётся, стирается или отменяется за ненадобностью.

Лера выпрямилась над чемоданом с купальником в руках и вздохнула. Громко, педагогически.

– Ага, – сказала она. – Купальник и туника.

– Ну а что ещё?

– Платье на случай ужина в ресторане. Второе платье – на случай, если первое надоест. Аптечка, потому что твоё «там продаётся» – это аптека на тагальском языке и в сорока минутах на лодке. Крем до солнца, крем после солнца, крем от солнца и крем вместо солнца. Плащ, там сезон переменчивый. Обувь на вечер и обувь на камни. Шляпа.

– Шляпа, – повторил я.

– Шляпа, – с нажимом подтвердила она и уложила купальник к двум предыдущим. – Ген, ты пол жизни возил людей в аэропорт. Неужели ни разу не видел, как выглядит нормальный женский чемодан?

Видел. Женские, мужские, по семь штук на семью из трёх человек. А ещё я в прошлой жизни летал с одной сумкой через полмира, потому что остальное встречало меня на месте – заботами людей, получавших за это зарплату. Говорить об этом я, понятно, не стал.

– Сдаюсь, – сказал я. – Вопросов больше не имею.

– Вот и умница. – Лера присела на корточки, утрамбовала стопку ладонью и улыбнулась куда-то внутрь чемодана.

Эмоции на ней в эти дни было любо-дорого смотреть. Ровный тёплый янтарь с золотыми искрами по краю – как мёд, в котором размешали немного солнца. Человек ждал отпуска всем организмом, и организм отвечал взаимностью.

Я взял с тумбочки её список – бумажный, от руки – и дописал внизу печатными буквами: «ГЕНА. ШОРТЫ. ШЛЁПКИ. ПАСПОРТ. ВСЁ». Лера заглянула через плечо, фыркнула и поставила напротив галочку.

* * *

Толяну я звонил по утрам, с Лериной террасы. Сводки шли скучные, и это была лучшая новость: записи плотные, «Щит» катается по графику, серых машин у бокса нет, Миша сдал зачёты и требует новых задач.

В среду я решил, что хватит слушать доклады в одни ворота.

– Толь, вопрос есть. Стратегический. Время найдётся?

– Для стратегического найдётся. – На фоне звякнуло железо и стихло: отошёл от подъёмника. – Ну?

– Смотри. Гаражи мы выкупили, и стоят они мёртвым грузом. Ангар – это семь миллионов и непонятно сколько месяцев. А стены с землёй есть уже сейчас. Пройдись с Палычем по всем четырём, прикиньте, какие живые: у кого крыша держит, а у кого проводку тянуть заново. Живые – задействуем, не дожидаясь ангара.

– Под что задействуем?

– Под людей. Если есть на примете толковые парни на слесарку – подбирай. Запись у нас стоит на три дня вперёд, клиентов разворачиваем, а каждый развёрнутый клиент – минус выручка и плюс сарафан конкурентам. Заодно прикинь по оборудованию, что нужно на каждый бокс, хотя бы вчерне.

Толян умел молчать по-рабочему – я почти слышал, как у него в голове шуршит калькулятор.

– Есть два жестянщика, – выдал он наконец. – Гриша и Саня, пересекался с ними в Чехове, мужики с руками. Кузовщина и покраска, рихтуют оба как боги. У них аренда конская, хозяин цену ломит, они полгода воют. Дай им нормальные условия – перейдут не думая. А кузовной цех, шеф, это отдельные деньги. К нам после ДТП постоянно стучатся, и мы разводим руками.

Я прикинул. Диагностика, слесарка, шиномонтаж, кузовня – полный цикл. Клиент заезжает с бедой любого сорта и уезжает целым. Такое в радиусе тридцати километров водилось только у сетевиков, и то через губу.

– Отличная идея, Толь. Прямо отличная. И слушай, если площади позволят – в одном боксе ставим мойку. Вода есть, слив организуем. Мойка сама по себе копейка к копейке, зато гонит трафик: человек приехал помыться, а уехал с записью на диагностику.

– О как. – Толян хмыкнул. – Шеф, когда ты так говоришь, я вспоминаю, что ты вроде как таксист.

– Таксисты – они такие. Наслушаются умных пассажиров и давай. – Я перевёл дух. – Короче. По документам всё обговорю с юристом, чтобы люди были оформлены чисто, вплоть до кодов деятельности. С тебя – Палыч, обход, список по оборудованию и разговор с твоими жестянщиками. Добро?

– Добро, – сказал Толян. – Завтра и пойдём.

Я уже собирался прощаться, когда он кашлянул и завозился – я почти увидел, как он переминается там у верстака, подбирая слова.

– Ген. А у тебя-то самого всё нормально?

– Отбиваюсь, – сказал я. – А что, есть повод волноваться?

– Да как сказать. Менты приезжали. Позавчера. Говорить не хотел, но раз уж спросил… Двое в форме, вежливые до противного. Походили, поглазели, вопросы задавали пустяковые – а под конец спросили, где собственник. Я сказал: на деловой встрече по поставкам запчастей, когда будет – не знаю. Русик как раз накладные привозил, подтвердил: да, говорит, человек по поставкам мотается, я сам с ним неделями созвониться не могу.

– Русик молодец. И ты правильно сказал.

– Ага. – Толян помолчал. – Ген, я не лезу. Но они приезжали явно без интереса к запчастям, это и Мишке было понятно.

Врать ему не хотелось. Правда целиком в телефон не влезала.

– Есть накладки, Толь. Разберусь. Мне нужно немного времени, и в Серпухове мне пока лучше не светиться. Поэтому и рулю дистанционно.

– С депутатом поцапался снова?

– Да, есть такое.

– Понял. – Он выдохнул с облегчением: определённость устраивала его куда больше тумана. – Ладно. Мы тут стоим, гайки крутим, камеры пишут. Держись там, Гена.

– Стараюсь.

Я положил телефон на стол и посидел минуту, глядя на Лерин газон. Устная ориентировка, стало быть, никуда не делась – гуляла по городу и добралась уже до моей работы. Дроздов у Ройтмана в переговорах дозревал скверно, с брожением внутри. Аналитик сделал пометку насчёт сроков: пусть это решается либо до отпуска, либо вообще без меня. Второй вариант нравился мне больше. Система вполне могла пережевать депутата и в моё отсутствие.

* * *

В четверг я был в Москве по мелочам, и в разгар дня телефон засветился знакомым номером. Романов.

– Геннадий, добрый день. Не отвлекаю? – Голос ровный, и всё же в нём слышалась добавочная струнка. Просто так, поболтать, он с такой стрункой не звонил. – Хотел бы увидеться. Есть одна история, которой стоит поделиться. Не телефонная.

– Я в Москве. Могу через пару часов.

– Отлично. Приезжай в офис, я до вечера здесь.

* * *

Романов встретил меня у двери, пожал ладонь. Интерфейс отозвался знакомым глубоким сапфиром, океанской ровной толщей, в которой этот человек жил постоянно. Сегодня поверх сапфира шла мелкая беспокойная рябь, а на языке к мёду с горчинкой подмешалась полынь. Дмитрия Андреевича что-то грызло, и он, судя по ряби, сам ещё не решил, датчик там барахлит или мотор.

– Чай будешь? – Он уже щёлкал чайником. – Тамара с чабрецом и какими-то листьями передала – я не вникаю, но получается лучше магазинного.

– Буду.

Заваривал он неторопливо, по-стариковски основательно: прогрел заварник, отмерил, залил, накрыл полотенцем. Я не торопил. За месяцы знакомства я усвоил: слова Дмитрий Андреевич заваривает по чайной технологии, в правильном порядке и без спешки.

Чай действительно оказался хорош – травяной, с луговым духом. Мы выпили по полчашки за разговором о погоде и фильтрах, и только потом он отставил чашку и сцепил пальцы на столе.

– Геннадий. Я тут сегодня обедал с одним человеком. Дела кое-какие обсуждали, к тебе отношения не имеющие. – Он посмотрел мне в глаза. – Человек, скажу тебе, влиятельный. В прошлом был при определённой власти. Сейчас при деньгах и при связях, что часто одно и то же.

Рябь на его сапфире участилась. Я молчал и слушал.

– Разговор был долгий, обо всём понемногу. И в какой-то момент он – между делом, понимаешь, между супом и горячим, чисто для поддержания беседы – упомянул свежую историю. Про таксиста, который влез в чужую семейную драму к местному депутату. Так и сказал: «влез в чужую семейную драму». Подавал как городскую байку. Посмеялся даже: чего только не бывает, простой водила, а шороху навёл.

Полынь на языке теперь была и моя собственная.

– Имён он не называл. И города тоже, – продолжил Романов. – Я, разумеется, не переспрашивал: с такими людьми переспрашивать вредно, у них каждый твой вопрос ложится в картотеку. Кивнул, посмеялся где положено, разговор ушёл дальше. Но, Геннадий… – Он чуть подался вперёд. – Я больше чем уверен, что он имел в виду тебя. Слишком всё сходится. И я хочу, чтобы ты это знал. Ты уж поосторожнее.

Он не стал выспрашивать, что за драма и куда я влез. Сидел напротив, немолодой человек с горбинкой на носу – моей горбинкой – и передавал мне разведсводку, добытую случайно и стоившую ему, судя по ауре, не один десяток сожженных нервных клеток. Знал он при этом достаточно: и про Дроздова с пожаром, и про Светлану на его собственной даче. Одно с другим он, конечно, связал – и ни словом этого не показал.

– Спасибо, Дмитрий, – сказал я. – Обязательно буду.

– Вот и хорошо. – Он откинулся на спинку, и рябь чуть улеглась: доложил, снял с себя груз. – Больше мне добавить нечего, да и не нужно, наверное. Ты взрослый, дела твои – твои. Просто… – он повёл рукой, подбирая слово, – когда при мне такие люди упоминают моего сына, пусть и не зная, что он мой сын, мне это не нравится. Физически.

Слово «сын» он произнёс буднично, между делом – и у меня внутри тихо щёлкнуло, как реле. Полгода назад этот человек репетировал у зеркала фразу «я думаю, что я ваш отец». Теперь говорил «мой сын» так, будто всю жизнь только это и говорил.

– А человек-то что за человек? – спросил я как можно ровнее. – В общих чертах.

Романов помолчал. Я видел, как он взвешивает – причём взвешивал он объём, а само решение принял раньше.

– Старый знакомый. Ещё с девяностых. – Он повертел чашку за ручку. – Когда-то сильно мне помог, в очень скверной ситуации. С тех пор мы почти тридцать лет не виделись, и вдруг звонок: старею, говорит, старых знакомых перебираю – давай пообедаем. Пообедали. Вспомнили молодость. – Он усмехнулся краем рта, и веселья в усмешке было на копейку. – Имя называть не стану, не обижайся. Секрета особого нет, просто я отвык раздавать чужие имена. Да и тебе оно вряд ли что-то скажет.

Тут он ошибался, но проверять это вслух я не стал. Аналитик уже работал на полных оборотах, и работа выходила неприятная. Влиятельный человек из бывших властных, осведомлённый про историю с таксистом и семейной драмой – историю, которой по всем раскладам полагалось сидеть внутри очень узкого круга. Список кандидатов получался коротким, как некролог, и на первой его строчке стояла фамилия владельца зеркально-стальной ауры со вкусом морской воды.

Дальше логика упиралась в стену. Орлову неоткуда знать про Романова. Про тест на отцовство знали двое – я и отец. Ну и лаборатория, если считать пробирки. Выходит, если обедал Орлов, то обед был не про меня. Тогда про что? Промышленник, фильтры, оборот сто восемьдесят миллионов… Данных не хватало, а гадать на кофейной гуще я отучился ещё в прошлой жизни: гуща врёт.

– Дмитрий, – сказал я. – Тогда и от меня совет. Тоже в общих чертах и тоже без имён.

– Слушаю.

– Когда человек из девяностых, которому ты когда-то был обязан, через тридцать лет вдруг становится сентиментальным – это повод насторожиться. У таких людей ностальгия всегда идёт с приложением на подпись, просто приложение показывают не сразу. – Я смотрел ему в глаза. – Если он в ближайшее время предложит что-то деловое – оборотные деньги, долю, совместный тендер, любую помощь по старой памяти, – не отвечай быстро. Вообще ничего не отвечай быстро. Возьми паузу и посоветуйся. Хоть со мной, хоть с юристом. Можно с Тамарой: судя по чаю, она человек основательный.

Романов смотрел на меня секунды три. Потом в сапфире тепло шевельнулся янтарь.

– Я тридцать лет в бизнесе, Геннадий, – сказал он мягко. – Но вслух мне это говоришь первым ты. Остальные считают, что старику виднее. – Он кивнул, серьёзно, по-настоящему. – Договорились. Быстро – ничего.

Чай мы допили уже за разговором о моей шиномонтажке и его питерском тендере. Напоследок он пожаловался, что Тамара грозится приехать на майские и навести порядок в его холостяцком холодильнике. И если у меня будет возможность заехать, то он очень бы хотел нас познакомить. На что я ответил, что майские у меня заняты – отпуск запланировал на югах, но обещал при первой же возможности познакомиться с его сестрой.

Прощаясь, он придержал мою руку в своей на секунду дольше положенного.

– Поосторожнее там, – повторил он. – Очень прошу.

В лифте я поймал себя на том, что улыбаюсь и хмурюсь одновременно. Лицевые мышцы не могли определиться, а я им не мешал. У меня теперь был человек, готовый принести тревожную сводку просто потому, что я его сын. И у этого человека нарисовался на горизонте некто из девяностых с ностальгией наперевес. Заноза села глубоко, выковыривать её было пока нечем. Я отправил её в дальний ящик.

* * *

Транш пришёл ночью, в три двадцать по Москве: крипта вообще любила будить меня в часы, когда порядочные люди видят десятый сон. Схема работала, обкатанная до автоматизма: Wasabi, микшер, чистые адреса, P2P, четыре транзакции с разбегом – чтобы вся картинка складывалась в портрет скромного предпринимателя. Утром я перегнал деньги на вклад, посмотрел на итоговую цифру и остался доволен. Подушка росла – медленнее, чем росли когда-то мои портфели, но те портфели меня в итоге чуть не похоронили, а этот вклад кормил бабушку с «Диагностом» и потихоньку собирал будущий ангар. КПД, если считать по-честному, выходил выше.

За завтраком мысль свернула на квартиру.

С квартирой на Ворошилова надо было что-то решать, и расклад был очевидный – я просто долго отводил от него глаза. Адрес засвечен всем подряд: Иван приезжал туда лично, наблюдатели в седане дежурили сутками, а про участкового с ориентировкой можно даже не вспоминать. Тетрадь сожжена, флешка у Ройтмана, дома остались диван с пружиной и кактус. Зато сам я, появляясь там, каждый раз ходил по чужому прицелу. Дела прекрасно велись удалённо – живой пример тому последняя неделя: Толян справлялся так, что хоть медаль лей. Кстати, о Толяне: зарплату ему надо поднимать, и без всякой косметики. Человек тащил на себе сервис, два гаража, трех пацанов и теперь ещё переговоры с жестянщиками. Такие на дороге не валяются, а если и валяются, их мигом подбирают конкуренты.

Значит, съезжать. Снять тихое жильё между Серпуховом и Москвой, на нейтральной земле, без истории. Логика получалась безупречная, аналитик ставил визу не глядя.

А потом я вспомнил про Барона.

И весь стройный план сел в лужу, по-другому не скажешь. Тридцать килограммов золотистого счастья встречали меня у подъезда и одним своим существованием выключали в моей голове весь радиоприёмник – ауры, вкусы, чужие страхи, теги. Единственное на свете существо, рядом с которым становилось по-настоящему тихо. Съёмные квартиры на нейтральной земле такого в комплектации не предлагали. Туда же, в довесок, шли Тамара Ильинична с её оладьями и всевидящим окном и Виталик, выходивший по первому звонку во двор разыгрывать спектакли в тельняшке. Хрущёвка была засвеченная, картонная, с пружиной в диване – но за полгода она обросла людьми, как корабельное днище ракушками, и отдирать себя от них было больно.

– Ладно, – сказал я вслух. – После отпуска.

Кухня не возражала. Она у Леры вообще покладистая.

* * *

А вот с самой Лерой в последние два дня творилось непонятное.

Нет, всё было хорошо. Даже слишком: она светилась. Интерфейсу не приходилось напрягаться – янтарь стоял вокруг неё плотным золотым столбом с утра до вечера, и в нём то и дело вскипали мелкие пузырьки, как в бокале шампанского. Пузырьки означали азарт пополам с предвкушением: она носила в себе какой-то секрет и грелась об него изнутри.

Сначала я списывал это на отпуск. Только отпускная радость выглядела у неё иначе, я успел изучить: клеточки в календаре да ссылки на купальники. А тут добавилось свежее. Она стала прикрывать ноутбук, когда я проходил мимо, – плавно, будто устала от яркого экрана. Дважды уходила говорить по телефону на террасу, хотя обычно вела переговоры при мне, со всеми цифрами и крепкими выражениями. А вчера за ужином посмотрела на меня поверх бокала, как на доску за три хода до мата. Причём мат намечался мне.

Сегодня утром я не выдержал. Она стояла у зеркала, собирала волосы и улыбалась своим мыслям – третьей улыбкой за утро, я считал.

– Лер.

– М?

– Что ты задумала?

Она встретилась со мной глазами в зеркале. Сощурилась медленно, с удовольствием, как кошка на подоконнике.

– А не скажу.

– Вообще ничего?

– Вообще ничего. – Она повернулась, подошла и поправила мне воротник, хотя воротник в ремонте не нуждался. – Не подлизывайся. И вопросы свои хитрые прибереги, я их за версту слышу. Всё узнаешь, когда время придёт.

– А время когда придёт?

– А вот это тоже хитрый вопрос. – Она похлопала меня по груди и ушла вниз, к кофемашине, унося янтарь с пузырьками.

Я остался стоять посреди спальни в лёгкой растерянности. Смешно: ложь Инги я вычислял по лимонной ряби, орловского наблюдателя расколол по вкусу морской воды. А тут – любимая женщина, метр семьдесят счастья, маскировки ноль, аура нараспашку. И ничего. Интерфейс исправно показывал состав: радость и азарт чистейшей пробы. Причину он держал при себе – чужая юрисдикция.

Я спустился за ней и налил себе кофе, решив, что копать не стану. Во-первых, нечестно: подсматривать в чужие сюрпризы через служебный вход я и в прошлой жизни себе не позволял, подарки под ёлкой не тряс. А во-вторых, мне понравилось не знать. Полгода любая неизвестность в моей жизни означала угрозу и требовала немедленной отработки. Теперь по дому ходила неизвестность в сером халате, пахла кофе и явно готовила мне что-то хорошее. К такой хотелось привыкать.

– Кстати! – крикнула Лера с кухни. – Пять дней до самолёта. Клеточку я уже зачеркнула.

– Понял. Фиксирую.

– И шорты твои приехали. Обе пары. Примерка вечером, форма одежды – ананасы.

В итоге, на повестке же у меня стояли ананасовые шорты и женщина с военной тайной в янтарной ауре. Явно что-то задумала. И, судя по пузырькам шампанского, узнать это мне предстояло скоро.

Глава 21

Я даже не представлял, насколько скоро.

Утро прошло по накатанной. Лера уехала на переговоры, я остался в её доме с кофе и ноутбуком. Статус мой в этом доме до сих пор названия не имел. Гость – слабовато, жилец – рановато. Человек с зубной щёткой в стакане. Остановимся на этой формулировке, она честная.

В обед она позвонила сама.

– Ген, ты во сколько сегодня вечером будешь дома?

Дома. Я отметил слово и покатал его в голове, как леденец. Дом – это, стало быть, сюда, к камину и газону. Своя жилплощадь с диваном и пружиной у меня имелась, но в Серпухове дежурил серый седан, и причины, по которым я не ночую по прописке, Леру не занимали вовсе. Она о них попросту не думала. Дом – это где ужин и где я. Логика железная, оспаривать её я не взялся бы даже с Ройтманом в качестве представителя.

– Ближе к вечеру, – сказал я. – А что?

Пауза. Крошечная, на полсекунды, но я её поймал.

– Не позже семи. – И торопливо, уже другим тоном: – Но и не раньше!

– То есть ровно в семь.

– То есть ровно в семь, – согласилась она подозрительно легко. – Всё, у меня люди пришли. Целую.

В трубке пошли гудки. Я посидел, глядя на телефон. «Не позже и не раньше» – так назначают время «Ч». Ну или время сюрприза, других вариантов я в жизни не встречал. Пузырьки в её ауре, прикрытый ноутбук, переговоры с террасы, взгляд поверх бокала – всё это последние дни стягивалось в одну точку, и точку мне только что назначили на девятнадцать ноль-ноль. Аналитик внутри разложил три версии и затребовал дополнительные данные. Выдать их было некому: по телефону интерфейс слеп, а гадать на кофейной гуще я не буду.

Ладно. До семи у меня была целая рабочая смена, и заняться в ней было чем.

* * *

Толян позвонил в третьем часу – они с Палычем закончили обход гаражей.

– Значит, расклад такой, шеф. Два бокса живые. Один вообще огурец: крыша сухая, ворота ходят. Проводку подтянуть да стены побелить – косметика по мелочи, за неделю силами Мишки с Димой сделаем. Во втором повозиться придётся, но стены здоровые и перекрытия целые, Палыч всё простучал лично. Он, кстати, теперь ходит по кооперативу как замдиректора, с блокнотом.

– Пусть ходит, заслужил. А оставшиеся два?

– Там пока больше подходит слово «потом». В одном Васёк такого наследства оставил, что я без прививки от столбняка не сунусь. Лыжа там, кстати, всего одна, я проверял. Куда делась вторая – загадка века.

– Вторую он на память забрал. Хорошо. По людям что?

– Гриша с Саней завтра подъедут, к десяти. Пройдутся по первому боксу, скажут, что им нужно из оборудования. Я списочек составлю с ценами. Мужики настроены серьёзно, у них аренда в Чехове опять подорожала, хозяин совсем берега потерял.

– Отлично. Условия дадим человеческие, пусть считают и переходят. А второй живой бокс – под мойку, однозначно. Вода есть, слив организуем, оборудование там копеечное по сравнению с кузовным.

– Я так же прикинул, – сказал Толян с удовольствием человека, чьи мысли совпали с начальственными без принуждения. – Мойка плюс кузовня плюс наши подъёмники – это, шеф, уже целый комбинат получается.

– Получается. Ты, главное, зарплатную ведомость свою не забудь мне на неделе прислать. Будем пересматривать.

– В какую сторону? – насторожился он.

– В правильную. Работай, Толь.

Я отключился и открыл ноутбук. Раз пошла такая стройка, бумаги должны были идти впереди бетона – этот урок Серпухов вбил в меня проверками надёжнее любой бизнес-школы. Я нашёл в документах выписки из ЕГРН на гаражи, приложил к письму и набрал Ройтмана.

– Геннадий. – Голос у него был бодрый. – Чем порадуете?

– Работой, Герман Аркадьевич. Я вам на почту отправил выписки на гаражи. Хотим ставить там мойку, во втором – кузовной цех, люди наёмные, двое. Мои учредительные бумаги у вас есть. Сведите, пожалуйста, всё в кучу: договоры, оформление людей, коды деятельности в ИП впишите. Чтобы ни одна проверка носа не подточила.

– Проверки нос не подтачивают, Геннадий, они его суют. – В трубке зашуршало: он уже что-то записывал. – Сделаю к четвергу. Позволите наблюдение вслух?

– Давайте.

– Скорость вашего расширения напоминает мне сети шаурмы в нулевые. Те тоже начинали с одного ларька.

– Это комплимент?

– Это профессиональная тревога. Впрочем, шаурма без юриста, а вы со мной. Живите спокойно.

На этом деловая часть дня, по сути, закончилась, и я остался наедине с вопросом, который аналитик грыз с самого обеда. Что она задумала? Ужин с кем-то? Гостей она бы анонсировала. Новость про бизнес? Про бизнес она говорила при мне и с цифрами. Сюрприз к отпуску? До самолёта оставалось всего ничего, могла и что-то отпускное. Я честно повертел варианты минут десять и сдался. Полгода я вычислял людей по лимонной ряби и вкусу меди, а загадку любимой женщины расколоть не мог. Дипломированный специалист, ничего не скажешь.

Одно я знал точно: с пустыми руками в семь вечера являться нельзя. Что бы там ни готовилось, цветы ещё никому не испортили ни одного сценария.

* * *

С таксовкой я закончил в шестом часу – с запасом на цветочный и на извечную пробку у развязки. Апрель к вечеру разошёлся, солнце висело низко и било в лобовое, по обочинам зеленело всерьёз. В цветочном у торгового центра я провозился дольше плана: девушка-флорист предлагала «что-нибудь нежное», я просил «что-нибудь живое», и сошлись мы на охапке кустовых роз без целлофанового шума и бантов. Букет лёг на пассажирское сиденье и всю дорогу заполнял салон запахом, от которого хотелось ехать медленнее.

К посёлку я подъехал в половине седьмого и встал на обочине, не доезжая шлагбаума метров двести. Приказ был ясный: не раньше. Полчаса я просидел в машине с букетом на соседнем сиденье, слушая радио и чувствуя себя одновременно женихом, курьером, шпионом и человеком на стрелке. Мимо проехал охранник на квадроцикле, посмотрел на меня внимательно, узнал и кивнул. Я кивнул в ответ. Видимо, мужики, отбывающие время у ворот по приказу своих женщин, входили тут в привычный пейзаж.

Без пяти семь я тронулся. Ровно в семь – Casio на запястье показали 19:00 с честностью прибора, которому нечего терять, – я подкатил к Лериному участку. Ворота поползли в сторону, камера мигнула красным глазком: номер мой здесь давно был вписан в белые списки.

А вот дальше началось странное.

Дом стоял совсем тёмный: ни окна на кухне, ни света над крыльцом. Лериного кроссовера на площадке не было.

Стратег внутри поднял голову раньше, чем я успел его позвать. Полгода новой жизни приучили меня к простой арифметике: тёмный дом там, где должен быть светлый, – это минус. Я перебрал плохие варианты за пару секунд, все до одного. Потом заставил себя перебрать хорошие. Ворота открылись штатно – значит, охрана посёлка жива и система работает. Кроссовер мог стоять в гараже, она иногда его загоняла. А свет… Свет вполне укладывался в загадочное «не раньше семи».

Я заглушил мотор и вышел. Вокруг было тихо, только в соседних дворах жарили что-то на углях да вдалеке тявкала собака. Я взял букет, поднялся на крыльцо и потянул ручку. Дверь подалась – не заперто.

В коридоре стояла тёплая темнота, и в ней жил запах, от которого мой желудок высказался раньше головы: пекли и запекали, причём давно и всерьёз. Страхи отпали сами. Диверсанты не готовят утку.

Я разулся на ощупь, сделал шаг в сторону кухни-гостиной…

И вспыхнул свет.

– С днём рождения, Гена!

Она стояла посреди гостиной – в красивом платье, с распущенными волосами, и лицо у неё сияло так, что люстра могла бы не стараться. За её спиной над камином висела гирлянда из бумажных флажков, чуть кривовато, с провисом на третьем флажке – вешала сама, со стула, я это увидел как наяву. Буквы на флажках были выведены маркером от руки: «С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ», и на последнем флажке «Я» не влезла целиком и загибалась за край. На столе горели настоящие свечи в подсвечниках, и накрыт он был так, что у меня заломило где-то за грудиной: белая скатерть, два прибора, блюдо под крышкой, салаты, запотевший графин с морсом и бутылка вина.

День рождения.

Я стоял с букетом наперевес, и в голове у меня со скрежетом проворачивались шестерёнки. День рождения. У меня же день рождения в… Стоп. Это у Макса. А у Гены – двадцать седьмое апреля. Я скосил глаза на часы, где под временем жила дата. 27.04. Выходит, сегодня. Мать твою, я забыл собственный день рождения. Ну как собственный – Генин.

Полгода я держал в голове курсы криптовалют, графики проверок, номера машин наружки и дни рождения всех, кого следовало поздравить из тактических соображений. А свой собственный – новый, настоящий, вписанный в паспорт – потерял, как перчатку в маршрутке. Она стояла и смотрела на меня, а я стоял и молчал, и, видимо, вся эта арифметика была написана у меня на лице крупным шрифтом, потому что Лера вдруг рассмеялась.

– Ты забыл, – сказала она с восторгом. – Ты правда забыл! Я всю неделю боялась, что ты вычислишь, а ты просто забыл про собственный день рождения. Ген, ну кто так живёт?

– Я, – сказал я. – Как выяснилось.

– Иди сюда, именинник.

Я подошёл, и она обняла меня – крепко, по-настоящему, уткнувшись куда-то в ключицу. Я стоял, держал её и чувствовал, как отпускает что-то, о чём я даже не знал, что оно было зажато. Полгода я жил в этом теле квартирантом со срочным договором: обустраивал его и защищал, но дату в паспорте считал чужой формальностью. А оказалось, у этой даты есть хозяйка, и она весь день стояла у духовки. Двадцать седьмое апреля стало моим по-настоящему только сейчас, в этой гостиной с кривыми флажками. Интерфейс развернулся во всю ширину, хотя его никто не просил. Плотный тёплый янтарь стоял в комнате от пола до потолка, с золотыми искрами по всему полю, и на языке у меня лежала густая домашняя карамель. Ни единой посторонней ноты. Человек неделю носил в себе этот вечер и сейчас светился от того, что донёс и не расплескал.

– Это тебе. – Я протянул букет, соображая, что выгляжу гениально. – Извини. Получилось, что я пришёл с цветами на собственный праздник.

– Это очень в твоём стиле. – Она зарылась носом в розы и посмотрела на меня поверх бутонов. – Прийти на собственный праздник и первым делом поздравить меня. Так, всё, за стол, утка ждать не будет. Я её три часа мучила, она заслужила зрителей.

– Откуда ты вообще узнала? – спросил я, выдвигая ей стул. – Я же не говорил.

– Загранпаспорт. – Лера села и торжествующе расправила салфетку. – Когда билеты покупали, я твои данные увидела. Дата рождения – вторая строчка. Ты бормотал цифры и даже не понял, что сдал мне военную тайну. Я неделю ходила и молчала. Знаешь, чего мне это стоило? Я на переговорах о неустойках молчу легче.

Вот и весь секрет с пузырьками. А я, великий чтец аур, неделю строил версии и запрашивал у самого себя подкрепление. Аналитик внутри тихо сгорел со стыда и попросил его сегодня больше не беспокоить.

– Так вот что ты в ноутбуке от меня прятала.

– Рецепты уток. – Она сказала это с нескрываемой гордостью. – Четырнадцать штук в закладках. Я их сравнивала по отзывам, как поставщиков. У одной утки рекламации были по жёсткости, у другой по срокам приготовления. Взяла ту, у которой рейтинг стабильнее.

– А звонки с террасы?

– Фермерская лавка, девочка с вышивкой. Про вышивку позже поймёшь. – Она махнула рукой в сторону стола. – Всё, хватит разбора операции. Ешь давай, остынет же всё.

* * *

Утка вышла тёмной и глянцевой, а корочка резалась с ленивым хрустом – в ресторанах за такой хруст берут отдельные деньги. Рядом стояла молодая картошка с укропом и два салата: овощной и с чем-то хитрым, ореховым. Хлеб Лера достала прямо из духовки, горячий.

– Повара не было, – сказала Лера, следя за моим лицом.

– Ничего себе, – сказал я. – Ты сама всё это сделала?

– Сама. Отпросилась у себя же с обеда, наврала собственному секретарю про важную встречу. – Она налила нам вино в бокалы и подняла свой. – Я, Ген, десять лет ничего не готовила дольше двадцати минут. Сегодня стояла у духовки и понимала, что счастлива, как дура. За тебя. С днём рождения.