Текст книги "Таксист из Forbes 6 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 18

Проснулся я оттого, что рядом стало пусто.

Лерина половина кровати уже остыла, подушка ещё держала вмятину, а снизу доносилось звяканье посуды и её приглушённый голос – она с кем-то говорила по громкой связи про отгрузку. Восьмой час утра. Человек халат снять не успел, а уже разруливает логистику на две тысячи километров. Я полежал минуту, глядя в потолок, и признался себе, что мне это в ней нравится до неприличия.

Вниз я спустился в брюках и вчерашней футболке. Лера стояла у плиты спиной ко мне, в сером халате, волосы собраны в пучок на скорую руку. На сковородке шкворчало, рядом на доске лежал располовиненный авокадо. Телефон она уже отложила экраном вниз – значит, отгрузку дожала.

Я подошёл сзади и обнял её, уткнувшись носом в макушку.

– У меня нож в руке, – сообщила она, не оборачиваясь. – Учитывай на будущее.

– Учитываю. Зато у меня преимущество внезапности.

– Ага. Половицы на лестнице скрипят, твоя внезапность закончилась ещё на третьей ступеньке. – Она повернула голову и подставила щёку. – Доброе утро, шпион.

Интерфейс лениво развернулся и подтвердил то, что я знал и так. Ровный утренний янтарь, тёплый по всему полю, и мягкая карамель на языке. Хорошее утро у человека. У обоих, если честно.

– Яичницу будешь? – спросила она. – Есть помидоры и вот это зелёное недоразумение.

– Авокадо чем тебе не угодил?

– Твёрдый, как хоккейная шайба. Я его три дня уговаривала дозреть, он решил стоять до конца.

– Характер. Уважаю.

Мы позавтракали у окна. Лера ела быстро, поглядывая на часы, я никуда не спешил и откровенно этим наслаждался.

– Две недели до самолёта, – сказала она, добивая тост. – Я вчера перед сном посчитала. По-моему, это уже диагноз.

– Нормальный диагноз. Я вот вечером отзывы про петуха перечитывал.

– И как петух?

– Стабилен. Пять утра, без выходных, без больничных. Народ в отзывах делится на две партии: одни требовали его зарезать, другие ставили пять звёзд за пунктуальность.

– Я во второй партии. – Она встала и понесла тарелки в мойку. – В отпуске меня даже петух не разозлит. Собирайся, водитель, через пятнадцать минут выезжаем. Сегодня снова ты пассажир, учись вести себя прилично.

Пассажир из меня по-прежнему выходил так себе. За воротами посёлка к нам в зеркало пристроилась «Камри» Володи, и до Москвы мы доехали спокойно – Лера вела ровно, перестраивалась заранее, а моя правая нога всего однажды дёрнулась к несуществующей педали. Прогресс, между прочим. В прошлый раз было дважды.

У офиса на Большой Полянке я выбрался из машины и наклонился к её окну.

– Я сегодня освобожусь к восьми, – сказала Лера. – Ты где будешь?

– У тебя. Ужин с меня.

– О. – Она оживилась. – Тогда бытовой заказ можно? Пюрешку с котлетами. Обычную, как в детстве. Меня в пятницу опять ведут на дегустационный сет из девяти подач, я хочу заранее наесться человеческой еды.

– Принято. Пюре, котлеты, салат.

– За что я тебя… – Она осеклась, махнула рукой и подняла стекло, увозя недоговорённую фразу с собой на переговоры.

Я постоял секунду, глядя, как её кроссовер ныряет на подземную парковку, и пошёл пешком к стоянке в переулке. Апрельская Москва подсохла, у обочин мели дворники, и настроение у меня было такое, что хоть насвистывай.

Телефон зазвонил на полпути. Номер незнакомый, московский.

– Геннадий? – Женский голос, поставленный, с мягкой усталостью в нужной пропорции. – Это Инга. Подруга Леры. Мы у неё ужинали, помните?

Помнил я прекрасно. И лимонную рябь поверх её обаяния, и вкус старой меди, и то, как она сама произнесла фамилию Рахимова, которую ей никто не называл.

– Помню, – сказал я.

– Нам нужно поговорить. Это важно – для Леры в первую очередь. Я недалеко от её офиса, кофейня на Пятницкой. Полчаса найдётся?

Аналитик внутри поднял голову и кивнул: противника, который сам напрашивается на разговор, надо слушать. Всё, что она скажет, будет информацией, а всё, о чём спросит, – информацией вдвойне.

– Найдётся, – сказал я. – Буду через десять минут.

* * *

Инга сидела за столиком у окна, и выглядела она безупречно – ровно настолько безупречно, насколько нужно женщине, играющей роль подруги в беде. Свитер спокойного тона, минимум косметики, чашка нетронутого капучино. Мизансцена «мне сейчас трудно, но я держусь» была выстроена до последней ложечки.

Интерфейс дотянулся до неё от дверей. Снаружи – тёплая волна участия, почти убедительная. Под ней, слоем ниже, шла знакомая лимонная рябь, мелкая и частая, а на языке у меня осела старая медь. Расчёт. Плотный, рабочий, ни на секунду не выключавшийся.

– Гена. – Она приподнялась мне навстречу. – Спасибо, что пришёл. Я понимаю, как это выглядит после того вечера.

– Как выглядит?

– Странно выглядит. – Она грустно улыбнулась. – Ты же наверняка думаешь обо мне бог знает что. Лера умеет заражать своими выводами.

Я заказал американо и промолчал. Молчание – недооценённый инструмент переговоров: люди не выносят пауз и заполняют их собой.

– Произошло дикое недоразумение, – заговорила Инга, чуть подавшись вперёд. – Эта история с Рахимовым… Гена, я это имя слышала от общих знакомых, рынок тесный, все всё обсуждают. А Лера сложила два и два и получила одиннадцать. Ты при этом присутствовал, ты видел – я даже оправдаться толком не успела.

Оправдаться она не успела, потому что оправдания у неё не было. Имя посредника Лера не называла никому, не верить ей, у меня повода не было. Но кивать я не стал и спорить тоже – сидел и слушал.

– Мы дружим десять лет. – Голос у неё дрогнул, дозированно, на четверть тона. – Я её знала, когда её фирма только подымалась. Я её с Кириллом всегда мирила, я ей ночами по телефону… – Она махнула рукой. – И вот теперь она меня отрезает. От проектов, от документов, от людей. Здоровается, как с курьером. Ты представляешь, каково это?

Представлял. Именно это я и посоветовал Лере: без сцен, без увольнения, тихо перекрыть кислород. Судя по всему, кислород перекрылся качественно.

– Инга, – сказал я. – А от меня вы чего хотите?

– Поговори с ней. – Она посмотрела мне в глаза, и участие в её ауре загустело до сиропа. – Тебя она слушает. Я же вижу, как она на тебя смотрит, – так она не смотрела даже на Кирилла в лучшие годы. Скажи ей, что нельзя рубить десять лет дружбы из-за одного кривого совпадения. Она потом сама себе не простит.

– А если совпадение не кривое?

Рябь под её глянцем дёрнулась и участилась. Медь на языке стала гуще, с горчинкой. Секунду Инга решала, обидеться или улыбнуться, и выбрала третье – печальную мудрость.

– Гена, ты умный мужик, это видно. Поэтому скажу тебе прямо, как взрослому человеку. – Она сложила руки на столе. – Лера – порывистая. Она сначала рубит, потом жалеет, так было всегда. И знаешь, кого она назначит виноватым, когда пожалеет? Того, кто стоял рядом и не остановил. Ты в её жизни без году неделя. Я – десять лет. Подумай, чья версия событий переживёт вас обоих.

Вот теперь прозвучало по-настоящему. Под сиропом блеснул металл, и я его услышал.

– И ещё. – Она чуть понизила голос. – Она ведь что-то готовит, да? Проверку, аудит? Я же чувствую по мелочам. Если она собирается воевать со мной всерьёз, ей же хуже – я слишком много знаю про эту фирму. Скажи ей это. Мягко. Как умеешь.

Я допил американо и поставил чашку.

– Инга, я в дела Леры не лезу, – сказал я. – У неё своя голова, и голова отличная. Что ей делать с десятью годами дружбы, она разберётся без суфлёров. С обеих сторон.

Я положил деньги за свой кофе – ровно за свой – и встал. Инга смотрела на меня снизу вверх, и сквозь трещину в глянце на секунду проглянуло настоящее: холодная, сосредоточенная злость игрока, у которого не легла карта.

– Жаль, – сказала она ровно. – Я думала, ты дальновиднее.

– Все ошибаются, – согласился я и вышел.

На улице я разложил разговор по полочкам, и раскладка вышла простая. Мириться она не приходила. Она приходила на разведку: выяснить, что Лера знает, что готовит и нельзя ли завербовать меня в адвокаты, а лучше в информаторы. Отрезанная от документов, она искала новые каналы – и я у неё в списке шёл, видимо, первым номером. Вечером надо рассказать Лере. Целиком, разве что без металла и сиропа.

Я шёл к стоянке, думал про слово «разведка» – и на этом слове меня приложило так, что я встал посреди тротуара.

Ориентировка.

Если Дроздов дотянулся до устных команд по городу, то от устной команды до неофициального визита в мою квартиру – полшага. Замок там так себе, дверь условно картонная, участковый при желании оформит любой предлог. А в квартире на Ворошилова лежат две вещи. Флешка со «страховкой» – с голосовыми Каспаряна, главным моим калибром, который я берёг и Захарову не отдал. И зелёная тетрадь, куда Гена годами писал халтуры, а я потом добавил своих рабочих заметок – таких, которые простому таксисту не объяснить ни одному следователю на свете.

Стратег. Просчитываю Каспаряна на три хода, Орлова на пять, а компромат на десятки миллионов храню на в хрущёвке, под плинтусом. Гениально, Геннадий Дмитриевич. Премию тебе и грамоту. Почему я не вывез это всё месяц назад – вопрос к тому же специалисту, который забыл документы в Лерином офисе перед постом ДПС.

Ладно. Самобичевание – потом, сейчас – задача. Самому ехать нельзя: квартиру наверняка пасут, и моё появление разом подтвердит, что дома есть что-то ценное. Плюс ориентировка – примут прямо у подъезда, и хорошо, если без сюрприза под сиденьем. Толян на виду, его дёргать нельзя, да и сервис без него встанет. Оставался человек со стороны – свой, спокойный, никак не привязанный к моим делам в глазах наблюдателей.

Я набрал Пашку.

– Здоро́во, Ген! – На фоне гудели мониторы и чей-то голос диктовал номера. – Ты чего в будний день?

– Паш, ты обедаешь во сколько?

– В час. А что?

– Подъеду. Есть дело минут на сорок, расскажу лично. И, Паш… про звонок никому, ладно?

– Ну ты и интриган, – хмыкнул он. – Жду.

* * *

Дальше пошла логистика, отработанная до тоски. «Киа» со стоянки, М2 на юг, торговый центр в Чехове, парковка поглубже, между фургоном и пыльным универсалом. В приложении каршеринга нашёлся белый «Поло» в семи минутах пешком – с расцарапанным бампером и салоном, пропахшим чьей-то ванильной жвачкой. Я подогнал кресло и поехал в Серпухов, чувствуя себя человеком, у которого вместо жизни пересадочный узел.

Пашка ждал у крыльца ЦОДД, щурился на солнце. Сел, огляделся.

– О как. А белая где?

– Отдыхает. – Я отъехал от здания и свернул в тихий проулок. – Слушай внимательно, Паш. Мне нужно, чтобы ты сходил ко мне домой. Ключи дам. В комнате, в тумбе под телевизором, лежит зелёная тетрадь в клетку. Её надо уничтожить. Порвать помельче и сжечь в раковине, пепел – в унитаз. В комнате под батареей справа чуть отходит плинтус, там флешка, чёрная. Её забрать и дать мне.

Пашка помолчал, переваривая.

– Тетрадь сжечь, флешку забрать, – повторил он. – Ген, я такое в кино видел. Там в конце всех поубивали.

– В моём кино все доживают до титров, я слежу. – Я повернулся к нему. – Теперь серьёзно. За домом, возможно, наблюдают. К тебе, скорее всего, никто не подойдёт – ну а если подойдут и спросят, куда ходил, отвечаешь: к Тамаре Ильиничне из сто третьей. Она в поликлинике телефон забыла, ты отнёс. Всё, больше ничего не знаешь. Ты вообще мимо проходил.

– А она подтвердит?

– До неё не дойдут. Ты никому не интересен, Паш, в этом весь фокус. Десять минут – и ты чист. Криминала с твоей стороны ноль, слово даю: квартира моя, вещи мои.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом протянул ладонь:

– Давай ключи. Только знаешь что, Ген… с тебя баня. Или сам придумай чего хорошего.

Свой двор я знал до последней лавочки, поэтому встал в соседнем – за гаражами, откуда сквозь арку просматривался мой подъезд и кусок двора. Просматривался он отлично. У мусорных баков, мордой к подъезду, стоял тёмно-серый седан с местными номерами, и за лобовым стеклом ворочались два силуэта. Моторы у таких машин не глушат – сизый парок над выхлопной висел ровной струйкой.

Значит, чутьё не соврало. Пасут. Обидно, когда оказываешься прав в худшем из прогнозов.

Пашка вошёл в подъезд в тринадцать сорок. Интерфейс на такой дистанции молчал наглухо – метров семьдесят, стёкла, весь мой хвалёный радар превращался в обычные глаза. Оставалось сидеть и считать минуты, а минуты, когда считаешь их по одной, длинные, как товарный состав.

На четвёртой минуте один силуэт в седане зашевелился и поднёс что-то к уху. На седьмой я поймал себя на том, что грызу заусенец, как школьник у кабинета директора. На девятой дверь подъезда открылась.

Пашка вышел спокойно, вразвалочку, сунув руки в карманы куртки. И почти сразу обе двери седана распахнулись.

Двое. Плотные, в тёмном, двигались без спешки, но по прямой. И вот тут Пашка сделал движение, которое я сначала принял за случайное: вынул правую руку из кармана и коротко встряхнул кистью – так стряхивают воду с пальцев. Что-то мелкое улетело в сторону лавочки у подъезда, в жухлую траву, и никто из двоих этого не увидел, потому что смотрели они ему в лицо.

Дальше всё шло как по методичке. Раскрытая корочка перед его носом – издалека я разглядел только красный прямоугольник. Ему что-то говорили, потом он пожал плечами и развёл руки в стороны. Его охлопали по карманам и по поясу, деловито, без грубости. Он достал связку ключей, потом телефон, показал. Ему что-то снова говорили, он отвечал, изредка пожимая плечами – на расстоянии его пантомима читалась как «мужики, вы чего, я мимо шёл». Разговор занял ещё минуты три. Потом один из двоих кивнул, и Пашку отпустили.

Он пошёл через двор – мимо арки, мимо моего «Поло», не повернув головы ни на градус, – и двинул в сторону «Пятёрочки» на углу. Молодец. Я досчитал до ста, завёлся и поехал в объезд квартала.

Подобрал я его за магазином, у служебного входа, где разгружали хлебный фургон. Пашка сел, пристегнулся и выдохнул так, будто всплыл с глубины.

Интерфейс в упор выдал мне всё, что он старательно прятал. Поверху – серая сталь, ровная, натянутая. Под ней – мелкая ледяная крошка, ещё не растаявшая, и на языке у меня похолодило. Струхнул мужик. Виду не подал ни на секунду, держался, как на построении, только аура сдавала его с потрохами.

– Тетради больше нет, – доложил он. – Порвал в лапшу и сжёг в раковине, пепел смыл. Раковину протёр, а то придёшь домой и решишь, что у тебя ведьму жгли.

– А флешка?

– Взял, лежала где сказано. – Он повернулся ко мне. – А потом выхожу – и эти двое от машины отклеиваются, курс на меня. Ну я её и скинул, в траву за лавочкой. Извини, Ген, вариантов не было. Я сразу понял, что это по мою душу.

– Правильно понял и правильно сделал. Что спрашивали?

– Кто такой, к кому ходил, давно ли знаю жильцов. Я как учили: Тамара Ильинична, сто третья, телефон в поликлинике забыла. Фамилию записали, на телефон глянули мельком. Вежливые, между прочим. Корочку показали так быстро, что я только цвет запомнил.

– Паш. – Я вырулил на дорогу. – Спасибо. Я тебе должен, и должен серьёзно.

– Сочтёмся баней, я же сказал. – Он помолчал, глядя в окно. – Слушай, я не лезу, что у тебя за дела. Захочешь – сам расскажешь. Но ты давай там живой оставайся. У нас с тобой ещё «Чайф» не допет.

Я довёз его до работы и смотрел, как он поднимается по крыльцу – уже обычной своей походкой, руки в карманах. Второй одноклассник Гены за эту неделю молча подставлял плечо, не задавая вопросов. Макс Викторов с его записной книжкой на тысячу контактов о таком раскладе мог только читать в чужих мемуарах.

* * *

Оставалась флешка. Лежала она в прошлогодней траве за лавочкой, в тридцати метрах от седана с наблюдателями, и идти за ней самому было бы верхом идиотизма даже по моим сегодняшним меркам.

Я вернулся в соседний двор, на прежнюю точку за ракушками. Чёрный «Крузак» Виталика стоял на своём месте, у подъезда. Я набрал номер.

– Да, – отозвался Виталик после второго гудка.

– Виталь, привет, это Гена. Есть дело. Странное и минут на пять.

– Говори.

– У нашей лавочки, у подъезда, в траве чуть дальше урны лежит флешка. Чёрная, маленькая. Надо её поднять так, чтобы никто не понял, что ты что-то поднял. Во дворе у баков седан, в нём двое, смотрят внимательно. Сможешь? Я в соседнем дворе на «Поло».

Пауза продлилась секунды две.

– Понял. Жди.

И всё. Ни «зачем», ни «что за седан», ни «во что ты вляпался». Десантура.

Через пять минут Виталик вышел из подъезда – в тельняшке, апрель ему был не указ, – зевнул, потянулся, почесал демонстративно пузо и неспешно двинул к «Крузаку». Открыл багажник, погремел там железом, вытащил канистру, поставил, передумал, убрал обратно. Потом выволок резиновый коврик и понёс его к лавочке. Там он вытряхнул коврик, похлопал им о край урны, расстелил на лавке, осмотрел, остался недоволен и вытряхнул ещё раз. Наклонился поправить загнувшийся угол – и разогнулся уже с ковриком под мышкой, а правая рука по дороге мазнула по карману штанов.

Суеты в этом было ноль. Мужик выбивал коврик, обычное дворовое дело, таких мужиков с ковриками по стране в любой момент времени тысяч сорок. Седан не шелохнулся.

Виталик уложил коврик в багажник, хлопнул крышкой и вразвалку пошёл в сторону «Пятёрочки». Я перехватил его за магазином, там же, где Пашку, – место начинало становиться у меня явочным.

Он сел на пассажирское, вытащил из кармана флешку и протянул мне на раскрытой ладони.

– Держи.

– Спасибо, Виталь. С меня причитается.

– Да без проблем. – Он уже открывал дверь. – Звони, если что.

И пошёл, не оглядываясь. Аура у него была ровная, с тёплой охрой по краю – операция ему, похоже, понравилась. Я смотрел вслед этой тельняшке и думал, что когда-то Гена шарахался от соседа по стенке, а теперь сосед по первому звонку разыгрывает во дворе спектакль с ковриком. Дожили. В хорошем смысле дожили.

Флешка легла во внутренний карман куртки, и я застегнул молнию. Завтра надо решать всерьёз – ячейка, сейф Ройтмана, что-то третье. Сегодня у меня были дела поважнее: картошка, фарш и женщина, которая заказала пюрешку.

* * *

Обратная дорога съела остаток дня. Чехов, парковка, родная «Киа», М2 на север – я уже мог проделывать этот маршрут с закрытыми глазами, чего делать, конечно, не стал. По пути к посёлку заскочил в супермаркет: фарш, картошка, молоко и масло, огурцы с помидорами, пучок укропа. На кассе поймал себя на том, что улыбаюсь. День начался с Инги и её меди, продолжился обыском Пашиного кармана чужими руками – а заканчивался списком продуктов, и список нравился мне больше всего остального.

В доме было тихо. Я повязал фартук, который нашёлся на крючке в кладовке, и занялся делом. Лук в фарш, хлеб в молоко, соль, перец, отбить о миску до глухого шлепка – руки Гены помнили котлеты на уровне спинного мозга, мне оставалось не мешать. Картошка забулькала, сковородка зашипела, по кухне пополз плотный домашний дух. Салат я нарезал крупно, по-дачному, и заправил маслом.

Лера приехала в начале девятого. Я услышал ворота, потом хлопок дверцы, потом она возникла на пороге кухни и застыла, потянув носом.

– Так, – сказала она. – Либо я сплю, либо в моём доме мужчина в фартуке жарит котлеты.

– Совмещённый вариант не рассматривается?

Она подошла, заглянула под крышку, застонала и пошла переодеваться, на ходу объявив, что за такой ужин готова простить мне всё, включая то, чего я ещё не совершил. Через десять минут она сидела за столом в домашнем худи и наворачивала пюре так, что у меня теплело где-то под рёбрами.

– Вот, – сказала она с набитым ртом. – Вот это еда. Дегустационный сет из девяти подач может идти лесом всеми девятью подачами.

После ужина перебрались в гостиную. Я разжёг камин, Лера устроилась в углу дивана, подобрав ноги. Огонь занялся, берёзовые дрова затрещали.

– Ну, – сказала она, глядя на меня. – Рассказывай. У тебя весь вечер лицо человека с новостями.

– Есть такое. – Я улыбнулся. – Мне сегодня звонила Инга. Мы встретились в кофейне на Пятницкой.

Лера внимательно смотрела на меня. Янтарь в её ауре потемнел, и по нему пошла ржавая прожилка – тонкая пока, но злая.

– Так. И чего она хотела?

Я пересказал всё. Про недоразумение и «два плюс два равно одиннадцать», про десять лет дружбы, про просьбу переубедить, про «она рубит, а виноватым назначит меня». Отдельно, дословно, – про «я слишком много знаю про эту фирму» и про вопрос, не готовится ли аудит. Лера слушала молча, только пальцы на спинке дивана побелели.

– Значит, «поговори с ней», – повторила она наконец. – Красиво. Она тебе сама позвонила? Номер откуда?

– Сама. Откуда номер, не спрашивал, но добыть его – задача на пять минут.

– Это точно. – Лера усмехнулась без веселья. – Знаешь, что забавно? Она последнюю неделю на работе дёргается, как на иголках. То главбуху кофе носит и про детей расспрашивает, то вокруг начальника юротдела круги нарезает – какой он незаменимый и как она всегда всем это говорила. Главбух вчера у меня спросила, не заболела ли Инга часом. Столько лет человека игнорировала, а тут любовь.

– Каналы ищет, – сказал я. – Старые двери ты ей закрыла, она проверяет новые. Сегодня проверяла третью – меня.

– И как?

– Дверь оказалась заперта. – Я пожал плечами. – Лер, тут главное – не менять темп. Ты всё делаешь правильно: вежливо, ровно, и информации – ноль. Люди её склада тишину не выносят физически. Ей нужно движение, интрига, ощущение игры. Дай ей месяц этой тишины, и она начнёт ошибаться сама. Крупно ошибаться, на бумаге. Вот тогда и поговорите.

Лера смотрела в огонь. Ржавая прожилка в её ауре постепенно бледнела, уступая место чему-то серебристому и спокойному.

– Я её крёстной хотела звать, – сказала она тихо. – Ладно. Проехали. Месяц тишины так месяц тишины, выдержка у меня хорошая. – Она повернулась ко мне, и уголок рта у неё дрогнул. – А теперь давай про важное. Я сегодня между переговорами выбирала купальники. Два часа рабочего времени, между прочим.

– Фирма понесла невосполнимые потери.

– Фирма переживёт. – Она перебралась ближе и устроила голову у меня на плече. – Я список начала писать. Маски, ласты, крем от солнца, переходник для розеток. Тебе, кстати, нужны нормальные шорты, у тебя ж наверное нет?

– Не, точно нету, – сказал я, так как точно помнил, что не видел их в Генином комоде.

– Шорты мы купим. – Она зевнула и глубже зарылась в моё плечо. – Две недели, Ген. Я, кажется, первый раз за десять лет чего-то жду вот так, по-детски, с зачёркиванием клеточек в календаре.

Огонь потрескивал, дрова оседали, рассыпая искры за стеклом. Флешка лежала в куртке в прихожей, и завтра ей предстояло переехать в место посерьёзнее отошедшего плинтуса. Где-то в Серпухове двое в сером седане писали отчёт о гражданине, который носил соседке телефон. Инга сидела над своей остывшей партией и не знала, что тишина вокруг неё – уже ход. Всё это терпеливо ждало завтрашнего дня.