Текст книги "Таксист из Forbes 6 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Глава 3

Из Москвы я выехал глубоко после обеда. Лера осталась воевать в своем офисе, Ройтман – готовился к очередному судебному заседанию, а я остался сам с собой и часом трассы до Серпухова.

Ехать порожняком не хотелось. Не из жадности – просто, когда едешь один, в голове сразу включается всё то, о чём думать не хочется. Орлов, Каспарян, среда, дедлайн. Лучшее средство от собственных мыслей – чужой пассажир на заднем сиденье. Так что я ткнул в приложение и выставил себя свободным и маршрутом в Серпухов.

Заказ упал почти сразу. От Южки до Чехова. Тысяча девятьсот, межгород. Меня устроило – мне всё равно в ту сторону.

Подобрал я её у метро. Женщина лет сорока пяти, в тёмно-синем пальто без единой лишней складки, с большой кожаной сумкой, которую она держала обеими руками, как держат не вещь, а опору. Села назад, поздоровалась ровным голосом, назвала адрес, хотя он и так светился у меня на экране.

– Поехали, – сказал я и тронулся.

Она молча смотрела в окно. Я потянулся к ней интерфейсом на втором светофоре. И вот тут я слегка завис.

Аура у неё была плотная, ровная, можно даже сказать, что грамотно собранная, будто человек годами учился держать себя в одном тоне. Серо-стальной верхний слой, спокойный и гладкий. Профессиональная такая поверхность, отполированная до зеркала. А вот под ней, у самого основания, медленно шевелилось что-то совсем другое. Тусклый сине-серый ил. Застоявшийся и очень давний. А еще была тонкая, едва заметная нить – не тревоги даже, а усталости такой глубины, что она уже перестала быть эмоцией и стала фоном.

На язык мне капнуло холодным металлом и чем-то лекарственным. Вроде валерьянки, которую пьют не от случая, а курсом.

Я знал этот рисунок. Человек, который очень хорошо умеет себя держать, и очень давно никто не спрашивал, а каково ему держаться.

* * *

Минут пять ехали молча. Она так и продолжала смотреть в окно, я же – на дорогу. Обычно я в такие моменты не лезу. Хочет человек тишины – пусть будет тишина, я не аниматор.

Но потом у неё зазвонил телефон.

Она ответила, и голос у неё мгновенно поменялся. Стал тёплым и мягким, и… профессионально внимательным.

– Да, Марина Леонидовна… Угу… Я понимаю, что вам тяжело… Давайте мы это вынесем на сессию, хорошо? Не накручивайте себя сейчас, вы молодец, что заметили это состояние… Да. Да. До четверга. Берегите себя.

Положила трубку. И вся теплота схлынула с неё, как вода с клеёнки. Аура снова собралась в серую гладь, а ил внизу качнулся сильнее.

Психолог. Ну, или кто-то из этой породы. Я мысленно хмыкнул.

– Тяжёлая работа, – сказал я, не оборачиваясь. – Целый день чужое на себя грузить.

Она глянула на меня в зеркало заднеговида. Не зло – оценивающе.

– С чего вы взяли, что я что-то на себя гружу?

– Да так. – Я пожал плечами. – Голос у вас по телефону был один, а как трубку положили другой стал. Вы человека успокаивали, а сами выдохнули, после беседы, как будто гирю с плеч сняли. Я людей целыми днями вожу, насмотрелся.

Она помолчала.

– Вы наблюдательный.

– Работа такая. Я ж, по сути, тоже немножко психолог. Только кушетки нет, баранка есть.

Она усмехнулась. Коротко, без веселья, но искренне. Серая гладь чуть дрогнула.

– Я психотерапевт, – сказала она. – Двадцать лет. Так что да, профессия отчасти общая.

– Тогда вы мне фору дадите.

– С вашей наблюдательностью, даже не уверена.

* * *

Дорога вытянулась за город. Я набрал до сотни, перестроился в правый ряд, и в салоне стало совсем тихо – только шорох шин да тихий джаз, который я так и не выключил.

– К клиенту едете или по делам? – спросил я.

– К дочери. – Она ответила не сразу, и на слове «дочери» ил внутри неё поднялся мутным облаком. – Точнее, попробую к дочери. Она в Чехове снимает квартиру. Учится, работает. Двадцать три года.

– Хороший возраст. Я… – я чуть не ляпнул про свою прошлую жизнь, прикусил язык, – у знакомых дети как раз такие. Самостоятельные уже, а ещё дурные.

– Моя не дурная. – Она отвернулась к окну. – Моя со мной просто не разговаривает.

Сказала она это ровно, профессионально можно сказать, будто диагноз зачитала. Но вкус на языке у меня стал совсем горьким. Полынь с металлом.

– Совсем? – спросил я осторожно.

– Формально разговариваем. «Привет, мам», «нормально, мам», «не сейчас, мам», «я перезвоню, мам». – Она перечисляла, и каждое слово ложилось на язык как мелкая железная стружка. – Полгода назад съехала. Я думала, это нормальный сепарационный процесс, отделение, мне ли не знать. А потом поняла, что она отделяется не от родителя. Она отделяется от меня конкретно. Муж ей звонит – болтают по часу. Я звоню – три фразы и «мам, я занята».

Я слушал и молчал. Когда человек начал говорить сам, перебивать – последнее дело.

– И вот я еду к ней без предупреждения, – продолжала она. – Заказала в кондитерской у дома тортик. Как девочка. Сорок пять лет, кандидат наук, а зайду с тортом и репетирую в голове, что скажу. Глупо звучит, да?

– Не глупо. – Я качнул головой. – Нормально звучит. Человеческое.

* * *

Она замолчала надолго. Я не торопил. Понял по ауре – она ещё не всё сказала, просто собирается.

– Знаете, что самое унизительное? – наконец произнесла она. – Я двадцать лет помогаю людям выстраивать отношения, в том числе и с детьми. У меня очередь на три месяца. Ко мне приходят матери в таком же состоянии, и я знаю, что им сказать. Прямо вижу схему, паттерны и точки разрыва. А со своей дочерью – стою как слепая.

– Так бывает. Сапожник без сапог.

– Это слишком просто. – Она поморщилась, и серая гладь у неё пошла рябью раздражения, слегка бурой и местами ржавой. – «Сапожник без сапог» – это поговорка для тех, кто не понимает механизма. Я-то механизм понимаю. Я провела с этой ситуацией… я даже не знаю, сколько часов. Я разобрала свою привязанность, её тип привязанности, нашу созависимую динамику, мою тревожность, её реактивное избегание. У меня по нам с дочерью готова статья на конференцию.

Я невольно улыбнулся. Не над ней – над формулировкой.

– Статья готова, а дочь не звонит.

– Именно. – Она тоже усмехнулась, но кисло. – Парадокс.

И вот тут аналитик у меня внутри поднял голову. Я эту картинку уже где-то видел. Не у психологов – у себя самого, в прошлой жизни. Когда у меня горел проект, я мог разложить его на тридцать слайдов, найти каждую причину, построить дерево решений. А потом сидеть над этим деревом и не делать ни-че-го, потому что анализ заменил мне действие. Думать про проблему – приятно. Кажется, что ты её решаешь. А ты её просто бесконечно крутишь.

– А можно я спрошу по-простому? – сказал я. – По-таксистски, без вашей науки.

Она глянула в зеркало с нескрываемым интересом.

– Спрашивайте.

– Вы дочери своей хоть раз сказали то, что мне сейчас сказали? Что вам без неё плохо, что вы скучаете и заказали торт через дорогу от ее дома, как дура?

Пауза затянулась. Серая гладь у неё в ауре застыла, будто я нажал на «стоп».

– Я… – Она запнулась. – Я пыталась наладить контакт. Я задавала ей открытые вопросы. Спрашивала про её чувства, про то, что её беспокоит, давала пространство…

– Это вы клиента описываете, – мягко перебил я. – А я про дочь спрашиваю.

* * *

Я понял, что попал. По ауре понял раньше, чем по лицу.

Серая отполированная поверхность у неё треснула. Не громко, без истерики – просто пошла тонкой паутинкой, и сквозь трещины полез наружу тот самый ил со дна. Сине-серый, холодный и… давний.

– Что вы имеете в виду? – спросила она тихо.

– Да то и имею. – Я аккуратно перестроился, обходя плетущуюся фуру. – Вы дочери звоните и спрашиваете «что ты чувствуешь». «Что тебя беспокоит». Или «как ты с этим справляешься». Я угадал?

– Это профессиональные техники активного…

– Я верю, что профессиональные. Только она вам не клиент. Она домой звонит маму услышать, а попадает на приём. Бесплатный, без записи. – Я сказал это без нажима, спокойно, но она вздрогнула. – Вот вы говорите, что она мужу звонит и они час по телефону разговаривают. Он ей что говорит, как думаете? «Дашка, я тут носок один потерял, прикинь» или «давай обсудим, что я чувствую по поводу потери носка»?

Она издала странный звук. Полусмех, полувсхлип.

– Её Аней зовут.

– Аня. Пусть Аня. – Я кивнул. – Так что Аня от отца слышит? Глупости всякие. Анекдоты. Как у него на работе начальник дурак. А от вас?

Она не ответила. Я и так знал ответ. Он висел в салоне густым синим облаком.

– А от меня – терапия, – сказала она через несколько минут совсем тихо.

* * *

Мы проехали поворот на какой-то посёлок, мелькнула заправка, и я снова сбросил скорость – не из-за дороги, просто чтобы не торопить разговор. Иногда машину специально ведёшь медленнее, когда у человека внутри что-то поворачивается.

– Знаете, я ведь правда не замечала, – заговорила она, и голос у неё впервые потерял профессиональную ровность. Стал просто женским и уставшим. – Я с ней разговариваю в той же манере, что и в кабинете. Двадцать лет наработанный навык. Это уже не навык даже, это… способ дышать. Я в магазине у продавщицы могу спросить, как она себя чувствует в этой роли. Меня муж за это поедом ест.

– Деформация, – сказал я. – У всех своя. Я вот любую машину на дороге мысленно чиню, даже когда не просят. Еду и думаю: о, у этого подшипник гудит, у того резина лысая. Жена бы сказала, что я ненормальный, если б была.

– Вы не женаты?

– Разведён. – Я улыбнулся. – Но это другая история, и не такая интересная, как ваша.

Она помолчала.

– Получается, я её отпугнула не холодностью. Я её отпугнула… вниманием. Слишком профессиональным вниманием. Я к ней лезла в душу по всем правилам, а ей хотелось, чтобы я просто… была мамой. Спросила, поела ли она. Пожаловалась на давление. Рассказала, что соседка купила новую шубу.

– Бытовуха, – подтвердил я. – Ерунда всякая. Из ерунды близость и складывается, между прочим. Не из глубоких разговоров. Глубокие разговоры – они выматывают. А «мам, я носок потеряла» – это и есть любовь, только в домашней одежде.

Я сам не ожидал, что так складно выйдет. Но это была чистая правда. В той жизни у меня были самые глубокие, самые качественные разговоры с самыми ненужными людьми. А по-настоящему близких – тех, кто звонит сказать про носок, – у меня не было ни одного. Кроме бабушки. Которая иногда звонила и говорила: «Максимка, ты поел?»

* * *

Аура у неё к этому моменту перестроилась полностью. Серая отполированная маска почти ушла. Ил со дна поднялся, но не задавил – он как будто проветрился или разбавился. И в нём появилась тонкая, ещё неуверенная зелёная нить. Облегчение. То самое, которое приходит, когда человек наконец нашёл, куда давит.

Но вместе с облегчением пришло и другое. Холодная досада. На саму себя.

– Это же элементарно, – сказала она, и в голосе даже зазвенела злость. На себя, не на меня. – Это лежало на поверхности. Любой первокурсник бы увидел. Если бы ко мне пришёл клиент с такой историей, я бы за одну сессию разложила. «Вы общаетесь с ребёнком из позиции эксперта, спуститесь в позицию родителя». Стандартная рекомендация. Я её сотню раз давала другим.

– А себе не дали.

– Себе не дала. – Она прижала ладонь ко лбу. – Я была так занята тем, что строила сложную теорию, что не увидела простого ответа. Я искала глубинную травму там, где надо было просто позвонить и спросить, не замёрзла ли она.

– Ну так бывает, – сказал я мягко. – Чем умнее человек, тем сложнее он решает казалось бы простые проблемы. Простое кажется недостойным проблемы. Раз я всю жизнь учусь, раз у меня кандидатская, значит, и беда должна быть кандидатская, с паттернами и динамикой. А беда-то на поверхности. Торт и «привет, доча».

Она засмеялась. На этот раз по-настоящему, и серый ил внутри уже подсветился тёплым.

– Вы понимаете, что вы только что за двадцать минут сделали то, чего я полгода не могла?

– Так это потому, что я снаружи. – Я махнул рукой. – Изнутри всегда сложнее. Вы про чужие машины тоже всё видите, а под своим капотом нет. Я вот тоже хорош советы раздавать. А свою жизнь развалил так, что до сих пор по кускам собираю.

Это я ляпнул честнее, чем собирался. Но ей, кажется, от этой честности стало легче. Когда тот, кто тебя вытащил, сам не идеален – дышится свободнее.

* * *

До Чехова оставалось километров пятнадцать. Она какое-то время молчала, смотрела в окно, и я видел, как у неё в голове идёт работа. Хорошая работа, не та прежняя, по кругу. Эта была вперёд.

– Я ей сейчас позвоню, – сказала она вдруг. – Прямо при вас. А то знаю себя – пока доеду, опять начну выстраивать стратегию беседы.

– Звоните. – Я кивнул. – Только умоляю – без открытых вопросов.

– Я постараюсь. – Она усмехнулась, достала телефон. Пальцы у неё чуть дрожали. – Боже, я волнуюсь, как студентка на сессии.

– Это хорошо. Значит, живая.

Она набрала. Я слышал гудки в тишине салона – джаз я немнго приглушил. Один, второй, третий.

– Аня? – Голос у неё дрогнул и тут же выправился. – Привет, котёнок. Нет-нет, ничего не случилось, всё нормально… Я просто… – она запнулась, посмотрела на меня в зеркало, и я ей еле заметно кивнул. – Я просто еду к тебе. Тортик заказала. Тот самым, шоколадный, который ты в детстве любила. Я уже почти в Чехове. Ты дома?

Пауза. Я не слышал, что говорила дочь. Но я видел ауру матери – и этого было достаточно. Остатки сине-серый ила вдруг прострелило золотом. Резко и ярко, как вспышка сварки в тёмном гараже.

– Правда? – выдохнула она. – Нет, я не предупредила, потому что… знаешь, я соскучилась просто. Очень соскучилась. И у меня давление с утра скачет, и я подумала – а поеду-ка к дочери, чем дома сидеть.

Она слушала. И но её лице – не в ауре, а просто на лице отобразилось что-то такое, чего никакими техниками не вызовешь.

– Ставь чайник, – сказала она. – Скоро буду. Целую.

Положила трубку. И сидела, прижав телефон к груди, глядя в одну точку.

– Она плакала, – сказала она тихо. – Аня плакала. Сказала: «Мам…» и больше ничего не смогла.

* * *

Я подвёз её к серой панельной девятиэтажке. Обычный двор – качели, ряд машин, бабка с собачкой у подъезда. Возле второго подъезда стояла девушка в распахнутой куртке, без шапки, переминалась с ноги на ногу на холоде. Высокая, темноволосая. Очень похожая на мать, только без брони.

Психолог увидела её через стекло – и аура у неё полыхнула так, что я зажмурился. Чистый, ничем не разбавленный золотой свет. Карамель залила мне весь язык, сладкая до приторности, и я этой приторности обрадовался.

– Сколько с меня? – Она засуетилась с сумкой.

– Приложение посчитало. – Я махнул рукой. – Тысяча девятьсот. – Я присмотрелся, – а, расчет наличными.

Она протянула две тысячи.

– Сдачи не надо. И… – Она замялась, держась за ручку двери. – Спасибо вам. Я серьёзно. Я не знаю, как вы это сделали. Я двадцать лет в профессии, и меня только что вправил таксист на трассе под Чеховым.

– Не таксист вас вправил. – Я обернулся к ней. – Вы сами всё знали. Я просто рядом постоял, пока вы вспоминали. Иногда человеку нужен не совет, а кто-то, кто скажет вслух очевидное. Чтоб не так стыдно было самой это произнести.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Серая броня к ней так и не вернулась – и, может, минут на двадцать она про неё вообще забыла.

– А вы точно таксист? – спросила она с прищуром.

Я улыбнулся. Этот вопрос мне в последнее время задавали подозрительно часто.

– А кто ж ещё. Баранка, кушетки нет.

Она засмеялась, открыла дверь и пошла к дочери. Я видел в зеркало, как они обнялись – крепко, по-настоящему, без всяких позиций и техник. Просто мама и дочь во дворе панельной девятиэтажки. И пошли через дорогу в кулинарию.

* * *

Тронулся я не сразу. Постоял немного, глядя, как они перешли дорогу и открыли большую стеклянную дверь.

В салоне ещё висел её шлейф – золото пополам с расстаявшим илом. Минут через десять выветрится, я знал. Но пока он стоял, и от него почему-то было тепло.

Я выехал со двора и покатил обратно к трассе. Аналитик у меня внутри уже привычно прикинул: заработал две тысячи, потратил чуть меньше часа, чистая выгода так себе. А другой я… этот другой думал совсем не про деньги.

Двадцать лет учёбы, кандидатская, очередь на три месяца. И всё это рассыпалось перед одной фразой – «спросила бы, не замёрзла ли». Самое сложное всегда лежит на самом виду. Мы просто проходим мимо, потому что глаза заточены искать сложное.

Я вспомнил про то, что у меня в голове. Про то самое уведомление, что выскочило у меня перед глазами, когда я собрался бросать такси. «Продолжение обязательно». Тогда я бесился – навязали мне, понимаешь, должностную инструкцию. А вот сейчас, на трассе, с выветривающейся карамелью на языке, я поймал себя на мысли, что не так уж эта инструкция и плоха.

Бросил бы такси – не подобрал бы её. Не подобрал бы – ехала бы она к дочери с готовой статьёй на конференцию и с тортом, который так и не достали бы из коробки. А теперь там чайник кипит.

Я хмыкнул себе под нос и улыбнулся.

Включил погромче музыку, прибавил газу и поехал в Серпухов. Там меня ждали Толян, Миша со своими чуть не отдавленными ногами и обычная, понятная, не требующая глубоких разговоров жизнь.

Которая, как выяснилось, из этой самой ерунды и складывается.

Глава 4

До Серпухова я доехал на автопилоте. Руки сами держали баранку, нога сама давила газ, но голова была занята совсем другим. Там сидела психотерапевт с тортом, который она заказала для дочери и со своим «мам, я носок потеряла».

Странное, в общем, было ощущение. Тёплое какое-то. Не от того, что я молодец и кого-то там спас, – спасать я никого не собирался, просто человека до Чехова довёз. А от того, что иногда несколько слов, сказанных вовремя и не в лоб, разворачивают человека градусов на девяносто. И он сам себе тут же подсказывает то, до чего полгода не мог докопаться.

Хотя нет, тут как повезёт. Один прислушается, кивнёт и пойдёт обнимать дочь. А второй на ровно ту же фразу набычится: «Да ты, блин, кто такой, чтоб меня жизни учить?» И будет, между прочим, по-своему прав. Кто я ему такой, действительно. Таксист с сомнительной биографией и арендованной «Киа». Так что половина моих «гениальных подсказок» в моей же прошлой жизни летели мимо ушей с приличной скоростью. Просто я тогда платил людям зарплату и они кивали для приличия. А теперь не платил – и кивали те, кто реально слышал. По-моему, стало даже как-то честнее.

Я катил по Симферопольке, обгонял ленивые фуры и думал, что вот это, наверное, и есть фокус. Не научить или починить, и ни в коем случае не пытаться вправить мозги. А просто оказаться рядом в момент, когда человек уже сам почти всё понял, но боится произнести вслух. И сказать за него. Сделать ему такое маленькое одолжение – сэкономить стыд. Потому что вслух сказать самой себе «я двадцать лет лезла к ребёнку с открытыми вопросами» – это надо иметь очень большую смелость. А когда какой-то там таксист брякнет – оно как бы получается, что и не ты сказал. Можно соглашаться без потери лица.

Аналитик внутри меня хмыкнул и подсунул статистику. В той жизни ко мне в кабинет заходили взрослые мужики с миллиардными контрактами, и я раз за разом видел: они всё знают сами. Просто им нужно, чтобы кто-то сторонний разрешил то, что они и так уже решили. Подпись под собственным выбором. Я подписывал. Они уходили довольные. Я считал, что у меня дар. А дара никакого не было – была функция «вынести наружу». И вот этой же функцией я только что бесплатно отработал у мадам психотерапевта.

Хорошо отработал. Без квартальной премии, зато с карамелью на языке. На обмен сошло.

* * *

Серпухов встретил меня дурными светофорами, мокрым асфальтом и привычной суетой у въезда. Я съехал на Ворошилова, прижался к правой полосе. До дома оставалось от силы метров четыреста. Я уже прикидывал, как поднимусь, скину рубашку, заварю чаю и наберу Толяна – узнать, как там дела в «Диагносте».

Сзади мигнули.

В зеркале висел бело-синий «Гранд Витара» с маячками на крыше. Я моргнул, подумал – обгонят. Не обогнали. Прижались ближе, взвыл клаксон.

– Приплыли, – сказал я вслух самому себе.

Я включил аварийку, аккуратно прижался к бордюру, заглушил двигатель. Стекло опустил. Ничего за собой не помнил – скорость держал, разметку не давил, телефон в руках не вертел. Профдеформация: в такси я езжу как пенсионер с прицепом.

И вот тут интерфейс взорвался. Без предупреждения, всеми красками.

С машины вышли двое. Старший, в фуражке, метров с пяти зацепил меня плотным факелом. Багровая каёмка по краям, под ней – суетливое жёлто-оранжевое мерцание, и поверх всего этого тонкая, очень тонкая чёрная нитка. У меня на языке мгновенно набух привкус металла, как будто я лизнул батарейку «крона». Не бытовая злость остановившего нарушителя. Не служебная скука. Это было возбуждение охотника, который наконец дождался, выследил свою добычу. Еще чувствовалось легкое возбуждение поверх страха не справиться.

Второй, помоложе, шёл на полшага позади. У него фон был другой – серо-зелёный с бурыми разводами. Неприятие. И поверх – холодная решётка дисциплины, как сетка на окне. Этому происходящее не нравилось. Но он шёл.

Они меня ждали. Меня, конкретно. Не абы-кого в потоке, не водителя с просроченной страховкой. Меня.

Аналитик молча вышел из угла и сел за рабочий стол.

– Старший инспектор ДПС майор Зитнер, – лениво представился старший и козырнул так, словно делал мне одолжение. – Ваши документы.

– Добрый вечер. – Я улыбнулся ровно настолько, чтобы это не выглядело подобострастно. – Сейчас.

Хлопнул себя по месту, где был внутренний карман моей ветровки… И тут же поймал себя за руку: водительского нет. Ветровка осталась у Леры на спинке стула в офисе, все документы, в том числе и водительское удостоверение и СТС осталось в кармане. У меня был только телефон и ключ от квартиры.

– Товарищ майор, – сказал я, – документы у меня дома остались. Но они есть на «Госуслугах». Я сейчас покажу через приложение.

Багровое у него полыхнуло отчётливее. Жёлто-оранжевое замельтешило. Чёрная нитка дрогнула – он сначала слегка напрягся от разрыва шаблона, но потом наоборот, обрадовался «поводу».

– Ну, показывайте ваши «Госуслуги», – процедил он.

Я разблокировал телефон. Приложение, к счастью, открылось сразу, что даже немного меня удивило – в последнее время с мобильным интернетом было не все хорошо. Я вывел на экран и права, и СТС. Развернул так, чтобы майору было удобно смотреть.

Он смотрел долго. Честно говоря, слишком долго,. Цифровое водительское удостоверение, с категориями и фотографией, читается секунд за пять-десять. Зитнер смотрел минуту. Он не читал. Он тянул время.

– Я что-то нарушил? – спросил я вежливо. – И, простите, можно ваше удостоверение посмотреть? По регламенту.

Регламент – слово хорошее. На бумаге всё под него заточено. На практике с регламентом к мужику с маячками лучше не лезть. Я это знал. Но я был очень спокойным таксистом, который точно ничего не нарушал, а спокойным таксистам можно вежливо уточнять.

Багровое у Зитнера выплеснулось через край. Жёлто-оранжевое расцвело лимонной рябью – лжёт и сам себя в этой лжи накручивает. Привкус батарейки во рту у меня стал еще кислее.

– Слышь, умник, – сказал он совсем другим – тяжёлым и липким тоном. – Ты мне тут юриста-то не включай. Выходи из машины. Не выйдешь по-хорошему – выйдешь по-плохому. Статью тебе напомнить или сам знаешь?

Я медленно поднял ладони – обозначил, что без резких движений, – и потянулся к ручке двери.

Аналитик внутри уже раскладывал все по полочкам. Майор повышает голос на первой минуте – у него нет ни одной нормальной зацепки. Майор давит «физической силой» без свидетелей – он не уверен в собственной позиции. Майор не назвал ни одного нарушения – у меня их попросту нет. Он тянул время с моими цифровыми правами – он что-то ждёт. Или кого-то.

Понятых, например. И видео. Или ещё кого-то.

Я открыл дверь и вышел на сырой асфальт.

Холодный апрельский ветер тут же забрался мне под рубашку. Ветровка мирно висела на стуле в офисе Валерии, а я в рубашке выглядел в этом дворе как идиот. Идиот, на которого охотились.

– Отойдите от транспортного средства, – грубо приказал Зитнер. – Вон туда, к капитану.

Я отошёл. Сделал ровно шесть шагов, расстояние которые он показал ладонью. Капитан, тот самый молодой с серо-зелёным фоном, тронул меня за локоть. Касание у него было аккуратным, без оттяга. Без удовольствия. Просто рука, которой велели прикоснуться.

– Пройдёмте, – сказал он негромко.

– Куда?

– В нашу машину. Посидите там, пока коллега документы оформит.

– Я что-нибудь нарушил, не подскажете?

Он посмотрел мне в глаза. Один короткий, на полсекунды, взгляд. И в этот взгляд интерфейс мне вылил всё, что капитан тщательно прятал под решёткой. Неприязнь к происходящему. Стыд. И тяжёлая, тупая, как кирпич, фраза, которую я считал у него с лица: «приказ».

– Пройдёмте, – повторил он. Уже на полтона тише.

* * *

В патрульной «Гранд Витаре» от освежителя под лимон, дешёвого кофе резало глаза. Я устроился на заднем сиденье. Капитан сел вполоборота на переднем правом, локтем на подголовник, и смотрел на меня так, будто я мог исчезнуть, моргни он не вовремя.

Я моргнул. Капитан моргнул. Я остался на месте.

– Слушайте, – сказал я мягко, – может объясните, что происходит? Я ж не маньяк, я таксист. Меня дома чай ждёт. Я ничего не нарушил.

Капитан не ответил. Только пальцы у него сжались сильнее, побелели в первых фалангах. Серо-зелёное у него скакнуло, бурые разводы расплылись по всей ауре. На язык мне капнуло чем-то затхлым, как из плохо отжатой тряпки. Ему было гадко. По-настоящему гадко.

– Не положено разговаривать, – наконец выдавил он. – Сидите тихо.

Сидеть тихо я умел. Чем я и занялся. А голова у меня в это время гнала со скоростью пятисот мыслей в минуту.

Кто меня заказал.

Дроздов? Депутат сейчас перестал быть человеком, у которого есть свободные ресурсы давить чужого таксиста через ГИБДД. Дроздов сидит, переваривает звонок «сверху» и думает, как ему разрулить «понижение» от Орлова. Не до меня ему сейчас должно быть.

Орлов? Не его стиль. Орлов сидел у меня в «Киа», пил воздух Симферопольки и предлагал тридцать процентов. Орлов даёт мне время до среды. Орлов, в отличие от Дроздова, играет вдолгую и не пачкает руки о низовое ГАИ. Если бы он хотел давление, оно пришло бы через банк, налоговую, землю. Через что-то с подписью, а не с маячком на крыше.

Каспарян. Самый вероятный заказчик. После писем из «Катманду» у Артура должны были вскипеть мозги. Иван затих, но Иван – не вся служба безопасности. У них там этаж, я помню. И ресурсы есть. А заказать через знакомого человечка в местной полиции «задержать наглого таксиста по беспределу» – это даже не дорого. Это банально. Но эффективно. Меня в обезьянник, в ИВС, потом в СИЗО. Статью придумают, нарисуют. Да ту же 222. С СИЗО я не звоню ни Захарову, ни Ройтману, ни Лере. С СИЗО на меня очень удобно давить.

Аналитик во мне холодно кивнул. Версия рабочая.

Был, правда, ещё один вариант. Совсем плохой. Вариант «не заказ, а инициатива снизу». Когда какому-нибудь майору Зитнеру шепнули фамилию и сумму, а Зитнер сам додумал, как именно ему отличиться. Это хуже, потому что любитель опаснее профессионала. Профессионал работает по сценарию, у любителя сценария нет, и его в моменте может занести куда угодно. В том числе в «при попытке к бегству».

Я заставил себя не смотреть в сторону Зитнера. Поза, дыхание – обычный уставший пассажир в чужой машине. Тело Гены, спасибо ему, держалось спокойно. Без дрожи в коленях, без сухости во рту. Сидел я ровно. Внутри у меня бесился Макс. Снаружи дышал Гена.

– Слушайте, – снова попробовал я, ровно и тихо, – вы же видите, я не дёргаюсь. Я законопослушный гражданин. Если есть протокол, давайте составим. Если нужны понятые, давайте позовём. Я ни от чего не отказываюсь.

Капитан резко повернулся ко мне.

– Я сказал – тихо, – выдохнул он. И этот выдох был чуть ли не просьбой. Не угрозой.

Я замолчал. Понятно. Человеку велели меня привезти. Зачем – он возможно и не знает. Или знает, но не до конца. И ему до зубовного скрежета не хочется участвовать в том, что вот-вот произойдёт. Но участвует. Потому что приказ. Потому что три года до выслуги. Потому что ипотека и сын в третьем классе. Я этих причин не видел, я их додумал по ауре. Но додумал, скорее всего, точно.

Жалко мужика, если по-человечески. Но вот именно по-человечески мне сейчас себя жалче.

Сквозь стекло я ловил, что происходит у «Киа». Зитнер обходил машину медленно, заглядывал в окна. Постоял у переднего правого, потом перешёл на водительскую сторону. Потом – мне это очень не понравилось – он распахнул водительскую дверь. Машина была не заперта. Я сам выходил по его команде, ключи остались в замке, потому что когда тебе говорят «выходите», ты не думаешь вынимать ключи с замка зажигания, а слушаешься представителя ГИБДД.

Зитнер сунулся в салон. Спиной ко мне. Что он там делал руками – я не видел. Зато я очень хорошо видел его ауру. Багровое схлынуло. Жёлто-оранжевое выровнялось в одну ровную горящую полосу – азарт, чистый азарт. А чёрная ниточка – нитка страха «не получится» – пропала совсем. Получилось. Вопрос – что у него получилось⁈

У меня во рту стало горько.

Он вынырнул из «Киа», аккуратно прикрыл дверь. Лицо его изменилось, оно стало лицом человека, который только что обнаружил ужас-ужас. И пошёл к патрульной машине.

– Та-ак, – протянул он, рывком распахивая мою дверь. – Ну-ка, голубчик, выходим. И ты, – это уже капитану, – оформляйся, у нас тут праздник.

Капитан напрягся. Серо-зелёное у него подёрнулось чёрным. Привкус прокисшей тряпки во рту у меня усилился.

– Что обнаружено? – спросил капитан ровно. Очень профессионально спросил. Без эмоций.

– Что обнаружено. – Зитнер ухмыльнулся, и ухмылка эта была дрянная. – А обнаружен у нашего таксиста под водительским сиденьем предмет, похожий на огнестрельное оружие. Пистолет, грубо говоря. Прикинь, а? Поехал человек за хлебушком – и с пистолетом.

Капитан не ответил. Только сглотнул.

Я сидел и медленно, по миллиметру, выдыхал. Внутри у меня всё уже встало по местам. И встало не хорошо, не в мою пользу.

Под сиденьем у меня не было пистолета. Я её знал как свои пять пальцев. Под водительским – коврик, пустая пачка из-под влажных салфеток и, возможно, пыль. Всё.

Значит, пистолет у него был заготовлен. Положил, пока я тут любовался дисциплиной капитана. Заняло у него буквально несколько секунд. Под сиденье, аккуратно, как маме под ёлку – подарок.

Меня грубо выдернули из машины.

Зитнер взял меня за локоть и потянул вверх с агрессивной настойчивостью – не сказать, что больно, но без сантиментов. Я встал. Холодный ветер снова забрался в рубашку.