Текст книги "Таксист из Forbes 6 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

– Не. – Голос вышел ровный, я успел. – Не Мальдивы.

– Почему? Там же красиво. Бунгало над водой, все дела.

– Аллергия у меня на них. – Я выдал это с самым серьёзным лицом. – Сыпью покрываюсь от одного слова. Скажешь «Мальдивы» – и всё, чешусь три дня.

Лера фыркнула.

– Дурак. – Она пихнула меня локтем. – Серьёзно, почему нет?

– Серьёзно – не лежит душа. Бывает же так. Вот не лежит, и всё. – Я пожал плечами. – Давай что-нибудь другое тёплое. Менее распиаренное.

Она посмотрела на меня ещё секунду, но допытываться не стала. Вернулась к экрану.

– Тогда… Шри-Ланка? Бали?

– Бали сейчас людно. Сезон.

– Какой ты привередливый. – Лера прищурилась. – Слушай, а Филиппины? Я где-то видела картинки – там островов тыща, белый песок, и народу почти нет в нормальных местах.

Я прокрутил в голове. Филиппины. Туда я в прошлой жизни как-то не добрался – не было дел, не было повода. Чистая территория, без воспоминаний, без вкуса той воды. То, что надо.

– О, вот это мысль. – Я кивнул. – Филиппины. Тепло, любой остров на выбор. И ни одной знакомой «лица» на тыщу километров.

– Тебя это, я смотрю, особенно радует.

– Меня это радует больше всего остального, – честно сказал я.

Дальше мы полезли искать, как это всё устроить, и тут начался цирк.

Лера, как человек деловой, первым делом нашла какого-то туроператора с красивым сайтом и формой «оставьте заявку, и наш менеджер подберёт тур мечты». Оставила. Через четыре минуты зазвонил её телефон.

Менеджер по имени, кажется, Кристина, начала с такого напора, что Лера отодвинула трубку от уха. Кристина предлагала пакеты. Пакеты были с перелётом, отелем, трансфером, страховкой, экскурсиями и почему-то обязательным посещением какой-то жемчужной фермы. Когда Лера сказала, что хочет просто виллу у моря и сама разберётся с остальным, Кристина обиделась и начала объяснять, что «индивидуальные туры – это очень рискованно, вы можете остаться без поддержки».

– А ещё у нас горящее предложение по Доминикане, – донеслось из трубки.

– Спасибо, не надо. – Лера сбросила, посмотрела на меня. – Они мне сейчас Доминикану впаривать начали. Я про Филиппины, они про Доминикану.

– Классика. – Я забрал у неё ноутбук. – Воронка продаж. Им неважно, куда тебя отправить, лишь бы пакет продать. Давай сами.

– А ты умеешь?

– Я умею бронировать жильё. Это, поверь, я освоил твёрдо.

Вот уж чего-чего, а это Максим Викторов делал в прошлой жизни тысячу раз. Правда, обычно за него это делали ассистенты, но логику процесса я знал назубок. Зашёл на нормальный сайт с виллами, вбил направление, поставил фильтры. Лера придвинулась, положила подбородок мне на плечо.

– Ого, – сказала она, когда пошли картинки. – Вот эта красивая.

– Эта без бассейна.

– Зачем бассейн, если есть море?

– Затем, что море иногда штормит, а бассейн всегда твой. И утром в нём никого, кроме тебя.

– Логично. – Она ткнула в другую. – Тогда вот эта, с бассейном.

– Эта далеко от воды. Полчаса пешком.

– Ну Гена! – Она засмеялась. – Тебе не угодишь. То бассейн, то море, то далеко, то близко.

– Я ищу идеал. Имею право, отпуск раз в десять лет у тебя как ни как.

– У меня раз в десять лет. У тебя, судя по всему, вообще впервые в этом теле.

Я хмыкнул. Знала бы она, насколько точно попала формулировкой.

Мы листали минут двадцать, спорили, отвергали. Одна вилла была шикарная, но с отзывом, где жаловались на комаров размером с воробья. Другая – идеальная по картинкам, но без отзывов вообще, что меня насторожило. Третья оказалась хороша всем, кроме цены, от которой даже я слегка крякнул – не потому что не потяну, а потому что Гена внутри меня всё ещё считал деньги по-серпуховски.

И наконец нашли. Небольшая вилла на берегу, отдельная, с маленьким бассейном и террасой прямо над песком. Отзывы хорошие, без комаров-воробьёв. Хозяин с нормальным рейтингом.

– Вот эта. – Лера ткнула пальцем уверенно. – Чувствую. Эта.

– Я тоже, – согласился я. – Бронируем?

– Бронируем.

Я заполнил данные, придержал на секунду палец над кнопкой.

– Слушай, а билеты-то есть на эти даты? – спохватился я. – А то забронируем дом, а долететь не сможем.

– Проверь!

Я открыл вторую вкладку, вбил даты, аэропорты. Перелёт был с пересадкой, длинный, но билеты имелись, и даже не за конские деньги.

– Есть, – доложил я. – С одной пересадкой. Часов пятнадцать в дороге.

– Пятнадцать часов. – Лера поморщилась. – Ну ничего. Зато потом дней десять ничего не делать.

– Десять дней?

– А что, мало? – Она вскинула бровь. – Я десять лет копила. Имею право растянуть.

– Имеешь, – согласился я и нажал «забронировать».

Подтверждение прилетело на почту через десять минут. Я показал ей экран. Лера тихо взвизгнула, обняла меня за шею и чмокнула в щёку.

– Едем! – выдохнула она. – Гена, мы реально едем!

– Едем, – подтвердил я. И поймал интерфейсом, как у неё внутри полыхнул янтарь – густой, золотой, с искрами, как от бенгальского огня. На языке у меня растеклась карамель пополам с чем-то шипучим, шампанским. Чистая, незамутнённая детская радость.

И мне от этой радости стало так хорошо, что я даже про холодную иглу Мальдив забыл.

Телефон у меня тренькнул, когда мы уже закрывали ноутбук, довольные собой, как два кота, объевшихся сметаны. Толян. Сообщение, не звонок.

«Шеф, не дёргайся, всё норм. Но тут серая машина с утра пару раз вокруг бокса покружила. Постоит, уедет, потом опять. Номер не разглядел, далеко. Может ничё. Решил сказать».

Я перечитал. Внутри что-то подобралось – аналитик поднял голову, отряхнулся, начал прикидывать. Серая машина у бокса. Дроздов? Орлов? Кто-то из людей Захарова продолжает пасти? Или просто клиент кружит, место ищет?

Лера заметила, что я залип в экран.

– Что там? – Голос у неё чуть напрягся. – Толян? Лампочка перегорела?

– Почти. – Я не хотел грузить её в такой вечер. Но и врать в открытую не стал. – Машина какая-то у сервиса крутится. Толян на всякий случай отписался.

Янтарь её подёрнулся серой рябью тревоги. Я этого не хотел.

– Это опасно?

– Это рутина. – Я набрал ответ Толяну. – В ЧОП позвони, предупреди – пусть глянут камеры и сделают пару лишних объездов за ночь. Номер если поймаешь – скинь. Сам не лезь, не геройствуй. Завтра буду'.

Отправил. Толян отбил большой палец.

– Всё, – сказал я, откладывая телефон экраном вниз. – Решил. ЧОП проверит, объедет лишний раз. Я не нервничаю, и ты не нервничай.

– Я не нервничаю. – Лера нервничала, её эмоции это выдавали. Но она сделала глубокий вдох, и рябь начала растворяться. – Я тебе доверяю. Если ты говоришь рутина – значит рутина.

– Рутина. – Я притянул её к себе. – А вот Филиппины – это не рутина. Это, считай, исторический момент. Бизнесвумен Валерия Сергеевна впервые за десять лет едет валяться на песке и ничего не делать.

– Звучит как угроза. – Она устроилась у меня под боком. – Я ж не умею ничего не делать. Через два дня начну тебе утренние совещания устраивать.

– Я тебя в бассейн закину. Прямо во время первого же совещания.

– И утопишь свой авторитет.

– Утоплю твой авторитет, – поправил я. – Грамотнее звучит.

Она засмеялась, мягко, уже сонно. Камин догорал, дрова осели, по углям пробегали последние рыжие змейки, здесь, на ковре перед камином, было тепло.

Через две недели – самолёт, пятнадцать часов, остров. Белый песок, ни одного знакомого лица на тыщу километров и женщина, которая впервые за десять лет позволила себе ничего не делать.

Глава 13

Лера уехала в начале девятого. Я довёл её до машины, поцеловал, постоял во дворе, пока Володина «Камри» не пристроилась следом за её кроссовером. Ворота закрылись, и стало тихо.

Я допил кофе на крыльце, глядя, как по брусчатке стелется утренний пар. Голова была пустая и лёгкая. Дела на сегодня не висели – ни Толяна, ни Захарова, ни флешки, ни Орлова. Редкое чувство. И раз уж выпал такой день, я знал, куда его потратить.

В Дубки.

По дороге заехал на рынок, набрал гостинцев. Колбасы хорошей, сыра, шпрот – бабушка их любила, хоть и ворчала, что баловство. Конфет «Коровка». Курицы, мяса, фруктов. Чай ей зелёный, который она почему-то распробовала после того, как я первый раз привёз. В багажник всё это легло горкой в нескольких пакетах, и я выехал на трассу с тем спокойствием, которое бывает, когда едешь не от чего-то, а к кому-то.

Дорога знакомая до последнего поворота. Воротынск, Романово, грунтовка через поле. «Киа» подпрыгнула на колдобине у въезда в деревню, и я сбросил скорость – тут хоть на тракторе аккуратно езди, всё равно растрясёт.

* * *

Маркиз встретил меня первым. Рыжий, наглый и толстый. Сидел на столбике у калитки, как часовой, и смотрел на машину с видом хозяина, к которому приехал курьер. Я вышел, и он соизволил спрыгнуть, потереться о ногу, басовито мявкнуть.

– Здорово, разбойник. – Я почесал его за ухом. – Мышей-то ловишь или только жрёшь что в миске?

Маркиз на оскорбление не ответил, пошёл к крыльцу, задрав хвост трубой.

Бабушка уже стояла в дверях. Маленькая, сухонькая, в платочке и тёплой кофте, хоть на улице и потеплело. Увидела меня – и лицо её разгладилось, пошло морщинками к глазам. Янтарь у неё всегда был тихий, ровный, как лампадка. Сейчас он вспыхнул чуть ярче, и на языке у меня осело что-то тёплое, печёное.

– Приехал. – Она не спросила, сказала. – А я с утра места себе не находила, всё к окну подходила. Чуяла.

– Чуяла она. – Я обнял её, осторожно, она ж как птичка, того гляди переломится. – Ты, бабуль, теперь меня насквозь видишь, я смотрю.

– А то. – Она отстранилась, цепко оглядела меня снизу вверх. – Ишь, рубаха какая. Опять с девкой своей был?

– С ней.

– Ну-ну. – Она поджала губы, но глаза смеялись. – Заноси давай, чего набрал. И руки мыть. Я карасей нажарила, как чуяла.

Я таскал пакеты в сени и косился на крышу. Жилины перекрыли на совесть – металлочерепица легла ровно, в цвет основной, шов к шву. Раньше тут в дождь капало в таз, бабушка говорила, что по ночам вставала переставлять. Теперь сухо.

– Крыша-то держит? – спросил я, разгружая колбасу на стол.

– Держит, держит. На той неделе ливануло – ни капельки. – Бабушка хлопотала у печи, переворачивала карасей на сковороде. – Хорошие мужики были, рукастые.

– Ну и хорошо.

Гортензии стояли у забора, прижились. Три куста, ещё голенькие после зимы, но с тугими почками. Бабушка их укрывала на заморозки – присылала мне голосовое, отчитывалась, как за детей. Я смотрел на них через окно и радовался.

Карасей бабушка нажарила в сметане, до того, что косточки размякли. Я ел, и оно ложилось внутрь так, как никакой суп-крем из тыквы не ложился. Простая еда, печка, кот трётся под столом, выпрашивает.

– Ну. – Бабушка подсела напротив, подперла щёку рукой. – Рассказывай. Как ты там, Максимушка.

Внутри у меня от этого «Максимушка» каждый раз что-то ёкало.

– Нормально, бабуль. Сервис растёт. С отцом вот общаюсь.

Она замерла.

– С каким отцом?

Я отложил вилку. Про это я ей толком ещё не говорил.

– С Гениным. Биологическим. Романов, Дмитрий Андреевич. Объявился. Через статью меня нашёл, ДНК сдали – всё сошлось. – Я смотрел, как она это переваривает. – Светлану, мать Генину, он в восемьдесят шестом в санатории встретил. Под Калугой. Не сложилось у них тогда. А теперь вот.

– Это ж надо. – Бабушка покачала головой. – Чужой отец у тебя нашёлся, родного-то у тебя не было. – Она глянула остро. – И как он тебе?

– Хороший мужик. Спокойный. Не лезет, денег не просит. Чаем меня поит с чабрецом, который ему сестра из Воронежа возит. – Я усмехнулся. – Дачу свою дал, я туда людей одних спрятал, кому помочь надо было. Не спросил даже, кого. Сказал – отдал, значит пользуйся.

– Стоящий, выходит. – Она кивнула своим мыслям. – Ты с ним не сторонись. Отец – он отец, какой ни есть. Кровь не водица.

Я не стал говорить, что во мне-то крови его нет, она в теле, а не в том «я», что сидит за столом. Бабушка это и так понимала, просто по-своему держала. Для неё я был Максимка, её внук, в чужом теле с чужим отцом. И этого ей хватало.

– Бабуль. – Я отодвинул тарелку. – Я тебя с девушкой все же хочу познакомить. С Лерой. Привезу как-нибудь.

Бабушка прищурилась. Янтарь у неё подёрнулся хитринкой.

– А привози. – Она поджала губы. – Погляжу на неё. А то знаю я этих городских. Одна вон с козой фотографировалась, тьфу.

Я чуть карасём не подавился. Марго. Бабушка её видела пару раз, мельком по сути, когда я – Макс – притащил её сюда сдуру в прошлой жизни. И запомнила навсегда – не по лицу, по той дурацкой фотосессии с козой у соседского забора, которую Марго устроила ради сторис.

– Лера не такая, – сказал я, отсмеявшись. – Лера серьёзная. Бизнес держит, текстиль. Десять лет в отпуске не была.

– Это ты мне зубы не заговаривай – серьёзная, бизнес. – Бабушка погрозила сухоньким пальцем. – Я тебе про человека толкую, а ты мне про бизнес. С козой та тоже небось серьёзная была, селфи свои щёлкала. Ты мне её привези, я сама гляну, что за птица. Со мной не схитришь.

– Не схитришь, – согласился я. – Привезу, бабуль. Честно.

– Вот и привози. – Она смягчилась, налила мне чаю. – И не такую, что фыркать тут будет на печку да на удобства во дворе. А то знаю.

Я рассмеялся, вспомнив как вела тут себя Марго.

* * *

Люда нарисовалась, как и положено, в самый неподходящий момент.

Я как раз пошел к машине, забыл пакетик с конфетами, когда от соседнего дома по дорожке зашлёпала она – в розовой кофточке (сразу вспомнился почему-то Киркоров), с банкой в руках. В этот раз смородина. Увидела меня, расцвела, прибавила шагу.

– Геннадий! А я думаю, чья машина! Смородинку вот несла, угоститься! – Она протянула банку, запыхавшись. – С сахаром перетёртая, своя, не магазинная.

– Спасибо, Люд. – Я взял банку, деваться некуда. – Бабушке отдам, она любит.

Раньше она бы вцепилась, начала расспрашивать, куда я да откуда, выпытывать про Серёгу. Теперь держалась осторожнее – после той истории, когда она чужому мужику на автостанции всё про бабушку выболтала, а я ей потом тихо, без крика, объяснил, что так делать нельзя. Поняла. Притихла. Но прицел не убрала, это я видел по тому, как она глазами стрельнула на мою рубашку.

– А Серёженька как? – не утерпела всё-таки. – Не приедет больше? У меня тут калитка скрипит, петли смазать бы.

– Калитку Дима смажет, – сказал я ровно. – Серёга занят, у него работы выше крыши.

– А-а. – Люда поскучнела, но ненадолго. – Ну Дима так Дима. Дима-то холостой?

Я мысленно хмыкнул. Вот же боеголовка самонаводящаяся.

– Женатый, – соврал я без зазрения совести. – Трое детей.

– Все у вас женатые. – Люда вздохнула с таким искренним горем, что я чуть не пожалел её. – Ну ладно. Бабушке привет. И смородинку, смородину отдай, я старалась, между прочим.

Она ушла обратно, розовая, как фламинго на снегу. Я постоял, посмотрел ей вслед и засмеялся про себя. Зараза предприимчивая.

Бабушка из окна всё видела. Когда я вернулся с банкой, она хихикала в кулак.

– Не сдам, – пообещала она. – Молчу как партизан. Хотя Людка-то баба не злая, дурная только. Ей бы мужика, она б и присмирела.

– Вот пусть кого другого присмиряет, – сказал я. – На моих не охотится.

* * *

Перед отъездом мы посидели ещё. Бабушка качалась в кресле, Маркиз лежал у неё на коленях, жмурился.

– Бабуль. Я на юг собрался. – Я сказал это и сам удивился, как буднично прозвучало. – С Лерой. На остров один, далеко. Дней на десять.

Она перестала качаться.

– На самолёте?

– На самолёте.

– Боязно. – Она перекрестила меня мелко, незаметно, рукой у груди. – Ты там осторожней. И в воду эту глубоко не лезь. – Голос у неё дрогнул. – Хватит с тебя воды-то.

Меня кольнуло. Она помнила. И теперь боялась за меня, как боятся за ребёнка, который однажды чуть не утонул.

– Не полезу, бабуль. – Я взял её сухую ладошку в свои. – Поваляюсь на песке, и всё. Глубоко – ни ногой. Обещаю.

– Обещаешь. – Она сжала мои пальцы неожиданно крепко. – Вы все обещаете. Ты вот тоже обещал звонить чаще, а сам раз в две недели объявляешься.

– Виноват. – Я и правда был виноват. – Буду чаще. Алиса твоя как, работает?

– Толковая девка, – оживилась бабушка. – Я ей с утра – погоду скажи. Она и говорит. И песни ставит, какие попрошу и фильмы вечером. А на ночь выключаю.

– Ну и правильно, выключай.

Я собрался уже к двери, когда она вдруг сказала тихо:

– Максим. Тут на той неделе опять чужой по деревне ходил. Не Людкин ухажёр, другой. У ларька стоял, у Вали спрашивал, кто да где живёт. Валя ему ничего, она глухая совсем, отмахнулась. А мне неспокойно.

Внутри у меня всё подобралось. Аналитик поднял голову, начал прикидывать. Иван? Люди Каспаряна перепроверяют легенду по второму кругу? Или совсем чужой, случайный?

– Как выглядел? – спросил я ровно, чтоб не пугать её.

– Да обнакновенный. Лет сорок, в куртке. Машина серая стояла у околицы. – Бабушка смотрела на меня внимательно. – Ты не темни. Это по твою душу?

– Может, и по мою. – Врать ей я не стал, она б всё равно учуяла. – Ты, бабуль, делай как договорились. Чужим – ничего. Я деревенский клиент, помогаю старушкам, и всё. Если кто настойчиво лезть будет – звони мне сразу, день или ночь.

– Поняла. – Она кивнула, серьёзная. – Я уж стреляная, не выдам. Ты себя береги, а я тут не пропаду. Маркиз вон сторожит.

Маркиз на своё имя приоткрыл один глаз и снова закрыл. Сторож из него был тот ещё.

Я обнял бабушку, прижался к платочку, который пах печкой и сушёными травами. Постоял так лишнюю секунду. Потом сел в машину.

В зеркале заднего вида деревня уплывала назад – зелёная крыша, рябиновый куст у калитки, маленькая фигурка на крыльце, машущая рукой. И где-то там кто-то всё-таки копал в сторону Дубков.

* * *

К Туле я подъезжал в седьмом часу. Солнце садилось, поле справа горело рыжим. Возвращаться порожняком было глупо, да и не хотелось оставаться наедине с мыслями про серую машину. Я включил агрегатор.

Заказ упал почти сразу. Тула, улица Льва Толстого – Чехов, две тысячи восемьсот. По пути мне, считай, прямо в нужную сторону. Я принял, доехал до адреса.

У подъезда стоял мужчина. Лет сорока двух, в тёмной куртке, с большой спортивной сумкой и какой-то картонной коробкой в руках. Я вышел, открыл багажник.

– В Чехов?

– В Чехов. – Голос глухой, ровный. Он уложил сумку, коробку поставил аккуратно, придержал. – Тут вещи, осторожно если можно.

– Без проблем.

Он сел назад. Я тронулся. И интерфейс, едва мы выехали со двора, наполнил салон.

Серое. Густое, застывшее серое, как остывший студень. Не вспышка, не острая нота – ровный тяжёлый фон, который заливал всё. Под ним глубже – синяя глубина, чистая тоска, океанская, без дна. А по самому краю тонкая ржавая ниточка. Злость. На себя, я это чуял по тому, как она загибалась внутрь, не наружу. На языке у меня осело солёное с горьким. Слёзы и пепел.

Горе. Свежее, ещё не отплаканное до конца.

Я вёл молча. В такие минуты лезть с разговором – последнее дело. Человек сам заговорит, если захочет.

Минут десять он молчал, смотрел в окно. Потом сказал, ни к кому:

– Отца хороню. Хоронил. На той неделе. Вот, квартиру разбираю теперь. – Он кивнул на коробку рядом. – Документы там его. Фотографии. Часы вот забрал. – Он покрутил на запястье ремешок. – «Восток». Старые. Он их сорок лет носил.

– Соболезную, – сказал я тихо.

– Угу. – Он отвернулся к окну. Ржавая ниточка в его ауре дёрнулась, разрослась. – Знаете, что самое… – Он не договорил. Помолчал. – Я к нему не ездил. Год не ездил. Ну, на праздники созванивались, по пять минут. «Как ты, пап». «Нормально, сын». И всё.

Я молчал, давал говорить.

– Всё откладывал. – Голос у него начал садиться. – Вот проект закончу – поеду. Ипотеку дотяну – поеду. На майские точно. Летом в отпуск к нему выберусь, на рыбалку, как он звал. Он же звал. Каждый раз звал. «Приезжай, Серёж, посидим, я карасей наловлю». – Он сглотнул. – А я: пап, дел много, потом. Вот потом и приехал. На похороны.

Синяя глубина в нём затопила всё. Я почувствовал, как у меня самого сжало горло – не от интерфейса, от своего. Потому что я это знал. Максим Викторов так же откладывал поездку к матери. «Вот закрою сделку, вот разгребу – съезжу». А она достала противень с яблочным пирогом из духовки в моём последнем видении, когда я захлёбывался на двадцати трёх метрах. И я понял там, под водой, что не доехал.

– Сколько вам? – спросил я.

– Сорок три.

– А отцу было?

– Семьдесят один. – Он усмехнулся горько. – Не старый совсем. Я думал, успею. Думал, он ещё долго. Они же всегда есть, родители. Фоном. Знаешь, что есть, и не дёргаешься. А потом раз – и звонок. И всё, фона больше нет.

Я молчал, потому что говорить «время лечит» или «вы не виноваты» в такие моменты – это плюнуть человеку в душу. Не виноват он был. Но и сказать это в лоб – не поверит.

– Сергей, – сказал я. – Вас же так зовут?

– Сергей. Да.

– Сергей. Можно я вам одну вещь скажу? Не утешение, я не умею утешать. Просто мысль.

– Скажите.

– Вы себя сейчас грызёте за то, что не ездили. – Я смотрел на дорогу, говорил ровно. – За каждое «потом». И будете грызть долго, я знаю. Но вы зря думаете, что отец считал ваши приезды. Что он сидел и зарубки делал – был сын или не был.

Он молчал, слушал.

– Он звал вас на рыбалку не потому, что ему карасей не с кем съесть. – Я аккуратно подбирал слова. – Он звал, потому что ему было приятно вас звать. Само то, что есть кого позвать. Сын, который где-то там живёт, ипотеку тянет, проекты свои ворочает. Понимаете? Вы у него были. Вы существовали. Он вами гордился небось, перед своими стариками хвастался – мой-то в Москве, при деле. Ему это грело душу. Не сами приезды. А то, что вы есть.

Ниточка ржавая у него дрогнула, начала истончаться.

– Вы себе сейчас придумали, что обокрали его. – Я качнул головой. – А вы его не обкрадывали. Он жил, зная, что у него есть сын. И умер, зная это. И часы вам оставил, а не соседу. Значит, для него вы были – главным. Не количеством визитов меряется. Тем, что вы – его.

В салоне стало тихо. Я глянул в зеркало. Он сидел, отвернувшись к окну, и плечи у него мелко вздрагивали. Плакал. Беззвучно, как мужики плачут – стыдясь и зажимаясь.

Я прибавил громкость на радио, чуть-чуть, чтоб дать ему звуковую ширму. Чтоб не чувствовал, что я слышу. Вёл и молчал.

Минут через пять он высморкался, откашлялся.

– Извините.

– Да за что. – Я пожал плечами. – Дело житейское.

– Нет, вы… – Он подался вперёд. Синяя глубина в нём всё ещё стояла, но серый студень начал сходить, а по краю проступило что-то светлое. Зелёное. Облегчение. Тонкое, первое. – Вы прямо в точку. Я ж себя месяц ем поедом. Сестра говорит – хватит, а я не могу. А вы вот сказали – и как-то… Дышать стало…

– Вы его любили, – сказал я. – Просто жизнь так устроена, что любовь свою мы откладываем на потом, как будто этого «потом» бесконечно много. А его всегда меньше, чем кажется. – Я помолчал. – Вы хоть это сейчас поняли. Многие и этого не понимают. Поедете теперь к своим – к сестре, к матери если жива, к детям своим – и не будете откладывать. Это отец вам напоследок подарил. Самый дорогой урок, какой бывает.

– Мать жива, – сказал он тихо. – В Чехове. К ней и еду. Думал, разберу квартиру и сразу обратно, дела. А теперь… – Он осёкся. – Теперь, наверное, останусь на пару дней. С ней побуду.

– Вот и правильно.

Дальше ехали почти молча, но молчание было уже другое. Не глухое серое, а такое, в котором человек переваривает что-то важное. Я чувствовал, как у него внутри медленно расходится узел.

* * *

В Чехов въехали в сумерках. Он назвал адрес – обычная пятиэтажка, во дворе детская площадка, у подъезда лавочка.

Я остановился. Он не спешил выходить. Посидел, держа на коленях коробку с отцовскими документами.

– Сколько с меня?

– Нисколько. – Я махнул рукой. – Сегодня бесплатно.

– Да вы что. – Он полез за телефоном. – Так нельзя, две восемьсот же вроде бы.

– Можно. – Я обернулся к нему. – Считайте, отец ваш заплатил. За то, что я вам про рыбалку напомнил. Поезжайте к матери, Сергей. И часы носите. Сорок лет он их носил – пусть теперь вы поносите.

Он смотрел на меня секунды три. Потом кивнул, сглотнул.

– Спасибо. – Голос сел. – Я… не знаю даже. Спасибо вам.

Он вышел, достал сумку, коробку. Постоял у подъезда. Потом обернулся, поднял руку – не помахал, просто поднял, как останавливают что-то важное. И пошёл к двери.

Я сидел, смотрел, как он заходит. В окне на третьем этаже зажёгся свет, и в нём мелькнул женский силуэт – мать, наверное, пошла открывать дверь. Я представил, как она сейчас её откроет, а он там, на пороге, с сумкой и отцовскими часами на руке. И как она его обнимет.

Откат накатил тут же. Виски сдавило, в глазах поплыло, по телу растеклась ватная слабость. Глубокий заказ получился. Я знал, что заплачу за него мигренью к ночи.

И всё равно сидел в темнеющем дворе, смотрел на горящее окно и думал про мать. Про яблочный пирог. Про то, что я-то к своей уже не доеду никогда – той жизни нет, того тела нет, той женщины давно нет. А вот этот Сергей – успел. Хоть к матери, да успел.

Идиот я был, Макс Викторов. Богатый идиот, который думал, что мать – это фон, который всегда есть. Хорошо хоть кому-то вовремя про это сказал.

Я завёл мотор. Виски ломило всё сильнее. До Серпухова полчаса, до дивана и таблетки. Я выехал со двора, и в зеркале заднего вида горящее окно на третьем этаже уплыло за угол.

Где-то там, наверху, мать обнимала сына. А я ехал домой, и впервые за долгий день заноза про серую машину в Дубках отступила куда-то на край. Потому что бывают вещи поважнее любой слежки.

Например, успеть.