Текст книги "Таксист из Forbes 6 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

Мы чокнулись – стекло о стекло, негромко.

– Я, между прочим, чуть не провалилась, – сказала она, подцепляя картошку. – Помнишь, ты вчера утром в лоб спросил: «Что ты задумала?» У меня внутри всё обмерло. Думаю: всё, вычислил, сейчас дожмёт.

– А снаружи?

– А снаружи я сказала «не скажу» и ушла пить кофе. Переговорная школа, Ген. Держать лицо при слабой позиции – это база, её на первом курсе ставят.

– Позиция у тебя была железная. Я даже близко не подобрался. Версий держал три, все мимо.

– Ну-ка, озвучь.

– Гости. Или новость по бизнесу. Третья была про сюрприз к отпуску.

– То есть собственный день рождения ты в список версий даже не внёс. – Она покачала головой с укоризной, за которой плескался смех. – Это даже трогательно. Запущенный ты у меня.

– Зато день у меня был продуктивный. Мы, пока ты уток сравнивала, мойку решили ставить. И кузовной цех, если завтра с мужиками сговоримся.

– Мойку. – Лера отложила вилку и прищурилась. – В гаражах, которые ты скупал, как грибы?

– В них. Два оказались живыми, грех простаивать.

– Империя растёт. – Она отсалютовала мне бокалом. – Смотри, довыбираешься между уткой и «Диагностом» – я ведь ревнивая. Ладно, сегодня про работу всё, лимит исчерпан. Сегодня ты именинник, а именинники о боксах не думают.

Я ел утку, слушал, как она рассказывает про битву с духовкой, у которой обнаружилось собственное мнение насчёт режимов, и ловил себя на ощущении, которое не мог назвать сходу. Потом назвал. За сорок два года той жизни и тридцать семь (уже выходит, что тридцать восемь) этой у меня впервые был день рождения, к которому человек готовился сам. Руками.

У Макса Викторова дни рождения проходили иначе. Снимали банкетный зал на двести человек, список гостей согласовывала Ира из приёмной. Подарки принимал специальный человек и составлял опись – потом по описи писали благодарности. Артур каждый год произносил тост про «плечо и локоть», и в этом тосте уже тогда стоило бы расслышать подтекст. Из двухсот гостей я лично знал десятка полтора, а рад был, пожалуй, двоим. После полуночи я уезжал с ощущением отработанной смены.

А тут – кривоватые флажки над камином. И утка, которую мучили три часа.

– Так, – сказала Лера, вглядевшись в меня. – Ты сейчас где был?

– Далеко. Уже вернулся. – Я отложил вилку. – Лер, у меня лет двадцать не было настоящего дня рождения. Чтобы вот так – стол, свечи, флажки, человек старался. Я даже растерялся, если честно. Не знаю, куда это положить.

– Никуда не клади. – Она сказала это просто, без нажима. – Носи с собой.

Помолчали. Свечи потрескивали, воск полз по подсвечнику медленными каплями.

– А в детстве как было? – спросила она. – Ну, дни рождения. Расскажи.

Тело ответило раньше меня. Откуда-то поднялась кухня с жёлтой клеёнкой, мама у плиты и пирог – яблочный, с трещинками по краю, который резали ещё горячим, хотя горячим нельзя. Я рассказал ей про этот пирог, про то, как ждал его с утра и как мама гоняла меня от духовки полотенцем, – и уже на середине рассказа перестал понимать, чья это память. У Гены была мама Светлана и жёлтая клеёнка. У Макса – своя кухня и свой пирог, который он видел в последний раз сквозь толщу мальдивской воды. Две памяти легли одна на другую и совпали почти по контуру. Выходило, что обе мои. Я решил не разбираться. Некоторые вещи от разборки только ломаются.

– Яблочный пирог, – повторила Лера задумчиво. – Запомню.

– Это была военная тайна, между прочим.

– Поздно. Ты бормотал – я запомнила. – Она поднялась. – Сиди. Сейчас будет самое страшное.

Самым страшным оказался торт. Она внесла его на вытянутых руках, как сапёр. Торт был домашний, щедро обмазанный кремом; левый борт заметно вело, и крем там лежал маскировочным слоем двойной толщины.

– Корж треснул, – сообщила Лера с достоинством. – Я его замазала кремом, как шпаклёвкой. Толян бы твой оценил технологию. Есть можно, я проверяла на себе ещё днём, до сих пор жива.

В центре торта горела свеча. Одна.

– Одна – это сколько? – уточнил я.

– Одна – это чтобы не считать. Возраст обсуждать не будем, у нас впереди отпуск, там все молодые. Дуй давай. И желание не забудь.

Я посмотрел на огонёк. Желание. Смешно: у человека, который полгода назад как бы умер, с желаниями теперь было туго – всё, что стоило желать, сидело напротив меня, стояло в боксе на Московском шоссе, качалось в кресле-качалке в Дубках и виляло хвостом на улице Ворошилова. Я пожелал, чтобы всё это уцелело. Целиком, без изъятий. И дунул.

Свеча погасла с первого раза. Хоть где-то я сегодня справился.

– Подарок! – спохватилась Лера и вытащила из-под дивана коробку, перевязанную лентой. – Чуть не забыла, представляешь. Весь сценарий репетировала, а кульминацию под диван засунула.

В коробке, под слоем бумаги, лежал фартук из плотной тёмно-синей парусины – с латунными пряжками и карманами, в которые ладонь входила целиком. У нагрудного кармана шла мелкая аккуратная вышивка в одну строчку: «ДИАГНОСТ».

Я держал его в руках и молчал секунд пять, что для меня разговорчивого – срок.

– Тот, что в кладовке, тебе короткий, – деловито объяснила Лера. – И он прабабушкин, между прочим, ему сто лет. А ты у меня готовишь чаще, чем я, надо было это как-то узаконить. Вышивку я заказывала у девочки в мастерской, она спросила, что такое «Диагност», я сказала – семейное.

– Семейное, – повторил я.

– Ну а какое ещё. – Она посмотрела на меня и чуть покраснела, первый раз за вечер. – Меряй давай.

Я надел фартук поверх рубашки и завязал тесёмки. Сидел он как влитой – она угадала и рост, и ширину, и всё остальное.

– А где главный подарок? – спросил я. – Носки где?

– Носки надо заслужить. – Лера обошла меня кругом, оценивая. – Носки – это высшая награда, её к юбилеям дают или только на двадцать третье февраля. Пока походишь так. Хорош, кстати. Утку в следующий раз готовишь ты, у тебя теперь и форма есть.

* * *

Посуду мы мыли вдвоём, толкаясь у раковины: она мыла, я вытирал, и на второй тарелке мы успели поспорить, куда ставится глубокая посуда в этом доме. Выяснилось, что глубокую посуду сюда ставлю в основном я, поэтому мой вариант и победил. Лера объявила это захватом территории и потребовала аренду. Я предложил платить утками. Это тоже был подарок, вот эта перепалка над мойкой, только его никто не заворачивал. Потом переместились к камину. Я сложил дрова, берёза занялась с третьей спички, Лера убавила верхний свет и включила музыку – негромко, из колонки в углу. Труба вступила издалека, неторопливо, и я узнал с первых тактов: Майлз. «So What».

– Запомнила, – сказал я.

– Я всё запоминаю, ты разве ещё не понял? Дату из паспорта, пирог яблочный, Майлза из машины. – Она села на ковёр, спиной к дивану, и похлопала ладонью рядом с собой. – Профессиональная деформация. В контрактах мелкий шрифт, в людях мелкие детали. Иди сюда.

Я сел рядом. Она подлила нам вина.

Огонь разгорелся и загудел ровно. Мы сидели плечом к плечу, говорили о ерунде – про ананасовые шорты, которые она грозилась выдать мне прямо в аэропорту, про то, что чемодан уже не закрывается и она рассматривает второй, про клеточки в календаре, которых осталось всего ничего.

– Что загадал? – спросила она вдруг. – Ну, на свече.

– Нельзя говорить. Примета.

– Хоть категорию назови. Деньги или любовь?

– Категория «чтобы всё это никуда не делось».

Она помолчала, глядя в огонь. Отсветы ходили по её лицу, и вино в бокале казалось почти чёрным.

– Хорошая категория, – сказала она наконец. – Я, пожалуй, присоединюсь. Задним числом можно?

– Тебе можно.

Потом разговор пошёл тише и реже, а паузы – длиннее и теплее, и в какой-то момент слова кончились совсем.

Она повернулась ко мне первой.

Интерфейс зашкалило. Янтарь вокруг неё загустел, как свежий мёд, по нему медленно покатилась глубокая оранжевая волна, от которой у меня самого повело голову, а сквозь всё это, как пузырьки в бокале, пробивались частые золотые искры. Читать это было уже незачем. Тегов у таких вещей не бывает, подсказки не требовались.

Наверх мы поднялись, не договорив какую-то фразу, и никто из нас потом не вспомнил, какую.

Камин догорал внизу без нас. Ночь была неспешная и целиком наша. Про такие ночи не рассказывают даже лучшему другу в бане, потому что слова отбирают у них половину.

Потом она лежала у меня на плече, и её волосы щекотали мне подбородок. За окном стояла глухая посёлочная тишина, где-то тикали часы, и я слушал, как её дыхание становится медленным и ровным.

– Спасибо тебе, Лер, – сказал я в темноту.

Она не спала. Улыбнулась – я почувствовал это щекой – и поцеловала меня куда-то в край подбородка.

– Это тебе спасибо.

– А мне-то за что?

– За то, что ты есть такой. – Она устроилась ближе и договорила уже совсем сонно: – Есть у меня.

Я лежал и смотрел в потолок, по которому плыли слабые отсветы от окна. В Серпухове стояла пустая тёмная квартира с кактусом. В сейфе на Тверской спал конверт с двумя подписями. Где-то дозревал Дроздов, а человек со вкусом морской воды листал свой блокнот в потёртой коже. Всё это никуда не делось и терпеливо ждало своей очереди.

Подождёт.

Двадцать седьмое апреля, отметил я, уже проваливаясь. Надо запомнить. У меня, оказывается, есть день рождения.

Глава 22

После дня рождения время сменило походку. До самолёта оставалось четыре дня, и каждый из них норовил вместить в себя двое суток. Утром я принимал сводку от Толяна, днём мотался по делам, таксовал, к вечеру возвращался в посёлок, где меня ждали ужин, Лера и чемодан, живший теперь посреди спальни на правах мебели.

В пятницу Толян позвонил раньше обычного.

– Шеф, у меня тут делегация. – На фоне гудел компрессор и переговаривались голоса. – Гриша с Саней бокс посмотрели, всё посчитали. Готов слушать или перезвонить?

– Готов. Давай на громкую.

Зашуршало, звук раздался вширь, и в трубке возник новый голос, басовитый и обстоятельный:

– Геннадий? Григорий. Мы с напарником по вашему первому боксу прошлись. Помещение годное: высота позволяет, пол ровный, ворота широкие. Из крупного нужен стапель, можно взять восстановленный, я знаю где. Споттер, сварочный полуавтомат, набор для правки и стойки под инструмент – это уже мелочь по деньгам. Ручной инструмент у нас свой, годами собранный. Покрасочную камеру сразу не потянуть, скажу честно.

– И не надо сразу, – сказал я. – Камера пойдёт вторым этапом. Начнём с рихтовки и подготовки, покраску организуем чуть попозже, когда большой ангар поставим. Клиенту важно одно: чтобы машину не гоняли по трём адресам, и этот вопрос мы ему закроем. По цифрам что выходит?

Гриша назвал сумму. Я прикинул: месячная выручка двух подъёмников. За полный цикл работ с жестью – смешные деньги.

– Теперь по условиям. Оформление белое с первого дня. Оклад плюс процент с заказ-наряда. Цифры Анатолий вам озвучил?

– Озвучил. – Гриша помолчал. – Геннадий, я вам так скажу. Мы у чеховского хозяина восемь лет отработали. За восемь лет он нам чайник в бытовку не купил, зато аренду поднимал шесть раз. Если у вас всё так, как Толя рассказывает, мы хоть завтра готовы.

– Завтра не надо. Отработайте у него по-человечески положенные две недели и хвостов не оставляйте. Нам с вами долго работать, начинать со скандала – плохая примета.

– Это по-нашему, – одобрил бас.

Толян снял громкую связь и забрал трубку себе:

– Ну, слышал сам. Мужики – золото, я таких в Чехове больше не встречал. Списки скинул тебе на почту, по мойке отдельным файлом: аппараты, пылесос, химия и вывеска, ее потом с твоей Олей обсудить. Там по бюджету вообще слёзы.

– Видел. Согласовываю, заказывай. – Я посмотрел на календарь в телефоне. – Толь, и последнее. Меня десять дней не будет в стране. Связь только через мессенджер и почту, и та с разницей во времени в пять часов. Поэтому командуй. Как эту неделю, только смелее.

– Понял. – Он посопел в трубку. – Отдыхай спокойно, шеф. Развалить дело за две недели я не успею, а вот мойку запустить постараюсь.

Я отключился и посидел, глядя в стол. Вот это и называлось дать добро: кузовной цех и мойка за одно утро перестали быть разговорами и превратились в списки с ценами и сроками. Аналитик внутри поставил галочки в двух графах и тут же потребовал третью, юридическую.

Ройтману я позвонил через час.

– Геннадий! Чем порадуете на этот раз?

– Отпуском, Герман Аркадьевич. Своим. Но сначала по делу: как там гаражи?

– Документы готовы, как и обещал. Договоры, оформление ваших жестянщиков, коды деятельности внесены. Заезжайте подписывать хоть завтра.

– Завтра до обеда и заеду. И просьба на две недели вперёд. Я улетаю далеко, связь без гарантий. Все текущие вопросы по «Диагносту» – держите, пожалуйста, связь с Анатолием напрямую. Он в курсе и ждёт. Если что-то потребует решения на месте, звоните ему и действуйте по обстановке. Доверенность на вас оформлена ещё с зимы.

– Помню. Сам же её и составлял. – Ройтман хмыкнул. – Итак, вы оставляете мне вместо клиента главного механика. Скажите хотя бы, что он расширяется медленнее вас, иначе я эти две недели не переживу.

– Он расширяется строго в пределах моих гаражей.

– Утешили. – В трубке шевельнулись бумаги, и голос стал более серьёзным. – По остальным вашим делам новостей нет, и это хорошие новости. Известная вам дама держит паузу и на резкие шаги пока не решилась. Её супруг дозревает – медленно, со скрипом, зато в нужную сторону. Летите спокойно, Геннадий. Юриспруденция любит отдохнувших клиентов: они реже подписывают глупости.

Оставался двор на Ворошилова. Ехать туда я не стал – серого седана никто не отменял, – зато позвонил Виталику. Тот выслушал вводную и принял пост по всей форме: Барону – кормёжка и компания, Тамаре Ильиничне – поклон и коробка конфет, переданная через него ещё на неделе. Про пса Виталик обещал докладывать голосовыми.

– Хоть каждый день, мне не трудно, – сказал он. – Псина эпохальная, мне он нравится. Хорошего отдыха тебе, Гена.

С таким тылом улетать было можно.

Вечером я позвонил в Дубки. Бабушка сняла трубку после второго гудка – она теперь держала телефон в кармане кофты, как заправский диспетчер.

– Генаша! А я как чувствовала. Мы тут с Алисой твою погоду смотрели. Она говорит, на островах твоих дожди возможны, кратковременные. Ты плащик взял?

– Лера взяла. Она взяла всё, ба. Если на острове случится дефицит, мы откроем торговлю.

– Вот и правильно, хозяйственная она у тебя. – В трубке скрипнула качалка, и я услышал этот скрип так ясно, как будто сидел рядом на деревяной лавке. – Ты, Гена, вот что. Ты там отдыхай по-настоящему, по-людски. Знаю я, как ты умеешь: с телефоном под подушкой. Море, говорят, любую хворь из человека вытягивает, если ему не мешать.

– Постараюсь не мешать.

– И Валерию свою не заставляй за тебя волноваться. Женщина в отпуске должна волноваться об одном: не сгорели ли у неё плечи. Всё остальное – забота мужика, только показывать её не надо.

– Бабуль, ты когда успела стать специалистом по курортам?

– А я, может, всю жизнь им была, только случая не выпадало. – Она посмеялась своим сухоньким смешком и вдруг посерьёзнела. – Езжай с богом, Геночка. Мы с Алисой тут покараулим. Она у меня знаешь какая сторожевая? Вчера частушки мне пела, а позавчера рассказала, отчего у соседки помидоры вянут.

– И отчего же?

– От жадности. Поливать надо, а у неё вода по счётчику. Это уже я сама добавила, Алиса до такого пока не додумалась.

Я отложил телефон с улыбкой, которая держалась на лице ещё минут пять. В Дубках всё стояло на своих местах: качалка скрипела, Алиса несла службу, помидоры вяли по объяснимым причинам. Можно было лететь.

* * *

Накануне вылета состоялось генеральное взвешивание. Лера принесла из кладовки рыбацкий безмен, зацепила крюком ручку чемодана и кивнула мне: поднимай.

– Тридцать два девятьсот, – огласил я, удерживая серебристый сундук на весу. – Лимит в бизнесе – тридцать на один чемодан.

– Безмен врёт.

– Безмен рыбацкий. Эти приборы если и врут, то в меньшую сторону, иначе их топят вместе с лодкой.

Лера села перед чемоданом на пол и открыла крышку с решимостью полевого хирурга. Два чемодана и она и я решительно брать не хотели. Поэтому, дальше начались переговоры, за которыми я следил с чистым наслаждением. Фен был извлечён, осмотрен и приговорён – «на вилле наверняка есть». Второе вечернее платье получило помилование в последний момент и переехало в мою ручную кладь. Туда же отправились аптечка, косметичка и мешок с обувью «на камни».

– У тебя в рюкзаке всё равно воздух и две футболки, – объяснила Лера, утрамбовывая. – Это называется оптимизация загрузки. Мы так фуры комплектуем.

– Меня сейчас комплектуют как фуру, я правильно понимаю?

– Ты идёшь лёгким догрузом. – Она встала, отряхнула колени и махнула мне: вешай. Безмен показал двадцать восемь восемьсот. – Видишь? И ничего не пришлось выбрасывать.

– Кроме моего рюкзака. Он теперь весит больше твоего чемодана.

– Зато у тебя спина сильная, я проверяла. – Она поцеловала меня в щёку и ушла еще раз перебрать косметичку.

Ночью, когда дом затих, я сделал последний обход по своему списку. Конверт с документами: паспорта, распечатки броней, страховки и запас наличных долларов. Телефон Толяна – в быстром наборе, телефон Ройтмана – там же. Билеты стояли в приложении ровными квадратиками: Москва – Дубай, Дубай – Манила, утренний перескок на Палаван местными авиалиниями.

Было в программе и ещё одно дело, которое ни в какой конверт не влезало. Несколько недель назад я начал разговор с людьми, которых на профильных форумах уважительно звали помогаторами. К вечеру накануне вылета разговор дошёл до конкретики: город, примерные дни, порядок сумм. Подробности знали двое – я и человек на другом конце переписки, подписывавшийся одной буквой K. Так этому и полагалось оставаться до самой Манилы.

Я закрыл ноутбук, посмотрел на спящий дом и пошёл наверх. Завтра начинался отпуск. Почти весь его маршрут был напечатан в бронях, и только один пункт существовал исключительно у меня в голове.

* * *

Такси пришло к шести утра, минута в минуту. Лера спустилась с крыльца в дорожном комбинезоне и с подушкой для шеи на локте, обернулась на дом и вздохнула коротко, по-хозяйски: всё ли выключила. Я загрузил чемодан в багажник, отметив про себя, что водитель за погрузкой наблюдал из салона. Явно безразличен к звездочкам в отзывах его агрегатора.

Водитель вообще попался молчаливый, из ранних, и всю дорогу до Шереметьево я боролся с профессиональной деформацией: перестраивался он поздно, тормозил рано, а печку выкрутил так, что Лера сняла куртку ещё на выезде из посёлка. На Симферопольке он влез в левый ряд за фурой и ехал там принципиально, копя за собой хвост. Я смотрел в окно и молчал героически. Лера, знавшая эту мою мимику наизусть, наклонилась к уху:

– Только не учи его жить. Он нас везёт в отпуск. Он хороший.

Чаевые я ему в итоге оставил. Цеховая солидарность выше придирок, да и хвост за нами рассосался без жертв.

Аэропорт встретил нас утренним столпотворением. Лера в очереди на регистрацию держала меня под руку и вибрировала от нетерпения, как струна. Интерфейсу даже напрягаться не приходилось: янтарь вокруг неё с утра стоял высоким золотым столбом, и пузырьки в нём шли уже сплошной дорожкой, как в откупоренном шампанском.

Чемодан лёг на ленту. Табло весов мигнуло и показало двадцать восемь девятьсот.

– Ага! – сказала Лера весам, мне и всей очереди сразу.

На досмотре праздник дал первую трещину. В недрах Лериного несессера инспектор обнаружил маникюрные ножницы и с казённым сочувствием сообщил, что дальше они не полетят.

– Им восемь лет, – сказала Лера. – Они со мной пол-Европы облетели.

– Значит, налетались, – философски ответил инспектор.

Ножницы ушли в прозрачный контейнер, к чужим штопорам и большим зажигалкам, как в братскую могилу. Лера проводила их скорбным взглядом и держала траур до самого дьюти-фри, где горе лечится быстрее всего.

Мне тем временем предстоял паспортный контроль, и вот к нему я подходил собранным. Устная ориентировка – вещь неофициальная, в базы погранслужбы ей дороги нет. Так говорила логика. Практика в лице девушки в стеклянной будке листала мой паспорт долго, на мой взгляд – втрое дольше нужного. Аналитик считал секунды и прикидывал варианты, один скучнее другого. На двадцать третьей секунде штамп ударил о страницу, и паспорт вернулся ко мне в окошко.

– Приятного полёта.

– Спасибо, – сказал я ей от всей души, чего девушка, конечно, оценить не могла.

Лера обнаружилась у парфюмерных стеллажей с тремя бумажными полосками в руке и четвёртой в зубах. К гейту она пришла с фирменным пакетом, новыми солнечными очками и полностью восстановленным душевным равновесием.

Зал ожидания гудел вполголоса. Я сидел и от нечего делать читал его Интерфейсом, как утреннюю газету. Пёстрый муравейник: у окна серо пульсировал немолодой мужчина, боявшийся летать и скрывавший это от жены; двое студентов светились дорожным азартом; ребёнок у гейта горел таким апельсиновым восторгом, что хоть подзаряжайся. Полгода назад я читал этим зрением угрозы. Сейчас – предвкушение чужих отпусков. Прогресс был налицо.

Объявили посадку, и Лера сжала мой локоть двумя руками.

– Всё, – сказала она. – Теперь точно летим. До последнего не верила, что работа отпустит.

* * *

Первый борт шёл до Дубая пять часов, стюардесса заглянула в наши посадочные и повела нас налево – туда, где кресла стоят широкие, как домашние. Мы уселись в комфортные места бизнес класса, Лера вытянула ноги во всю длину и застонала от удовольствия.

Кресло и вправду оказалось отдельной страной: ниши, кнопки, собственная лампа и спинка, уезжающая в полноценную кровать. Перед взлётом принесли шампанское и горячие полотенца.

Взлет и пару часов полета мы проболтали ни о чем и обо всем, а потом принесли обед на белой скатерти, и Лера исследовала его по всей методике санитарного инспектора. Придраться не вышло ни к чему, о чём она сообщила мне с ноткой растерянности: рыба таяла, соус был честный, зелень хрустела, а десерт хотелось украсть в дорогу. Претензия нашлась одна – хлебная булочка, тёплая до неприличия.

Про себя я улыбался всему этому дольше, чем показывал. Максим Викторов последние пятнадцать лет не летал ничем, кроме собственного борта, где имелись спальня, душ и повар, – и не запомнил из тех перелётов ни одного: небо за иллюминатором проходило по разряду обоев, а бизнес-класс обычной авиалинии показался бы ему понижением в должности. Для Гены-таксиста это же кресло было праздником, который случается раз в жизни и то не у всех. Я сидел ровно посередине между этими двумя и был доволен за обоих. Рядом, отвоевав иллюминатор, сидел любимый человек – такого не водилось у обоих моих предшественников, вместе взятых.

В Дубае нас ждали три часа пересадки и целый стеклянный город вместо аэропорта: пальмы в кадках, золото витрин, женщины в абайях, мужчины в белоснежных кандурах и чемоданы всех стран мира между ними. Лера отвела на витрины ровно полчаса – «по регламенту», – и первой остановкой стала стойка с финиками: сортов тридцать, витрина на изучении, как на оптовой базе. Маленькая коробка с орехом внутри обошлась в цену хорошего аккумулятора и была признана достойной. А вот у соседней витрины, где пирамидой стояли толстые плитки в глянцевых обёртках, Лера притормозила и прищурилась, как на знакомого рецидивиста.

– О. Дубайский шоколад. На родине, в естественной среде.

– Тот, про который весь интернет?

– Тот. Мне его в Москве дарили, за неприличные деньги: фисташка, хруст на всю комнату. Съела и сижу думаю – и что? Ждала откровения, получила батончик с обложкой. Проверим оригинал: вдруг в Москве была подделка.

Оригинал был куплен, надкушен тут же, у витрины, и приговорён за четыре секунды.

– Ничего не поменялось, – объявила Лера мрачно и удовлетворённо: гипотеза подтвердилась. – Распиарен сильнее, чем вкусен. Финики честнее: они хотя бы не притворяются событием. Всё, вопрос закрыт.

Остаток пересадки мы провели в бизнес-зале – отдельная планета с приглушённым светом, коврами, глубокими диванами и буфетом длиной с перрон. Кофе здесь не стоил ничего, и пить его, не переводя в чьи-нибудь зарплаты, оказалось неожиданно приятно. Лера собрала тарелку по принципу «всего по чуть-чуть, я только посмотреть», одолела треть и сдалась. Мы нашли диван в тихой зоне у окна, и через десять минут она сползла головой мне на плечо и уснула посреди собственной фразы про какой-то водопад из списка обязательного.

Я сидел, караулил её сон и смотрел на огни рулёжек. Максу в этом аэропорту полагался отдельный коридор и человек с табличкой. У меня теперь имелось то, чего Максу не полагалось ни в одном коридоре мира: спящий на плече тёплый человек. Обмен я считал удачным и пересматривать его не собирался.

Второй борт уходил ночью. Кресла разложились в две настоящие кровати, и салон затих под пледами. Лера убрала перегородку между нашими местами, повозилась и уснула поперёк всех замыслов конструкторов – головой на моём плече, доверчиво и сразу, как умеют спать люди с чистой совестью и хорошим адвокатом. Рука моя затекла на втором часу. Я не пошевелился до самого рассвета: в прошлой жизни за такую ночь я отдал бы любой из своих портфелей, только тогда я об этом ещё не догадывался.

Не спалось мне по-хорошему. Я лежал в полутьме, слушал ровный гул двигателей и перебирал прошедшие полгода, как бабушка перебирает гречку: сгоревший сервис, ячейка на вокзале, Толян с его золотыми руками, Дубки, Романов с его чаем, Лерин дом с камином. Из всего этого собралась жизнь, и она сейчас летела над океаном со скоростью девятьсот километров в час, посапывая мне в плечо.

Где-то на середине океана мысль всё же свернула на Манилу. Я дал ей минуту, не больше. Схема была продумана по всем узлам: люди проверенные, суммы разбиты, пути отхода намечены, а репутация в той среде нарабатывается годами и теряется за одного обманутого клиента. Аналитик прошёлся по плану, придраться не нашёл к чему и получил разрешение на отдых.

Стюардесса прошла по проходу с водой; я взял стаканчик и посмотрел на Леру. Во сне она хмурилась чему-то и крепче перехватывала мой рукав, как ребёнок перехватывает варежку. Я накрыл её руку ладонью, и морщинка между бровями разгладилась. Интерфейс тут был ни при чём. Некоторые вещи читаются сами по себе.

Под утро экран на спинке кресла показал, что океан внизу кончается. Начинались Филиппины.

– Лер, – тихо позвал я. – Просыпайся. Такое нельзя проспать.

Она вынырнула из пледа, сонно моргнула и прилипла к иллюминатору. Внизу, в рассветной дымке, из бирюзовой воды поднимались острова – десятки, сотни зелёных горбушек в белой окантовке прибоя, разбросанных до самого горизонта. Между ними ходили длинные тени облаков, вода меняла цвет от чернильного на глубине до салатового на отмелях, а кое-где сквозь неё просвечивали рифы, обведённые по контуру, как рисунок тушью.

– Ген, – сказала Лера, не отрываясь от стекла. – Ген, ты это видишь? Их же миллион.

– Семь тысяч сто с чем-то, – сказал я. – Читал в путеводителе. На все не успеем, придётся выбирать.

– Давай начнём с того, где наша вилла. – Она повернулась ко мне, и глаза у неё сияли совершенно по-детски. – А то я сейчас потребую посадку прямо здесь.

Самолёт накренился, заходя на Манилу, и острова поплыли под крыло. Город показался позже – громадный и дымчатый, распластанный по берегу залива на сколько хватало глаз. После островной акварели он выглядел наброском другого художника.

Сели мягко. Салон зааплодировал, Лера присоединилась, я тоже похлопал – лётчик заслужил. За бортом обещали плюс тридцать два, и жара чувствовалась уже через стекло рукава, честная и тропическая, с росой на стёклах.

Телефон поймал сеть ещё на рулёжке и завибрировал очередью уведомлений. Толян прислал фото: ворота первого бокса нараспашку, внутри свежая побелка и Палыч с блокнотом. Подпись гласила: «Работаем, шеф». Виталик отчитался голосовым: у Барона всё штатно, съедена миска и половина Тамариного оладья.

А между ними стояло сообщение с незнакомого номера с кодом, которого я раньше не видел. Три строчки на английском:

«Confirmed. Manila. Ping one day ahead. – K.»

– От кого это в такую рань? – Лера заглянула мне через плечо, поправляя сумочку.

– Экскурсии подбираю. – Я убрал телефон в карман. – Тут, говорят, есть места, ради которых стоит на день вылезти из океана.

– Вылезем, – легко согласилась она и потянулась за рюкзаком. – Но сначала в него надо залезть. Веди меня к пальмам, Гена.

Мы шагнули в мокрую духоту чужого утра, и с каждым шагом Москва с её дождями и серыми седанами отставала от нас ещё на тысячу километров. Впереди лежали дни, расписанные в бронях и путеводителях, – все, кроме одного пункта. Тот значился только у меня в голове и в трёх строчках от человека, подписывающегося буквой K.

Я тогда ещё не знал, во что развернутся эти три строчки. И, пожалуй, правильно, что не знал: некоторые двери надо открывать отдохнувшим.