Текст книги "Таксист из Forbes 5 (СИ)"
Автор книги: Ник Тарасов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)
И я почему-то был уверен, что это человек Захарова.
Логично. Майор за два часа пробил меня по базам, прежде чем встретиться в парке. Взял у непонятного таксиста папку с компроматом федерального уровня и отпустил его жить дальше. Конечно, он повесил на меня наблюдение. Иначе он был бы не майором СК по особо важным, а идиотом. Ему надо знать, с кем я встречаюсь, не побегу ли я к Каспаряну, не сольюсь ли, не пропаду ли с таким материалом. «Шкода» начала слежку за мной где-то по дороге и встала ждать, пока я закуплюсь продуктами.
Я посидел ещё секунд десять, спокойно дочитал пустую переписку, убрал телефон. Вышел, запер машину, не глядя в сторону «Шкоды», и пошёл в магазин.
Внутри, катя корзинку вдоль полок, я подбил в уме картинку – и она мне, честно говоря, не очень понравилась.
Вокруг меня теперь было три кольца.
Первое – захаровский серый. Свежий, аккуратный и, что немаловажно, профессиональный. Этот наблюдает за мной, потому что я сам пришёл к нему с инфой с флешки и сам подставился под его интерес. Условно дружественный. Условно.
Второе – притихшие люди Ивана. Сняты с горячей линии, но не исчезли. Каспарян держит меня в списке отложенных задач, и стоит швейцарскому пожару чуть притухнуть, как Иван снова нарисуется у подъезда с новым «предложением, а не ультиматумом».
И третье, которое я не видел, но не мог исключать. Дроздов с его проверками и шестёрками. Или, того хуже, Орлов – бывший полковник со стальной ровной аурой и сетью из двенадцати сервисов, который уже один раз подослал ко мне «клиента» на чёрном «Лексусе». Этих я в упор не засекал, но отсутствие сигнала ещё не значит отсутствие наблюдателя. Хорошая наружка как раз тем и хороша, что не фонит.
Я взял с полки пачку риса, кинул в корзину. Молоко, яйца, хлеб, бекон – раз уж распробовал. Зелень. Кофе. Посмотрел на фрукты… Лучше возьму на рынке.
Три кольца. Серпуховский таксист Гена Петров, который чинит «Матизы» деревенским тёткам и кроет крыши бабушкам, оказался под колпаком сразу у трёх контор, и каждая считает, что играет с ним свою отдельную партию, не подозревая про остальных. Смешно, если так-то. В прошлой жизни Максима Викторова пасли деловые разведки конкурентов, а тут – следователь, безопасник убийцы и пара провинциальных феодалов. Масштаб упал, суеты прибавилось.
Я расплатился, вышел с пакетом. «Шкода» стояла там же. Силуэт не шевелился. Я загрузил пакет в багажник, сел за руль, завёл мотор.
И поймал себя на странном спокойствии. Не на том, которое от тупости, а на том, которое от ясности. Когда видишь доску целиком – пусть даже на ней против тебя играют три разных цвета, – это всё равно лучше, чем когда ходишь вслепую. Захаровский серый мне сейчас, по большому счёту, не враг: пока он работает по Каспаряну, мы с ним временно в одной лодке. Иван же заморожен. Дроздов и Орлов выжидают.
У меня появилось окно. Узкое, сквозное, но окно.
Я тронулся, вырулил со двора. В зеркале тёмно-синяя «Шкода» неторопливо снялась с места и пошла за мной – в сотне метров, грамотно, не приклеиваясь. Я не стал ни ускоряться, ни тормозить. Пусть едет. Захарову полезно знать, что серпуховский таксист после переговоров с тремя конторами поехал не к журналистам и не к Каспаряну, а домой – раскладывать пакет с продуктами.
Самая скучная слежка в его карьере, надо думать.
Я свернул на Ворошилова, и джаза в голове не было – но настроение всё равно держалось ровное. Три звонка с утра, омлет с беконом, новый транш на вкладе, ботинки, которые не текут, и три кольца наблюдения за спиной.
Неплохо для одного утра.
Глава 14
К «Диагносту» я подъехал в начале одиннадцатого. Солнце уже разогнало утреннюю серость, на бетонной площадке перед боксами подсыхали лужи, и от них поднимался лёгкий парок. Возле бокса стоял Палыч, видно, что только подошел – с пакетом из пятерочки в руках и при моём появлении обернулся.
– О, Геннадий. Доброе утро.
– Доброе, Игорь Палыч.
И я вдруг ему обрадовался. Без причины, просто так. Сухонький дед в старой клетчатой рубахе, поверх – синяя жилетка, на носу очки в роговой оправе, перемотанные на дужке синей изолентой. Интерфейс мягко подсветил его ровным жёлто-золотистым теплом, без единой серой нотки. Он мне тоже радовался. И не только мне – он смотрел на свои боксы, на новую вывеску, на снующих внутри Диму с Мишей, и в нём светилось тихое удовлетворение человека, чьё хозяйство наконец-то приносит пользу, а не стоит в запустении.
– Палыч, у меня к тебе пара вопросов есть.
– Дак спрашивай, чего ж не спросить.
– Пойдем внутрь.
Мы зашли в бокс. Толян с Серегой увидев нас кивнули, каждый был занят своим делом. Мы с Палычем зашли в подсобку.
– Ты соседей по боксам знаешь? Которые тут вокруг.
– Конечно знаю. – Он усмехнулся, и сетка морщин разбежалась к вискам. – Мы ж тут все вместе кооператив открывали, лет тридцать назад. Гаражный. Я тогда ещё на «Металлисте» работал, ведущим инженером. Молодой был, шустрый. – Он махнул рукой. – А потом кто разъехался, кто помер, кооператив развалился. Каждый свой кусок земли приватизировал. Кто-то до сих пор в аренде сидит, не переоформил, ленится. Но людей знаю всех. Да ты сам глянь. – Он кивнул на ряд построек за моими боксами. – Дунь – и сложатся. Стоят, ржавеют. А в чём вопрос-то?
– А вот про те и спрашиваю. – Я кивнул подбородком. – Которые рядом с моими. Штуки четыре-пять.
Палыч прищурился, посмотрел на меня поверх очков.
– Про те, что на ладан дышат, говоришь? – Он хмыкнул сам себе. – Чую мысль у тебя какая-то важная, Гена… Пошли-ка чайку бахнем. Стоя такое не обсуждают.
– Ну пошли.
* * *
В подсобке я заварил два чая – ему покрепче, как он любит, себе послабее. Сахар Палыч сыпал от души, три ложки, и долго звякал ею о стенки эмалированной кружки. Я подождал, пока он сделает первый глоток.
– Так вот, Палыч. Думаю я расширяться.
– Это я уже понял. – Он поставил кружку на колено. – По глазам твоим понял ещё месяц назад. Шиномонтаж запустил, оборудование космическое завёз. Тесно тебе тут будет скоро.
– Будет. – Я кивнул. – Гараж твой я не трогаю, знаю, что продавать не хочешь, и не прошу. А вот соседние, если сгодятся… Мне их под себя забрать, переоформить по-человечески и сделать один большой ангар. На несколько въездов. Чтоб и ремонт, и диагностика, и шиномонтаж – всё под одной крышей, но в разных зонах.
Палыч слушал, кивал, дул на чай.
– А тебе, – продолжил я, – думаю долю выделить. Чтоб по-честному. Земля-то всё равно твоя рядом, и ты тут хозяин с тридцатилетним стажем. Или в штат оформить, платить как за аренду плюс сверху. Как сам захочешь. Порешаем же?
Он молчал с минуту. Смотрел в кружку, потом на меня. В ауре у него ходило что-то тёплое и неторопливое – он не торговался, он просто переваривал, что его дряхлое железное хозяйство кому-то всерьёз нужно.
– Порешаем, Гена. – Он наконец поднял глаза. – Ты мужик правильный. Вижу, что не кинешь. За месяцы эти насмотрелся, как ты дела ведёшь. – Он отхлебнул. – С теми гаражами я тебе помогу. Кто хозяева, к кому идти – всё расскажу. Половина и рада будет сбагрить, им эти развалины как чемодан без ручки.
– Вот и хорошо.
– А ещё какой вопрос был? Ты ж сказал – пара.
Я отставил кружку.
– Ты не знаешь, есть на примете мужики по крышам? Кровельщики.
– По каким крышам? – Палыч сдвинул брови. – Тут? У боксов?
– Да нет. Обычной. Дом перекрыть. Точнее, над сенями перестелить, подтекает.
Палыч задумался всерьёз. Снял очки, протёр их полой рубахи, снова надел.
– Знаешь, а есть. – Он покивал. – Только они тульские. Не знаю, поедут ли в Серпухов, далеко им. Тебе проще на «Авито» какое поискать, тут полно объявлений. Только смотри, отзывы у живых людей спрашивай. Позвони заказчикам прежним, расспроси, как сделали, не текёт ли потом. А лучше съезди да глянь работу вживую, на фотках любой дурак красиво нарисует.
Я поставил кружку на стол.
– Палыч, погоди. Так мне как раз под Тулой и надо.
Он удивлённо поднял голову.
– Под Тулой?
– Бабушка там живёт одна. Как раз километров двадцать от Тулы.
Палыч помолчал, переваривая, потом полез в нагрудный карман жилетки за телефоном. Кнопочный, старый, с поцарапанным экранчиком. Он долго тыкал в него корявым пальцем, листал контакты, шевелил губами.
– Вот. – Он повернул ко мне экран. – Жилин. Пётр Иванович. Звони, скажи, что от Палыча. Семья. Знаю их лет двадцать. Отец и два сына. – Он назидательно поднял палец. – Делают чисто. Хорошо делают, как для себя. Не халтурят, за копейкой не гонятся.
– А по деньгам как?
– По-божески. Газель своя, металл берут оптом, в Туле у них знакомый на базе сидит, без накруток отпускает. С тебя – материал по факту да работа по человекодням. Там сам с Иванычем перетрёшь, он мужик честный, лишнего не возьмёт.
Я переписал номер себе в телефон.
– Спасибо, Палыч.
– Да на здоровье. – Он допил чай, крякнул, поднялся. – Бабушке-то крышу починить – святое дело.
Я вышел из подсобки на воздух, набрал Жилина. Тот ответил на третьем гудке – голос густой, неспешный, с этой особой деревенской основательностью, когда человек сначала доделывает дело руками, а потом уже подносит трубку к уху.
– Алё.
– Пётр Иванович? Здравствуйте. Я от Игоря Палыча, по поводу крыши.
– А, от Палыча. – Голос потеплел. – Здравствуй. Чего у тебя?
Я объяснил. Дом в Дубках под Тулой, перекрыть над сенями. Площадь примерно тридцать квадратов. Старый шифер, обрешётка, судя по всему, уже подгнила. Хочу капитально, на совесть.
– Так, может, всю крышу перекрыть? – сразу спросил Жилин. – Если обрешётка труха, то она ж по всему скату труха.
– Нет, основную крышу недавно перекрывали, она новая, зелёная. А вот над сенями, видать, руки тогда не дошли. Там только подлатано.
– А, ну тогда понятно. – Он замолчал на секунду, я слышал, как он что-то прикидывает. – Тебе профлист или металлочерепицу? Цвет какой? Водосток нужен? Обрешётку с стропилами смотреть будем, может, и их менять. И как туда подъехать, Газель пройдёт?
Я честно сказал, что в шифере и стропилах не специалист от слова совсем. По машинам – пожалуйста, а тут – решайте по факту, на месте. Бюджет в разумных пределах, но на материалах не экономить. Подъезд нормальный, грунтовка, по сухому Газель пройдёт спокойно.
– Грамотно рассуждаешь, – одобрил Жилин. – Не лезешь, куда не смыслишь. Уважаю. Значит так. Мы сегодня к вечеру подъедем, глянем, замерим, смету тебе на месте набросаем, ты тоже подъезжай, покажешь что там и как. Если по деньгам сойдёмся – завтра с утра привезём металл и начнём. Дня за два управимся, крыша-то небольшая.
– Отлично.Тогда вечером буду там, встречу вас.
– Ну и добро. Адрес скинь эсэмэской. Дубки, говоришь? – Он чему-то усмехнулся в трубку. – Знаю те края.
И отключился. Я постоял, посмотрел на телефон. Машина закрутилась без раскачки, как хорошо смазанный механизм. Скинул ему адрес, потом открыл переписку с бабушкой и набрал большим пальцем: «Бабуль, приеду вечером с мужиками. Крышу над сенями посмотрим, а завтра менять будем. Не пугайся, всё хорошо».
Ответ пришёл голосовым через пару минут. Я поднёс телефон к уху, и оттуда полился её надтреснутый, родной голос:
– Вот ить, лишь бы потратиться тебе. И так уж всего навёз, девать некуда. Ну приезжай, конечно, Геночка. Буду ждать.
Я улыбнулся.
* * *
Мужиков я собрал в боксе у подъёмника. Толян как раз выкатывался из-под чьего-то «Хюндая», Серёга подавал ему ключ, Дима протирая руки зашел из своего бокса.
– Так, бригада. Слушаем сюда. У меня командировка на пару дней. Может, на три.
Толян выпрямился, потянулся, хрустнул спиной.
– Куда на этот раз, шеф?
– В Дубки. Крышу над сенями перекрывать буду, мужиков из Тулы нанял.
Толян хмыкнул, переглянулся с Серёгой, и я уже понял, что сейчас прилетит.
– В Дубки, значит. – Он растянул губы в широкой ухмылке. – Серёг, слыхал? Шеф в Дубки едет.
Серёга мгновенно покраснел, опустил голову, сделал вид, что страшно занят ветошью.
– Толян, ну хорош, – пробормотал он.
– А чё хорош? Я ничё. – Толян развёл руками с самым невинным видом. – Я только говорю, шеф, ты там это… у Люды-то варенья малинового для Серёженьки прихвати. А то парень сохнет, по ночам не спит. Банку, две. Сколько унесёшь.
Дима фыркнул в станок. Уже наслышан про Люду. Серёга стал цвета спелого помидора и пробурчал что-то про то, что он эту малину видеть больше не может.
– Учту, – серьёзно кивнул я. – Если Люда нарисуется – всё варенье твоё, Серёг. Лично доставлю.
– Да ну вас, – буркнул он, и все заржали.
Я дал расклад. Толян за главного, держит общую загрузку. Серёга на подхвате. Дима тащит шиномонтаж, сезон, переобувка валит валом. Миша по будням после школы – метёт, подаёт, учится потихоньку.
– Связь будет, – сказал я. – Но реже. Там сеть ловит через раз. Если что-то серьёзное – звоните, отвечу или перезвоню.
– Да разберёмся, шеф, – махнул Толян. – Не первый раз. Езжай спокойно, Лю… бабушке привет.
Я уже выходил, и по дороге написал Лере. «Уеду к бабушке на два-три дня. Крышу будем перекрывать. Связь будет, но реже».
Ответ прилетел быстро, она, видимо, сидела в телефоне между переговорами. «К той самой бабушке? Передавай ей привет. И береги себя. И её».
«Да, к той. Передам. Ты тоже себя береги».
«Целую».
Я убрал телефон в карман, сел в «Киа», завёл мотор. Заскочил на выезде в Ленту, прикупил бабушке продуктов, потом подумал было взять попутчика до Тулы, чтоб не гнать порожняком, открыл агрегатор – но заказов в нужную сторону не было. Ни одного. Ну и ладно. Поеду один. Иногда час тишины в дороге дороже трёх тысяч с заказа.
* * *
Дорога легла под колёса ровно. Я выехал из Серпухова, проскочил ДПСников, стоявших на выезде, и город остался позади. Пошли поля, ещё голые и бурые. Небо слегка затягивало, но без дождя – так, ровная серая пелена, спокойная.
Я не включал ни джаз, ни радио. Просто катил под шум резины, и голова прокручивала день. Палыч и покосившиеся гаражи, которые вдруг превратились в план на расширение. Жилин с густым голосом. Бабушка, которая ждет. И где-то в этом всём – Лерино «целую», лёгкое, как пёрышко.
Интерфейс молчал. В пустой машине, на пустой дороге, ему нечего было ловить, он дремал, давая голове отдых. Я ехал, и тело Гены, привыкшее к этой баранке за годы таксования, вело машину само, без моего участия, а я думал.
В той жизни у меня была недвижимость на четырёх континентах. Пентхаус, который я толком не успел обжить. Вилла на Сардинии, куда заглянул дважды. А теперь я еду перекрывать тридцать квадратов крыши над бабушкиными сенями, и это почему-то важнее любой виллы.
К Дубкам я подъехал ближе к шести вечера. Свернул с асфальта на грунтовку, машину чуть качнуло на колдобинах, я сбросил до сорока. Проехал мимо колонки, мимо дома Корниловых с горящим окном, и притормозил у знакомой калитки с подвязанной мной же когда-то рябиной.
Маркиз сидел на столбике. Рыжий, толстый, важный, как директор сельпо. Едва я вылез из машины и хлопнул дверью, кот спрыгнул, прошествовал ко мне через подсыхающую лужу, обнюхал и без всяких предисловий уселся прямо на мой ботинок. Прижался тёплым боком к щиколотке и заурчал.
– Ну здравствуй, хозяин территории, – сказал я ему. – Скучал, что ли?
Маркиз только сильнее заурчал и потёрся ухом о штанину.
Дверь дома скрипнула, на крыльцо вышла бабушка. В наброшенной на плечи серой пуховой шали, маленькая, сухонькая, в неизменном платочке. Прищурилась на меня против солнца.
– Приехал, родной. – Она засеменила вниз по ступенькам. – А я тебя только к ночи ждала.
Я шагнул навстречу, обнял её. Она была тёплая и маленькая, пахла печным дымом и какими-то сухими травами. Интерфейс мягко погладил меня изнутри – её аура светилась ровным золотом, и золота этого, я отметил, стало заметно больше, чем несколько месяцев назад. Гуще и теплее. Тонометр, гортензии, Алиса, мои наезды – всё это сложилось во что-то хорошее. Внутри у неё стало спокойнее. И от этого спокойнее стало и мне.
– Похудел ты, Геночка. – Она отстранилась, оглядела меня снизу вверх, цепко, как только бабушки умеют. – И бледный какой. Не ешь там ничего в своём Серпухове, поди. Всё на бегу.
– Ем, бабуль. Сегодня вон омлет с беконом жарил. Объедение.
– Омлет. – Она поджала губы. – Разве это еда мужику. Пойдём в дом, котлетки готовы почти.
* * *
Я успел занести из машины пакеты – продукты, гостинцы, новую упаковку «Микардиса», – и разложить всё по местам, когда с улицы донеслось рычание мотора. Я выглянул в окошко сеней. К дому, осторожно переваливаясь на колдобинах, подъехала старая тёмно-синяя «Газель» с прицепом. Фары полоснули по забору.
– Это мужики, бабуль. По крыше. Я выйду.
Из кабины выбрался сам Пётр Иванович – широкий, плотный, в брезентовой куртке, с круглым обветренным лицом и седоватой щетиной. Следом, с пассажирской стороны, вылез высокий парень, с длинными руками – этот кивнул мне коротко и отвернулся осматривать дом. А из-за кузова выскочил третий, помладше, рыжий, конопатый, и сразу заулыбался во весь рот.
– Геннадий? – Пётр Иванович протянул широкую ладонь, жёсткую, как наждак. – Жилин. Это Андрей, старшой. – Высокий снова кивнул. – А это Денис, младший. Балабол, но руки золотые.
– Очень приятно. – Я пожал руки всем троим.
Интерфейс пробежался по ним и выдал спокойную, ровную картину. У отца – плотный устойчивый коричнево-золотой фон, как у дуба, основательный. У Андрея – приглушённый ровный, человек в себе. У Дениса – лёгкий, играющий, с золотистыми искрами. Никакой лжи, никакого желания меня обуть. Мастеровые люди, пришедшие делать работу.
– Ну, показывай свои сени, – сказал Жилин. – Пока совсем не стемнело, гляну хоть вчерне.
Денис вытащил из кабины фонарь, мощный, аккумуляторный, и приставную лестницу. Пётр Иванович, кряхтя, но ловко полез наверх. Я придерживал лестницу снизу. Андрей с фонарём подсвечивал. Жилин потоптался по скату над сенями, постучал кулаком по шиферу, поддел ломиком край, цокнул языком.
– Шифер-то ещё постоял бы пару лет, не гнилой. – Голос сверху звучал глухо. – А вот обрешётка под ним – труха. Вон, гляди. – Он отковырнул кусок, посыпалась тёмная труха. – Сгнила к чёртовой матери. И стропилину одну менять надо, повело её, видишь, как горбом пошла? Вода годами текла, она и поплыла.
– Менять так менять, – сказал я. – Делайте как надо.
Жилин спустился, отряхнул колени.
– Значит, так. – Он достал из кармана огрызок карандаша, оторвал кусок картона от какой-то коробки в кузове, пристроил по диагонали на капот «Газели». Денис подсветил фонарём. – Снимаем шифер. Обрешётку под сенями всю долой, новую кладём. Стропилину одну меняем, остальные обработаем, они живые. Гидроизоляцию под низ. Сверху – металлочерепицу, в цвет основной крыше подберём, зелёную. Конёк новый. И водосток на одну сторону, чтоб с сеней тебе на голову не лило, когда выходишь.
Карандаш бегал по картону, выписывая цифры. Я смотрел через плечо. Считал он быстро, без накруток, видно было сразу – металл по реальной цене, работа по дням, ничего лишнего не приписано.
Сумма вышла разумная. Честная сумма. Я бы и за дороже не моргнул, но цеплять человека, когда он считает по совести, – последнее дело.
– Годится, – сказал я. – Без торга. Когда начнёте?
– Завтра с утра. – Жилин убрал карандаш. – Сейчас в Тулу, я уж знакомому звякнул, он базу откроет, металл и доску загрузим вечером. К восьми будем тут с материалом. За день основное сделаем, на второй – водосток, конёк, доводка. К обеду послезавтра уедем, и забудешь, что текло.
Он уже на ходу набирал кому-то – видимо, тому самому знакомому с базы, – договаривался про металл, про доску, про то, чтоб «зелёнку под старую крышу подобрали, как в прошлый раз у Михалыча». Деловой, спокойный.
Они погрузили лестницу обратно, Денис на прощание потрепал Маркиза, который тут же на него зашипел из принципа, и «Газель», рыкнув, покатилась в сгущающуюся темноту.
Я постоял, посмотрел им вслед. Хорошие мужики. Палыч плохих бы не посоветовал.
* * *
В доме было тепло, печь дышала ровным жаром, на сковороде доходили котлеты. Бабушка хлопотала у плиты, гремела ухватом, отмахивалась от моих попыток помочь.
– Сиди уж, помощник. Намотался за день, я по тебе вижу.
Котлеты с печеной картошкой были – объедение. Хрустящие, золотистые, прожаренные так, что пальчики оближешь. Я просто ел и хвалил.
– Вкусно, бабуль. Очень.
– Ешь, ешь. – Она подкладывала мне ещё. – Худой стал. На тебя глядеть больно.
Мы пили чай с её пирожками, с малиновым вареньем – не Людиным, своим, бабушкиным, из погреба. Она рассказывала деревенские новости. Что у Вали-соседки совсем разыгрался артрит, к перемене погоды стонет. Что Маркиз на той неделе притащил в дом полёвку и положил ей в тапок, паразит рыжий, гордился. Что Корниловы корову продали, тяжело стало держать.
Я слушал, кивал, иногда вставлял слово. Интерфейс молчал – рядом с бабушкой, в этом тёплом золоте, он будто сворачивался клубком и засыпал, как кот. И мне было хорошо. По-настоящему, без всякой задней мысли, просто хорошо.
– На печи спать будешь, – объявила бабушка, убирая со стола. – Я перину просушила днём, на солнышке. Тёплая будет, мягкая.
– Перина – это хорошо, – сказал я искренне.
И это правда было хорошо – на бабушкиной печи, на просушенной перине, под тихое тиканье ходиков, я, наверное, отрублюсь, как младенец.
Перед сном бабушка устроилась в новом плетёном кресле-качалке у окна, накинула на плечи шаль. Я подошёл к колонке.
– Алиса, включи бабушке сериал. Который вчера смотрели.
– Включаю, – бодро отозвалась колонка, и на телевизоре, к которому я подцепил Алису, замелькали кадры. Какой-то старый бразильский сериал, с бесконечными страстями, знойными красавцами и роковыми красавицами, дублированный голосами из девяностых. Бабушка следила за интригой с живейшим участием, охала, комментировала.
– Вот же стерва эта Лаура, – приговаривала она. – Гляди, чего удумала.
– Ага, та еще, – соглашался я, хотя половины не понимал.
Маркиз запрыгнул ей на колени, свернулся, заурчал. Бабушка качалась, гладила кота, смотрела свою Лауру, и золото её ауры заполняло всю горницу мягким ровным светом. Я сидел рядом на лавке, привалившись спиной к тёплой печной стенке, и чувствовал, как из меня по капле уходит весь накопленный за недели груз. Каспарян, Иван, три кольца наблюдения, флешки, письма из Катманду – всё это осталось там, в другой жизни, за сто с лишним километров отсюда.
А здесь была печь, перина, котлеты, кот и бабушка в кресле-качалке.
Серию мы досмотрели до конца. Лаура в очередной раз кого-то перехитрила, бабушка осталась довольна. Я выключил телевизор, помог ей подняться.
– Ну, спать. – Она зевнула, прикрыв рот сухонькой ладошкой. – Завтра рано вставать, мужики к восьми обещались. Я блинов напеку.
– Не хлопочи, бабуль.
– Да какие хлопоты, скажешь такое. – Она покачала головой. – Мужикам работать, их кормить надо. И тебе тоже. Лезь на печь, родной. Спи.
Я забрался на печь. Перина и впрямь оказалась тёплой, мягкой, пахла солнцем и чем-то домашним, невыразимо знакомым из самого детства. Я вытянулся и закрыл глаза.
Внизу шуршала бабушка, что-то прибирала, тушила свет. Ходики тикали ровно. Маркиз устроился где-то в ногах, тёплым тяжёлым комком.
Я отрубился, как и обещал себе. Без снов и без кошмаров. Просто уснул.
