Текст книги "Таксист из Forbes 5 (СИ)"
Автор книги: Ник Тарасов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)
Глава 15
Проснулся я сам. Без будильника, без дяди-Колиной ночной программы за стенкой, без замёрзших пяток. Просто открыл глаза и понял, что выспался так, как, по-моему, не высыпался ни разу за всю прошлую жизнь – ни в пентхаусе, ни на вилле, ни в номере за тысячу евро в сутки с видом на океан.
Печь подо мной держала ровное тепло. Перина пахла солнцем и чем-то из самого донышка детства, которого у меня в этом теле и не было. Ходики тикали. В ногах тяжёлым тёплым комком лежал Маркиз и делал вид, что он тут хозяин всего, включая меня.
Я полежал минуту, прислушиваясь к себе. Голова была чистая. Пустая в хорошем смысле – без списка дел, без раскладов. До чего же это было непривычно.
Снизу слегка гремело. Бабушка уже хлопотала у плиты, и по дому плыл запах, от которого тело Гены проснулось окончательно и требовало еды немедленно.
– Бабуль, ты чего в такую рань.
– А кто рано встаёт, тому Бог подаёт. – Она обернулась, в руках половник. – Спускайся, родной. Блины стынут.
Я слез с печи, согнал с лица остатки сна, плеснул на него холодной воды из рукомойника. Маркиз спрыгнул следом, потянулся, зевнул во всю свою рыжую морду и пошёл к миске – проверять, не обворовали ли его за ночь.
Блины бабушка пекла тонкие, кружевные, с дырочками. Стопка на тарелке росла, она макала гусиное перо в плошку с растопленным маслом и смазывала каждый, и от этого они блестели. На столе уже стояли сметана, мёд, банка варенья.
Я сел, придвинул тарелку. Свернул первый блин, макнул в сметану.
– М-м. Бабуль. Вкуснотища-то какая!
– Ешь, ешь. Чего там мычать. – Но я видел, как ей приятно. Золото в ауре потеплело на полтона.
Я ел и хвалил, и это была чистая правда, без капли вежливости. В прошлой жизни мне готовили повара, которых переманивали из мишленовских ресторанов. Ни один из них не делал ничего, что встало бы рядом с этими блинами на старой чугунной сковородке. Я бы им всем объяснил, в чём дело, но они бы не поняли. Тут секрет был не в технике.
Только я свернул третий блин, как с улицы донеслось рычание мотора.
– Это мужики, бабуль. – Я глянул в окошко. – Рано. Молодцы.
– Так накормить их с дороги, – встрепенулась она. – Чаю хоть налить.
– Бабуль, они работать приехали, не чаёвничать. Покормишь в обед.
Я закинул в рот последний блин, хлебнул чаю и вышел во двор.
* * *
Тёмно-синяя «Газель» с прицепом стояла у калитки, и Денис уже откидывал борт. На прицепе, аккуратно проложенные между листами картоном, лежали пачки металлочерепицы – зелёные, в цвет основной крыши, как Жилин и обещал. Рядом доска для обрешётки, рулоны гидроизоляции, какие-то коробки с саморезами и доборными планками.
– Здорово, Геннадий. – Пётр Иванович пожал мне руку. – Не разбудили?
– Утро доброе! Нет, уже за столом сидел. Блины ел.
– О, это правильно. – Он одобрительно кивнул. – С блинов день начинать – день добрый будет.
Разгружали вчетвером. Я не лез в их работу. Знал своё место – принеси, подай, подержи, отойди не мешай. На правах руки, а не головы. Когда Пётр Иванович полез на крышу разбирать старый шифер, я подавал ему снизу гвоздодёр, потом принимал отбитые листы и складывал в сторонке, аккуратно, чтоб потом увезти. Он пару раз глянул на меня сверху, но ничего не сказал. Только кивнул сам себе. И этот его молчаливый кивок я прочитал без всякого интерфейса: хозяин, а не выпендривается, делает что говорят, под руку не лезет.
Интерфейс, кстати, дремал почти весь день. Трое мужиков работали слаженно, без склок, без скрытого раздражения, и фон от них шёл ровный, рабочий. Подсвечивать было нечего. Это меня устраивало – голова отдыхала.
К полудню старый шифер был снят весь, обрешётка над сенями ободрана до стропил, и Андрей с Денисом начали набивать новую доску. Стучали молотки, визжала Денисова ножовка, пахло свежим деревом.
И тут на крыльцо вышла бабушка.
– Мужики! Обедать!
В руках у неё был ухват, а на ухвате – здоровенный закопчённый чугунок, который она тащила из печи, маленькая, сухонькая, а упёртая. Я метнулся, перехватил.
– Бабуль, ну ты что, тяжело же.
– Неси на стол, помощник, – отмахнулась она, показывая на старый сколоченный стол на крыльце. – И хлеб порежь.
* * *
Обедали на улице. Бабушка вынесла большую буханку чёрного, пузатую, ноздреватую, и я нарезал её толстыми ломтями. Чугунок исходил паром. Щи. Густые, наваристые, томлёные в печи с самого утра, пока мы возились с крышей.
Жилины расселись на ступеньках, на принесённой из сеней лавке. Денис разложил ложки. Пётр Иванович дождался, пока бабушка нальёт всем, и сказал серьёзно, без балагурства:
– Спасибо, хозяйка. Уважили.
– Да на здоровье, кушайте. – Бабушка стояла в дверях, подперев щёку, наблюдая за нами.
Я зачерпнул, попробовал. И на секунду закрыл глаза.
Блин. Вот как так? Капуста, картошка, кусок мяса, морковка – простейший набор, который в любом ресторане я бы и в меню не глянул. А тут – то самое, ради чего, наверное, и стоит жить. Кислинка квашеной капусты, мягкая разварившаяся картошка, мясо, которое отходило от кости само и дух печного дымка во всём этом. Щи, которые томились в чугунке часами, а не варились двадцать минут на газу. Разница как между гитарой вживую и рингтоном.
– Хороши щи, – выдал Денис, утирая лоб. – Мама так не варит, ты извини, бать.
– А ты матери не говори, – хмыкнул Пётр Иванович. – Печь нужна. На плите такого не сделаешь.
Андрей молча протянул бабушке опустевшую миску. И я следом. И Денис. И сам Пётр Иванович, крякнув, потянулся за добавкой. Бабушка сияла – каждый съел по второй, и для неё это было высшей наградой, лучше любого «спасибо». Чугунок мы выскребли подчистую.
– Вот это я понимаю, – сказал Жилин, отваливаясь к перилам. – Поел – и жить хочется. Спасибо, мать. Полчасика посидим, и дальше полезем.
Я собирал миски, когда у калитки нарисовалась знакомая фигура в розовом.
Люда.
В руках банка с чем-то оранжевым, на лице – выражение глубокой случайности. Мол, шла себе мимо, по своим важным деревенским делам, и совершенно неожиданно для себя оказалась у этой конкретной калитки.
– Ой, а у вас тут гости, – пропела она, всплеснув свободной рукой. – А я мимо шла. Думаю, дай гляну, чего это у Зинаиды Павловны Газель стоит. А тут вон оно что – крышу делают!
Интерфейс лениво открыл глаз. У Люды по янтарю шла знакомая лимонная рябь – врала про «мимо шла», конечно, – а поверх всего колыхалась густая розовая пена. Интерес. Прицельный, охотничий. Она уже сканировала мужиков на крыльце быстрым взглядом.
– Это вам, абрикосовое, прошлогоднее, – сунула она мне банку. – Сама варила.
– Спасибо, Люд.
Розовая пена качнулась в сторону Жилиных. Прошлась по Петру Ивановичу – нет, женат, обручалка на пальце, мимо. По Денису – слишком молодой, конопатый пацан, тоже мимо. По Андрею – этот замкнутый, в себе, на контакт не идёт, глаз не поднял. И пена, не найдя добычи, развернулась обратно ко мне.
Ну вот. Опять двадцать пять.
– Гена, а ты надолго тут? – Она поправила волосы. – А то я думала…
– Люд. – Я поставил банку на перила. – Отойдём на минуту. Разговор есть.
Розовая пена удивлённо колыхнулась. Я отвёл её к забору, подальше от крыльца, где Жилины благодушно дотягивали свой получасовой отдых.
– Серьёзный разговор, – сказал я тихо. – Послушай внимательно. Без шуток.
– Ой, а чё такое-то? Ты прям весь серьезный такой. – Кокетство ещё держалось, но в ауре уже что-то дрогнуло.
– Люда, то, что я скажу – важно. Отнесись к этому серьезно.
– Да что случилось-то, Гена?
– Если к тебе кто-то будет подходить. Здесь, в Дубках, или в городе, неважно где. Чужие люди и будут спрашивать про меня или про бабушку – ты про нас ничего не говоришь. Ни одного слова. Ты нас не знаешь. И главное – сразу звонишь мне.
Люда хохотнула, но как-то неуверенно.
– Да ты что, Ген, шпионские игры какие. Что я тебе, разведчица?
Я не улыбнулся. Смотрел ей прямо в глаза, держал взгляд. И розовая пена погасла. Просто схлопнулась, как лопнувший пузырь. А по краю ауры пополз грязно-жёлтый цвет. Смятение. И ещё, в самом низу, тонкая нитка чего-то похожего на испуг.
И я понял. Ясно, как днём. К ней уже подходили. И она уже что-то говорила.
– Люд, – сказал я мягче. – Это правда важно. Я не пугаю. Просто будь внимательна. И если что – звони. В любое время.
– Ну… ладно, – пробормотала она. От прежней бойкости не осталось ничего. – Я пойду, Ген. Дела.
И ушла. Быстро, без обычного своего разворота на каблуках. А я остался стоять у забора с нехорошим осадком внутри.
Кто-то уже был здесь. И спрашивал.
* * *
Жилины доработали до семи. К вечеру половина крыши над сенями была закрыта новой металлочерепицей, зелёной, ровной, и она тускло отсвечивала в закатном солнце. Пётр Иванович спустился, отряхнул колени, оглядел сделанное.
– Завтра к обеду закончим, наверное. Ну или к вечеру точно. Водосток, конёк, доводка. – Он вытер лоб тыльной стороной ладони. – Утром, к восьми будем.
– Договорились. Спасибо, мужики.
Они погрузили инструмент, Денис на прощание попытался погладить Маркиза и был зашипён из принципа, и «Газель» укатила в синеющие сумерки.
Я остался с бабушкой.
Посуду после ужина я мыл сам, несмотря на её протесты.
– Геночка, ну негоже мужику у таза стоять. Дай я.
– Сиди, бабуль. Я быстро.
– Вот ить упрямый. – Но она села. В кресло-качалку у окна, накинула шаль. Маркиз тут же запрыгнул к ней на колени, утрамбовался и заурчал.
Я тёр тарелки и слушал, как она командует колонкой.
– Алиса. Погоду скажи.
– Завтра в Дубках облачно с прояснениями, плюс восемь градусов, – бодро отозвалась колонка.
– О, тепло-то как. – Бабушка покивала.
Я слушал краем уха и отмечал про себя: с Алисой она управлялась увереннее, чем с телевизионным пультом, который до сих пор берегла в полиэтилене. Пульт её пугал – кнопок много, нажмёшь не ту, всё пропадёт. А с колонкой просто разговаривала, как с живой. И «толковая девка» слушалась.
– Алиса хоть отвечает, – сказала бабушка, будто прочитав мои мысли. – А телевизор молчит и моргает.
* * *
Ужинали поздно. Варёная картошка с укропом, тушённое в печи мясо, солёный огурец из бочки. Чай с Людиным абрикосовым вареньем – оно, надо отдать должное, было неплохое, в меру сладкое, с тонкими дольками.
Бабушка ела мало, всё больше подкладывала мне. Потом отставила чашку, помолчала, глядя в тёмное окно, и спросила осторожно, будто пробуя ногой лёд:
– Геночка. А ты сейчас как – один живёшь?
Я отложил вилку.
– Один, бабуль. Но у меня есть женщина. Серьёзная. Хорошая.
– Это хорошо. – Она кивнула, и по лицу разошлась тёплая морщинистая улыбка. – Это правильно. Мужик без женщины – половина мужика, я всегда так говорила.
И замолчала.
Я смотрел на неё и видел интерфейсом, как в ровном золоте её ауры протянулась тонкая голубая нить. Тревога. Лёгкая, но настоящая. Она хотела спросить что-то ещё. Я чувствовал, как вопрос крутится у неё на языке, подбирается к губам – и не решается.
Я не стал подталкивать. Рано. Пусть сама, когда захочет. Если захочет.
Мы молчали. Долго. Минут пять, наверное. Тикали ходики. На колонке тихо бубнило радио – какая-то старая песня, я не вслушивался. Маркиз перебрался к печи и устроился там.
И в этой тишине меня вдруг догнала простая мысль. Гена Петров и Макс Викторов – два совершенно разных человека, из разных миров, с разными жизнями. А одна общая черта у них всё-таки была. Оба плохо умели вот так – сидеть с близким человеком в тишине и не дёргаться. У Гены не было близких, кроме сгоревшего друга Лёхи. У Макса близкие были, но Макс вечно куда-то спешил, что-то решал, кому-то звонил, и в тишине ему всегда было неуютно, тянуло заполнить её делом. А сейчас я сидел, молчал вместе с бабушкой – и это молчание не давило. Оно было тёплое.
– Ну, спать, – сказала наконец бабушка, и нить тревоги в её ауре растворилась, ушла обратно вглубь. – Завтра опять рано вставать.
– Полез я на печь, тогда.
– Лезь, родной.
Я забрался на печь, вытянулся. Перина приняла, обняла теплом. Маркиз через минуту примостился в ногах. Я достал телефон – сеть ловила уверенно.
Написал Лере: «Привет. Ты как?»
Ответ прилетел почти сразу: «Привет! Всё хорошо. У тебя как?»
Не спит, значит. Я подумал секунду и нажал вызов. Раз не спит – можно и голосом.
– Ты чего не спишь? – спросила она вместо «алло», и я услышал в голосе улыбку.
– Да вот, уже лежу. А ты чего?
– И я лежу. В кровати. – Пауза. – А ты где? На сеновале? – Это она съязвила, я по интонации понял.
– Не. – Я усмехнулся. – На сеновале пока холодно. Хотя заманчиво, не спорю. Я на печи. На перине.
– На печи? – Она тихо засмеялась. – Ух ты. По-настоящему? Как в сказке?
– По-настоящему. Тёплая, мягкая, пахнет солнцем. В ногах кот спит, рыжий, наглый. Внизу бабушка только улеглась.
– Я тоже так хочу, – сказала она, и в голосе было что-то такое тёплое, домашнее, что у меня внутри потеплело в ответ. – У меня тут подогрев пола, климат-контроль, всё умное. А ты на печи. И я тебе завидую, представляешь.
– А ты приезжай. Бабушка блинами накормит. Щами. У неё печь такая, что щи получаются – закачаешься.
– Серьёзно зовёшь?
– Серьёзно. Когда-нибудь. Сейчас тут крыша, мужики, грязь, стройка. А вот закончим – съездим.
Мы проговорили минут десять. Ни о чём и обо всём. Она рассказала, как её новая секретарша Маша сама попыталась поменять большую бутылку в кулер и уронила, та упала, лопнула и воду потом полчаса собирали. Я рассказал про щи, про то, как четыре мужика выскребли чугунок.
– Ладно, спи, – сказала наконец Лера. – Тебе завтра опять железо таскать.
– Ага. Подсобный рабочий из меня вышел отменный.
– Не сомневаюсь. Спокойной ночи, Гена.
– Спокойной, Лер.
Она помолчала секунду.
– Целую.
– И я.
Я положил телефон на печной приступок, сунул руку под тёплую перину и закрыл глаза. Внизу чем-то прошуршала бабушка, потом всё стихло. Ходики. Кот. Тепло.
Уснул я мгновенно. Без снов.
* * *
Жилины приехали в восемь. Минута в минуту, я как раз допивал чай. Пётр Иванович распределил работу коротко, по-командирски: Андрей с Денисом наверх, докрывать второй скат, сам он встал внизу у козел на резке листа, а я опять на подаче – таскал черепицу, доборные планки, держал, подавал саморезы.
Дело шло быстро. К обеду новая обрешётка стояла на всём скате, гидроизоляция была настелена внахлёст, и первая половина уже блестела зелёным металлом. Работали слаженно, без суеты. Денис наверху что-то напевал себе под нос, Андрей одёргивал его коротким «не части», Пётр Иванович внизу размеренно вёл специальными ножницами по металлу, и из-под лезвия летела мелкая блестящая стружка.
Бабушка время от времени выходила на крыльцо. Стояла, задрав голову, смотрела на крышу. Ничего не говорила. Но интерфейс показывал у неё ровный спокойный янтарь с тёплым золотым ободком по краю. Ей нравилось. Дом обновлялся, и это было хорошо.
На обед был грибной суп из сушенных грибов, чугунок опять выскребли – Пётр Иванович, утирая хлебом миску, аккуратно завёл разговор. По-мужицки, без зависти, просто из интереса.
– Слышь, Геннадий. А ты сам-то по какой части? Палыч говорил, сервис у тебя в Серпухове.
– Сервис. Автодиагностика, ремонт и вот, шиномонтаж теперь.
– Большой?
– Растёт. – Я не стал юлить, но и цифрами сыпать не собирался. – Команда четыре человека плюс пацан на подхвате. По записи работаем, чтоб люди в очереди не сидели. Камеры, оборудование нормальное завёл, сканеры.
– По записи – это правильно, – одобрил Жилин. – Мы вот тоже. Народ ценит, когда время его уважают. – Он помолчал, прожевал. – А оборудование, говоришь, серьёзное?
– Серьёзное. Чтоб клиенту не сказки рассказывать, а показывать по приборам, где у него что. Честно.
– Честно – это сейчас редкость. – Пётр Иванович отложил ложку, поглядел на меня внимательно. – Ты, Геннадий, мужик ровный. Я за два дня насмотрелся, как ты себя ведёшь. Не понтуешься, что хозяин, под руку не лезешь, работу уважаешь. Это видно сразу, такое не сыграешь. Мне нравится.
– Спасибо, Пётр Иванович.
– Да чего там. – Он крякнул, поднялся. – Ну, погнали. К вечеру закончим.
* * *
К четырём, когда второй скат был почти закрыт и оставался только конёк с водостоком, у калитки снова появилась Люда.
На этот раз с пирогами. Завёрнутыми в чистое полотенце, ещё тёплыми, с капустой.
– Это мальчикам, – объявила она, протягивая свёрток. – Работают, кушать надо.
Жилины пироги приняли с достоинством, поблагодарили, расселись на крыльце есть. Денис, когда Люда задержала на нём взгляд чуть дольше нужного, покраснел до конопушек и уткнулся в пирог. Я отметил, что розовой пены в Люде сегодня почти не было. Притухла. После вчерашнего разговора, видать.
Когда Жилины снова полезли наверх ставить конёк, Люда тихо подсела ко мне на ступеньку крыльца. Помолчала. Потом сказала, глядя в землю, не на меня:
– Гена. Я подумала. Про то, что ты вчера говорил.
Я не торопил. Смотрел на крышу, где Андрей с Денисом прихватывали саморезами коньковую планку. Ждал.
– Я на прошлой неделе к подруге ездила. – Голос у неё был непривычно ровный, без обычного щебета. – На автостанции. Там мужик подходил. Вежливый такой, в курточке, лет сорок. Не пьяный, не хам. Спрашивал про Зинаиду Павловну. Говорил, родственники её разыскивают, из Москвы, наследство какое-то или что. Я и сказала, что да, есть такая бабушка, в Дубках живёт, одна. Я ничего не хотела говорить, но он как-то так спрашивал, что-то говорил, что я потом все и рассказала.
Я держал лицо. Спокойно, без единого движения. Только внутри всё подобралось.
– Ещё про кого спрашивал? – спросил я ровно.
– Ну… – Люда замялась. – Ещё про внука. Я и сказала. Что внука давно не видела, но к ней Гена приезжает. Помогает, мол. И мне помогает, машину вон починил, теперь заводится с первого раза. – Она наконец подняла на меня глаза, испуганные. – А чё, нельзя было, да? Я ж не знала, Ген. Он вежливый был…
Интерфейс показывал у неё густой грязно-бурый стыд, по которому шли прожилки настоящего страха, и сквозь всё это – тонкая серебряная нить. Решимость рассказать. Несмотря на стыд, несмотря на страх. Пришла и рассказала.
И я понял, что недооценил Люду. Сильно недооценил. Я держал её за пустую деревенскую кокетку с банками варенья. А она вот пришла, переломила себя, призналась, что ляпнула лишнего чужому человеку – хотя могла бы и промолчать, и я бы никогда не узнал.
– Люд. – Я повернулся к ней. – Спасибо, что сказала. Правда. Это очень важно, что ты пришла и не смолчала.
– Так я ж напортачила… получается…
– Ты не знала. Теперь знаешь. – Я старался говорить мягко, но выделяя каждое слово. – Это серьёзные люди, Люд. И они нехорошие. Больше никаких разговоров с такими. Кто бы ни подошёл, как бы вежливо ни спрашивал – про бабушку, про меня, про кого угодно. Ты ничего не знаешь. И сразу мне звонишь. Хоть ночью.
Она кивнула. И впервые за всё время, что я её знал, на лице у неё не было ни капли кокетства. Просто испуганная женщина, которая поняла, что вляпалась во что-то большое.
– Хорошо, Гена. Я поняла. – Она встала, одёрнула ветровку. – Я пойду.
И ушла. Тихо.
По всей видимости, Иван перепроверял мою легенду. И в общем-то то, что сказала Люда, очень ровно ложилось на сказанное мною.
* * *
Жилины закончили к семи. Конёк встал, водосток смонтировали на одну сторону, чтоб с сеней не лило на голову выходящему. Новая металлочерепица блестела на закатном солнце ровным зелёным полотном, и старая крыша с новой теперь смотрелись единым целым – не подберёшь, где стык.
Бабушка вышла на крыльцо, задрала голову, посмотрела. И перекрестилась.
– Слава тебе господи. Красота-то какая. А то текло, я уж тазики подставляла.
– Теперь не потечёт, мать, – сказал Пётр Иванович. – Лет на тридцать забудьте.
Я помог мужикам собрать инструмент, убраться во дворе после ремонта, потом расплатился наличными, как договаривались. Отсчитал сумму Петру Ивановичу в широкую ладонь, он пересчитал спокойно, без жадности, кивнул. А сверху, сыновьям, я достал из машины две бутылки хорошего коньяка – припас в Серпухове, – и отдал Андрею с Денисом. И Людины пироги, что остались, сунул в кабину.
– Это лишнее, Геннадий, – нахмурился было Жилин.
– Не лишнее. По-человечески. Заработали.
– Ну, спасибо. – Он пожал мне руку. – Хороший ты мужик. Будет ещё работа – звони, не чужие теперь.
«Газель» рыкнула и покатилась по грунтовке в сгущающиеся сумерки. Я постоял, посмотрел вслед. Во дворе пахло свежим металлом, тёплой весенней землёй и тонким дымком из печной трубы.
– Пойдём, Геночка, – позвала бабушка с крыльца. – Я на стол собрала. Поешь по-человечески.
* * *
Ужинали при свете старой лампы под жёлтым абажуром. Картошка, мясо из печи, огурец, хлеб. Бабушка ела молча, и молчание это было какое-то другое, не такое как вчера. Гуще. Она что-то носила в себе весь вечер, я видел по ауре – янтарь беспокойно шёл волнами, то светлел, то притухал.
Потом отложила вилку. Посмотрела в стол. И сказала, не поднимая на меня глаз:
– Геночка. Я вот всё думаю.
Я отложил свою.
– О чём, бабуль?
Она помолчала. Подняла наконец глаза – выцветшие, голубые, и в них стояло что-то такое, от чего у меня внутри натянулось.
– Ты на Максимушку моего похож. – Голос у неё дрогнул. – Не лицом, нет. Лицо – Генино. А вот как сидишь. Как ложку держишь. Как смотришь, когда думаешь, – вот так, вбок, и бровь у тебя… Максимка точь-в-точь так. И слова. Карасей в сметане. Сериал тот. Цветы эти, гортензии. – Она сжала сухонькие руки в замок. – Я старая, Гена. Но я не выжила из ума. Я чую.
Вот оно.
Интерфейс показал мне, что внутри у неё не страх и не подозрение. Там была мольба. Она не допрашивала меня. Она просила. Просила разрешения не сходить с ума. Несколько месяцев, а то и больше, она складывала эти мелочи, эти проколы, и они не складывались ни во что нормальное, и она боялась, что у неё помутился рассудок. И вот решилась спросить. Чтобы либо я её разубедил, либо…
Я смотрел на неё и понимал, что вот сейчас, на этой кухне, под жёлтым абажуром, я приму, наверное, самое опасное решение за всё время в этом теле. Потому что я мог соврать. Опять что-нибудь про «Максимка рассказывал», про похожесть, про совпадения. И она бы сделала вид, что поверила, потому что хотела не сойти с ума. И продолжала бы мучиться.
А мог сказать правду. Безумную, невозможную правду, от которой любой нормальный человек либо вызвал бы санитаров, либо шарахнулся.
Но это была бабушка Зина. И врать ей дальше я не мог.
– Бабуль. – Я накрыл её сцепленные руки своей ладонью. – Я тебе кое-что расскажу. И понимаю, что это будет звучать… неправдоподобно. Как бред. Но я очень тебя прошу – выслушай до конца. И постарайся понять.
Она замерла. Потом медленно кивнула. И – я это видел – янтарь в её ауре не потемнел от страха, а наоборот, посветлел. До тёплого, ровного золота. Она была готова слушать. Чего бы я ни сказал.
Сухонькая ладонь повернулась под моей и сжала мне пальцы.
– Говори, родной. Я слушаю.
Я набрал воздуха.
